Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Новый Мир 2007, 5

Бумажный планер

стихи

Найман Анатолий Генрихович родился в Ленинграде в 1936 году. Поэт, прозаик, эссеист, переводчик. Живет в Москве. Постоянный автор “Нового мира”.

 

*        *

  *

                                                                                                Дмитрию Веденяпину.

Февральским днем серебряной Москвой
пройдись от Чистых до Библиотеки,
мимоидущим ритм внушая свой,
не чувствуя, в каком все это веке,
не зная — нет скамеек — где присесть
сообразить, на что это похоже,
лишь ощущая: что-то в этом есть
и — что важнее — нет чего-то тоже.
Не прошлого: как раз в домах на слом,
в социализме голубиной почты,
в румянце мглы — его полно. Но в нем
нет главного.
Нет будущего, вот что.

 

*        *

  *

Чем меньше в вещи частей, тем она прочней.
А чем прочней, тем больше в ней аксиомы.
Не начинай со мной разговор, чувачок, не смей,
мы ведь с тобой, мужик, алё, не знакомы.

То есть когда-то знакомились — что с того?
В дружбе клялись, говоришь, и делились хлебом?
С дури, дружок, от легкомыслия моего.
И твоего. В том бытии нелепом.

Молоды были, разогревали пыл
сердца, ложились костьми, лезли из кожи.
Ты — одна тысячная тех, кто меня дробил
на элементы, в пыль. И я тебя тоже.

*        *

  *

Нужно, чтоб было тошно.
Тут мы согласны, да?
Невынужденное — роскошно!
Изредка, иногда.

Нужно, хотя бы с горем
пополам, на Кольце
Бульварном пробраться в корень
ветл в терновом венце.

Но неохота. Тошно.
Лучше игрой лица
выразить скоморошно
раскованность. Не до конца.

А на конец оставить
вздор болтовни — и в нем
несколько слов на память
вроде стишка в альбом.

И попрощаться. Сроком
на. И уже без слов
дернуть губами — током
невынужденных катастроф.

 

Певец

Он и телесно был инаков,
как мгла кулис, как призрак ливней.
И много ль имени Иаков
мощней есть в мире и надрывней?

Зерно булыжного настила
топтал он поступью поэта.
Уж не фамилией ли было,
я вдруг подумал, имя это?

Он погружал в гипноз поверий
анализом статьи журнальной.
Нектарам — вкус земных материй
предпочитал. Он был — нормальный.

Средь наших супесей и взвесей,
где есть теперь такая должность —
поэзия, позор профессий, —
родившись, он свершил оплошность.

И вот его не видно больше.
Слух — что страдал, сражен певучей
стрелой, и умер. Но ведь боль же
бессмертна... Боль, родник созвучий.

 

Пробуждение

 

1

Дышишь. Однако ни вдоха
не слышишь, ни выдоха. Тишь
после переполоха,
открывшего, что и не спишь,

и не проснулся, а таешь,
истаеваешь меж сном
и днем. А из мыслей та лишь
жива, что всю ночь на слом

строил, а думал, в видах
вечности. Стонешь “ох”
на вдохе и “ах” под выдох.
И двинулось: выдох! вдох!

Ритм двудольный. Молитва
противу сна, за день,
в котором дышат без ритма
вечно — снег и сирень.

Тающий — и облетающая.
И, воздух хватая, рот
шепчет в выдох: “Когда еще...” —
во вдох: “...этот день придет!”

 

2

Голубь дворовый облюбовал мой карниз,
жестью бренчит, как первые капли ливня, —
в шесть-то утра, и все громче, все директивней.
Кыш, оборванец, слетай. А слетев, обернись.

Что ты наделал! Где теперь мои сны?
Всплыл пузырьком я из них, а ведь канул камнем.
Или и ты, скудоумный, уверен, как Гамлет,
что нам и в вечность они перенесены?

Как мне в фальшокна пройти и сквозь войны-блиц,
после которых мысли и мышцы свежи?
Как примириться с жизнью — не во дворе же
среди рябящих луж и кричащих птиц?

Или ты это, чтобы спасти меня
от невозврата, — бьешься, тот самый голубь,
лапы кровавя и клюв — пробивая прорубь
в жести замедлившего из-за ненастья дня?

Ах, да не в этом дело: видь их, не видь,
снов не убудет, если и прав был Гамлет.
Смысл только в том, чтоб ты реял, летучий кораблик,
чтоб трепетал. И не будем судьбу гневить.

*        *

  *

Мне снился Славинский. Когда-то
еще он приснится, балда?
Дружили мы некогда. Даты
забылись. Не помню, когда.

Мы были как братья — он младший.
Притонов курительных пыль
на лик его ангельски падший
садилась, на киевский стиль.

Со мной он порвал. Рассердился
на жизнь. Не простил старшинства.
В английский туман превратился,
в короткую порцию сна.

В компании грез-беззаконниц
две тени, сморгнувшие слизь
с ресниц, в паутине бессонниц
увиделись и разошлись.

 

Бумажный планер

Вырвали все лист из тетради! Спасибо.
Вдоль вертикальной сложили оси пополам!
Сделали наискось слева и справа по сгибу!
Низ — фюзеляжу, крыльям — трапеции, в хлам —
срезанный хвост! Навалились на подоконник!
Настежь окно, наблюдая, как зайчик стекла
скачет, раскрыли! Пуск! И, любимица хроник
древних, стрела, покачнувшись, на цель поплыла.

Взмыла. Споткнулась, как будто в тенета попалась.
Вырвалась. Ринулась сызнова, вытянув клюв,
в нервный полет, из рывков состоящий и пауз.
Канула в тень, белизной оперенья сверкнув.
О, как жестоко! Мгновенья искусства как кратки!
Планер бумажный, на верхнем родясь этаже,
грянулся оземь, прекрасный. И с ним из тетрадки
несколько строчек. Которых не вспомнить уже.

 

Баллада

Видимое — скульптурно.
Невидимое — лишь раз
я видел. Видел, сколь трудно
невидимому средь нас.

Зимней полночью лунной
в немощи фонарей
за оградой чугунной
у забитых дверей —


голый гранитный цоколь
сделал внезапно вид,
будто со шпагой щеголь
юный на нем стоит.

Образ при этом множа,
он мне внушал, что граф
он, и, как тайный вельможа,
прятал свиток в рукав.

И клянусь — а за много ль
я на своем веку
статуй поклялся б? — Гоголь
это держал клюку.

Все равно, в каких видах
дылда ни представал,
стыл у дверей закрытых
лишь пустой пьедестал.

Не важно, что то был Питер,
в лунных чарах к тому ж,
где валтасарских литер
неизъяснима тушь.

Суть та, что, едва мы выйдем
за грань, как зрачков тюрьму
сменяет мир, что невидим.
Памятник наш всему!

 

*        *

  *

Что я не видел — это белые плиты
тротуаров арбатских и вдоль них по ручью
стаю бумажных корабликов в сопровожденье свиты
нервных капустниц. И неизвестно чью

рукопись, не переводов ли Джойса, Кафки и Пруста,
пущенную на флотилию, явно, что сгоряча,
я не читал. И чья это была капуста,
не представлял себе. Правда: в центре столицы — чья?

Там, где я жил, наклон был естественный к рекам
и искусственный к люкам и не текли ручьи,
огороды не вскапывались, время мерилось веком,
рукописи печатались — я наизусть знал, чьи.

Север был равен югу, переулок проспекту.
Если кто клялся, что некогда здесь проезжал “роллс-ройс”,
то в виде слова, без брызг. Значим был только некто,
а не кто-то. Каждый был Кафка, и Пруст, и Джойс.

Это меня и сделало не именем, а человеком,
грохот льдин понимавшим прежде звона ручья,
пепел июня прежде бабочек, — имяреком.
В схватке бумажного планера с парусником — ничья.

 

*        *

  *

Будь я кошка, о прилете птицы
знать бы дал мне легкий шорох крыльев
в миг, когда на землю та садится,
воздухом и небом опостылев:

тут замри, повремени и цапай
бывшую летунью и певунью,
без эффектных поз, а тихой сапой,
свойственной, не правда ли, июню, —

томному цветению, дремоте.
Две-три птички в день, а дней — умножь-ка.
Тут о малогабаритном флоте
речь, не меньше. Жаль, что я не кошка.

Попушил бы перышки-то резвым,
тайных баз лишил на мирных кровах.
Я бы спас Пёрл-Харбор, спас бы Дрезден
от бомбардировок их ковровых!

А и Трафальгар! А и Лепанто!
О, я б не был с ними Дон Кихотом!
Уж за то, что шляпу, шляпу франта,
мне они пометили пометом.

 

Нерв

Волноваться не надо. Нельзя
беспокойством препятствовать чуду
неожиданности — грозя
неизвестности. Я и не буду.
Неожиданное вне схем
может замыслом быть и итогом,
неизвестное может быть всем,
и изделием Бога, и Богом.

Только б справиться с трепетом губ,
с лихорадочным сладить румянцем,
в этот скит храбрецов, в этот клуб
отрешенных входя новобранцем.
Даже если и к лучшему все,
и бесспорно, и факт, что на пользу,
против истины прет естество,
как его ни стращай и ни бойся.

Что мне делать с любовью к земле?
Вообще — что мне делать с любовью
к дорогому? К дареному мне —
оказалось, на травлю и ловлю.
Чем унять мне душевный надлом,
когда в печке пылают поленья,
когда пыли, прибитой дождем,
теплоту не вдохнуть без волненья?


И напрасно. Все это не столь
совершенно и властно, чтоб зуду
поддаваться влеченья. Изволь
не встревать. Постараюсь, не буду.
Но хотя б за безродных, одних
в целом мире, лишенных объятья,
и за кровно и всяко родных
позаламывать руки мне дайте.

Жизнь-маневр исключает ущерб.
Жизнь-порыв не порука, что к звездам
донесет. Но пронзительней нерв,
нежли мудрость, — на то он и создан.
Постараюсь не нервничать. Жаль:
соль восторга и сладость обиды
хладнокровьем не смоешь. Печаль,
как всегда, неизбывна. Мы квиты.

 

Механизм фотографии

                                                Г. Р.

Крупнозернист, и прозрачен, и прост сирени
куст, и кремнист, и шелков, и духовит.
Вид ли насыщен столь, что магнитит зренье?
Зренья ли жгуч заряд, чтобы выдать вид?

Рыскает глаз, концентрируется, замирает,
весь напрягается, снова то мимо, то вкось
тычется, мечется — и замечает краем,
что в середине все, как хотел, сошлось.

И, отрезая от кадра дольку и ломтик,
вдруг заслоняет зрачок чечевицей стекл.
И, протыкая себя спицами оптик,
слепнет. И даже чувствует, что мокр и тепл

зрения скол. Окровавлен. А сколок вида
опустошен. Обескровлен. В заглохший сад
переиначен вульгарно. В чертеж Эвклида
школьный — смятый и выглаженный. В общем, снят.

Этот миг отчужденья света от глаза,
темени вспышка, невидимость красоты,
выброс энергии, для спрессовки алмаза
годной, и переводит на фотолисты

арку и мрамор стены, за которой мы жили
в день незапамятный. И меж колоннами куст,
столь же роскошный в гриме сегодняшней пыли.
Как же он свеж! Как он густ! Как воздушен! Как пуст!

 

Механизм романса

И снова как тогда: трагический пустяк —
недотканный ковер бессонницы. И снова
рыдает, как тогда, струна. И снова, как
тогда, не подобрать губам другого слова.

Казалось бы, простить. Но снова, как тогда,
ни лжи спасительной, ни горькой правде шанса
другого нет смахнуть с ресниц слезу стыда,
как только знойностью порывистой романса.

И снова, как тогда, добраться за пятак
из центра на метро в Коньково-Деревлево
не против Одиссей под парусом, но так,
чтоб вечером домой вернуться без улова.

И снова как тогда... И снова как тогда...
Бессмысленно твердит язык. А и не надо,
чтоб смысл. Когда, как смысл, в беспамятстве тверда
грамматика сама лирического лада.

 

Моментальное фото

                                                На снимке слева направо: ...d..., ...y..., ...r…

Все лето — в одном колоске
несжатом. Как царь без эскорта.
Как буква на классной доске,
одна со вчера недостерта.

Ну сколько — ну лет пятьдесят
пройдет после снимка со вспышкой
канканивших трех поросят,
еще не знакомых с одышкой.

Их щелкал не я — я их знал
и, значит, их выследить, петель
не делая мертвых в астрал,
могу, ключевой несвидетель.

Вся магия камер, смарагд,
проткнувший оптическим щупом
эпоху, вернет только факт —
я время само возвращу вам.

С ним, тающим, дело труба:
на дни столь жестока облава,
что замерли в па-де-труа
с Иосифом Миша и Слава.

Лет сто, и останется три
штриха, три травинки, три рашен —
с подсветкой моей изнутри
и всех, кому магний не страшен.

Версия для печати