Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Новый Мир 2007, 5

Сквозняк иного мира

стихи

Кекова Светлана Васильевна родилась на Сахалине. По образованию филолог. Автор нескольких поэтических книг. Стихи Светланы Кековой переводились на многие европейские языки. Лауреат нескольких литературных премий. Живет в Саратове.

Два дома

 

1

Ты смотришь на знакомые дома.
Они уже не те, что были прежде,
и кажется — они, как облака,
во времени меняют очертанья.

Вот дом призренья Тита-чудотворца.
Какою-то волной незримой смыты
с него кресты, и лишь один остался
нетронутым.
Я часто здесь стою
на оживленном пыльном перекрестке.

А это — дом, где я жила когда-то.
Напротив дома — сквер, а в сквере — Ангел,
незримо ждущий Страшного Суда.
Шумят листвою пыльной тополя —
они стоят на месте стен церковных,
а купол неба чист, и там, где был алтарь,
сидит ребенок и в песке играет.


2

Дом на Ильинской площади оброс
косматой шубой времени. Вопрос.
Ответ. Опять вопрос неслышный.
Сейчас стоит каштан осенне-пышный
у входа в арку, где когда-то я
училась видеть щели бытия
и ощущать сквозняк иного мира.
Стоит, как прежде, у подъезда лира:
сквозь ливень струн заржавленных видна
исписанная часть стены кирпичной,
и я впервые с мукой непривычной
пытаюсь вникнуть в эти письмена.

Здесь — руны и вульгарная латынь,
иврит и вязь славянского глагола,
скупой язык Аида и шеола,
загадочные знаки Ян и Инь.

Да, этот дом являет мне пример
смешенья рас, кровей и чуждых вер,
и прыгает нарядная сорока,
как будто измеряя пыльный сквер,
где был когда-то храм Ильи Пророка…

 

*        *

  *

Увянуть могли бы две розы в руке —
да льдистые глыбы плывут по реке.

На них я читаю судьбы письмена:
блестит запятая, как чья-то вина,

дрожит многоточья рассыпанный мак,
о чем-то кричит восклицательный знак.

Но, знаки иные в груди затая,
не знаю вины я страшней, чем моя.

Последней из пленниц я шла под венец,
и плакал младенец, звенел бубенец,

а нож деревянный лежал на столе,
как меч-кладенец в каменистой земле.

Кто сможет лихого врага побороть —
рассечь и рассеять словесную плоть

и свадебной ночью на теле стиха
слова уничтожить, как язвы греха?

*        *

  *

 

1

Покинул тело дух-изменник —
и молча нюхает эфир
египетский первосвященник,
носящий на груди сапфир.

Стоит скала, как Ниобея,
песок хрустит и шелестит,
и перстень в виде скарабея
на пальце воина блестит.

Он, жалкий раб им данной клятвы,
телесный чувствует ущерб,
и приближает время жатвы
луна, похожая на серп.


Есть в каждом теле воды Леты,
но ты, душа моя, забудь,
что голубые амулеты
мне нужно положить на грудь.

И, прозревая в небе чистом
светил невидимую связь,
ты лучше трезвым аметистом
чело горячее укрась.


2

И поцелуй четырехкратный,
и вздох прощанья мне знаком,
и безнадежный привкус мятный
под онемевшим языком.

Уже не будет сердце биться
в земле прозрачной, как слюда…
Но как, скажи мне, пробудиться
за час до Страшного Суда?

 

Страшная месть

Станиславу Минакову.

1

— Никого не помилую,
только слезы утру… —
Гоголь с паном Данилою
тихо плыл по Днепру.

Волны серы, как олово.
Спят в земле мертвецы,
молодецкие головы
опустили гребцы.

— Кто не спит, тот спасается,
Плоть приемля и Кровь.
Украина, красавица,
соболиная бровь.

— Ни приветом, ни ласкою
не разбудишь меня,
только сталью дамасскою,
вольным храпом коня…


2

Стражу к городу вывели,
в хлев загнали овец.
Спит в сиятельном Киеве
есаул Горобець.

С голубями и птахами
мчит его экипаж

в дом, где борется с ляхами
друг его Бурульбаш.

Полночь многоочитая
в храм идет на поклон,
чтоб уснуть под защитою
чудотворных икон.

Но не дремлют отдельные
мертвецов позвонки,
заведенья питейные,
казино и шинки,

синим светом подсвеченный
тот, чье имя — Никто,
и проказою меченный
вождь в заморском пальто.

Он танцует “цыганочку”
со страной на горбу,
дразнит мертвую панночку
в одиноком гробу.

И, не видя противника,
у Софийских ворот
Гоголь в облике схимника
на молитву встает.

 

*        *

  *

Выгорает трава на развалинах города,
где сапог голодранца и галстук дельца
по желанью огня превращаются в золото
и пылают у ног золотого тельца.

На развалинах кран возвышается башенный,
рядом с ним на одной из больших площадей,
словно идол, стоит истукан изукрашенный,
в чье железное чрево бросают детей.

Для последнего олуха — челюсти Молоха
и оркестр погребальный в долине Гинном…
Ночь взрывается залпом трамвайного сполоха
и поит меня черным вином.

 

*        *

  *

Ты выйди на плоский берег,
одежду держа в руках, —
в сетях ли трепещет жерех,
иль бьется кулик в силках,

иль пляшет воронье племя
в поникших ветвях ветлы —

да будут в любое время
одежды твои светлы.

Всяк знает земной обычай —
трава, воробей и волк,
и дерево — терем птичий,
и мох — лягушачий шелк.

Но ты не ищи причины,
чтоб выплыть на свет из мглы:
да будут и в час кончины
одежды твои светлы!

 

*        *

  *

Когда играют в домино
вороны у реки
и пьют лиловое вино
стрекозы и жуки,

в зеленых зарослях хвощей
скучает рыболов,
когда поэт, как царь Кащей,
дрожит над златом слов,

когда гуляют посолонь
две щуки с малышней,
когда —
                     куда с копытом конь,
туда и рак с клешней,

когда два карпа в унисон
остались на мели,
тогда ты видишь странный сон
о странном сне земли.

 

*        *

  *

То петел вскрикнет,
то филин ахнет,
то пламя вспыхнет,
то гром шарахнет.

То — как прореха
горит рубаха,
рождая эхо
былого страха.

То карп зеркальный
идет к запруде,
то свечкой сальной
клянутся люди.

Во мраке комнат
царит разлука,
и мир изогнут
подобьем лука,

и света струйки
звучат как арфа
в одной чешуйке
от шкуры карпа.

Версия для печати