Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Новый Мир 2007, 2

Иноформатная традиционалистка

Елена Исаева. Лифт как место для знакомства. Пьесы. М., “Эксмо”, 2006, 352 стр. (“Иной формат”).

Наташа. Ты представляешь! Сережка купил ей электрический чайник на свои собственные деньги! Как ты думаешь — это любовь?

Ляля. Я думаю, это чувство ответственности.

Елена Исаева, “Убей меня, любимая!”

Важный сдвиг в литературном процессе: в телефонных книжках российских издателей появились номера не только детективщиков и фантастов, но и драматургов. Издательство “КороваКниги” на свой страх и риск выпустило в серии “Поставить!” сборники Максима Курочкина, Василия Сигарева, Данилы Привалова, Юрия Клавдиева — и практически весь тираж разошелся. Почти одновременно крупнейшее российское издательство “Эксмо” по инициативе редактора Карины Халатовой опубликовало пять авторских драматургических сборников. Вспомним вышедшую в издательстве “Время” книгу текстов Ивана Вырыпаева, не оставим без внимания интерес к новым пьесам толстых литературных журналов — и картина станет окончательно ясной: драматургия понемногу расстается с ролью золушки, в которой прозябала все постсоветское время.

Не просто войти в мир актуального чтения, но, что еще сложнее, его покорить. Впрочем, эта задача — лишь одна из составляющих масштабной экспансии “новой драмы”. Театр, кинематограф, телевидение, публицистика — молодые драматурги “без комплексов” стремятся утвердить себя во всех этих сферах.

Елена Исаева в каком-то смысле олицетворяет в себе универсализм авторов “новой драмы”. Не бросая поэзии, она ушла в драматургию, успевая при этом писать сценарии телесериалов (кто кинет в нее за это камень, тот непременно заденет Дюма, Бальзака, Достоевского, зарабатывавших на жизнь “мылом” того времени — романами-фельетонами).

Исаева — поэт редкого дара: негромкого, но сильного, подкупающего простотой, на ее стихи “подсаживаются” даже люди, в принципе отрицающие способность современной поэзии к производству новых смыслов.

За империю за третью
Если можешь — помолись.
На античную трагедию
Не потянет наша жизнь.
Там у них слова высокие
И возвышенная страсть.
А у нас снега глубокие,
Чтобы выйти — и пропасть.

Женской поэзии после Сапфо были присущи две крайности: либо упорные претензии на мужскую роль и статус, либо самоуничижение на грани кликушества. Исаева всегда и везде ощущает себя просто как человек — но женского пола. Свойство крайне редкое — и необычайно подкупающее.

Вторая особенность исаевских стихов — отказ от интеллектуальных котурнов. Исаева не пытается каждой строкой и каждой буквой вытаскивать наружу тысячелетний хвост культурологических аллюзий и ассоциаций, чем нередко грешат ее собратья по цеху. Исаева — поэт глубоко личной и, в сущности, единственной темы.

Призвание мужчины — сделать женщину опытной, изменить ее. Для Елены Исаевой это столь же непререкаемо, как сотворение человека по образу и подобию Божию. Если Бог есть любовь, в созданном Им мире любовь должна быть главной и универсальной ценностью. И хотя доверчивость к жизни подчас оборачивается жестоким уроком обмана, все равно надо следовать этим путем — от незнания к про-свещению, про-низанности любовным светом, от неопытности — к новому опыту, к новому освоению межличностного, межчеловеческого пространства.

Мало кому из героев Исаевой-драматурга удается выдержать свое предназначение. Быть достойным его или хотя бы не умалять своей роли. Актер-премьер Сергей (“Убей меня, любимая!”) дарит возлюбленным надежду, заманивает и учит их сравнивать прежний опыт, прежних себя с нынешним состоянием любви, однако сам способен исключительно на спринтерские дистанции, непродолжительные встречи-эпизоды. Втягивает жену в свои наваждения-кошмары живущий двойной жизнью Виктор (“Лифт как место для знакомства”), но в финале пьесы ему проще совершить самоубийство, чем снова вернуться к той ситуации взаимной необходимости, которая когда-то соединила его и Нину. Даже трогательный Игоряшка (“Про мою маму и про меня”), много лет хранивший верность своей первой любви, так и не решается снова встретиться с ней. Не просто вспоминать издалека о детских чувствах и знаках внимания, а признать, что прежняя Катя осталась только в его снах и рассказах, а теперешней реальной женщине нужны не слова по телефону — присутствие рядом человека, который мог бы ее поддержать.

Гендерная несостоятельность разлита по нашей жизни, точно масляная пленка по поверхности воды на месте экологической катастрофы. Мужчины не верят любимым и не верят в себя, малахольны, малодушны, не выполняют обещаний и меняют принятые решения, непоследовательны и слабы. И все же женщины-героини в пьесах Исаевой прощают им эти изъяны — совокупно и каждый в отдельности. Не загадывая, чем обернется выданная индульгенция. Не осторожничая. Как говорит бесшабашная Люся из “Абрикосового рая”: “Разве можно думать, чем кончится, когда только начинается? <…> На вас любовь ведрами лить надо, а вы засыхаете”.

Сборник пьес Елены Исаевой “Лифт как место для знакомства” — не ведро, а целый водопад любви, неиссякаемый и щедрый источник добрых чувств. Для “новой драмы”, имеющей устойчивую репутацию рассерженного и зачастую — безжалостного искусства, такая настроенность на душевную терапию, пожалуй, может показаться чрезмерной. Но только для наблюдателя внешнего и холодного, не включенного в театральный “новодрамовский” процесс. В среде драматургов, объединенных словом “Любимовка”, Исаева столь же органична, как лирический мотив в саундтреке к лихо закрученному триллеру. Не случайно, что в серии книг, получившей в издательстве “Эксмо” технологически точное название “Иной формат”, пьесы Исаевой соседствуют с драматургией других лидеров “новой драмы”, среди которых — заклинатель времени Михаил Угаров, визионер Максим Курочкин, метафизики быта Дурненковы, Слава и Миша, и филологи-хулиганы Пресняковы, Олег и Владимир.

В чем “иноформатность”, необычность драматурга Исаевой? Из всего возможного пасьянса отношений между мужчинами и женщинами она выбирает только одну комбинацию под названием “любит — не любит”. Для изощренного в своем недоверии к простоте современного мира, казалось бы, слишком очевидная схема. Но то, что у других выглядело бы банальностью, Исаева безо всяких усилий превращает в притчу или в страницы интимного дневника.

Меняются картинки-воспоминания в пьесе “Про мою маму и про меня”.

Поглощены воспитанием чувств герои “Третьеклассника Алеши”.

В безупречно гармоничный, пусть и неизменно окрашенный грустью мир женского ожидания в пьесе “Лифт как место для знакомства” врывается обезображивающее его насилие.

Проживают сценарии будущих драм четверо друзей-врагов из “Абрикосового рая”.

Даже в “Dос.торе”, кажется, единственной пьесе в сборнике, где социальное заметно теснит уютно-домашнее начало исаевских пьес, возникает эта тема — теплота живой жизни, которую нужно зашить по разрыву, прооперировать, спасти. Ради чего? Через год вчерашний чудом (а больше — усилиями врача) выживший пациент возьмет кирпич и проломит череп опостылевшей жене. Но, как говорит Хирург, alter ego не только того провинциального врача, что рассказал Исаевой все эти истории, но и самого автора: “Я вижу только рану — субстрат, с которым работаю”.

Этот импульс долга — изначально мужской импульс. Во всяком случае, в патриархальных цивилизациях, ориентированных на жесткое распределение социально-половых ролей. Между тем мужчина-защитник, мужчина-спасатель — фигура какая-то не слишком нынешняя. Даже на фоне постоянства наших новостей, когда телевизионная картинка не может обойтись без людей в холодно-синей форме МЧС. Но можно быть спасателем по службе и губителем или просто тюфяком по жизни. Исаева знает: без любви, без постоянных душевных затрат на ту женщину, что доверилась тебе, мужчина теряет и внешний кураж, и внутреннюю уверенность в правильности своих решений.

“Мама. Из зала на сцену вдруг поднимется — красивый, ослепительно улыбающийся мужчина! Прямо к тебе! И это будет он — Сережка.

Лена. Ты ж сказала, что он станет толстым и лысым!

Мама. Это если он тебя не полюбит и не оценит, то обязательно станет толстым и лысым, а если прямо к тебе, прямо из зала, то обязательно красивым и ослепительным!”

Поиск Мужчины в “Третьекласснике Алеше” привел к парадоксальному, но очень точному результату. У пьесы есть две версии. Первая была опубликована в журнале “Современная драматургия” — во втором действии, спустя энное количество лет, героиня пьесы Оля впутывается в приключения в духе лермонтовской “Тамани”. Главным “контрабандистом” оказывается ее возмужавший друг детства.

Новая версия родилась, когда пьеса была поставлена в Театре.doc — под влиянием режиссера Исаева переписала второе действие. Героиня приезжает в сказочный южный город детства с сыном-третьеклассником и надеется отыскать там Алешу. Взрослая жизнь (описанная в других пьесах) успела изрядно поколебать уверенность Оли в мужчинах. Третьеклассник, когда-то трогательно влюбившийся в выпускницу школы, кажется ей воплощением мужского начала — единственным, кто эту роль выдержал до конца. Но когда ночью Олю подкашивает сильнейший сердечный приступ, она вдруг понимает, что рискует оставить сына сиротой. В ожидании “скорой”, которая так и не приедет, сын ведет себя мужественно, трогательно заботится о матери, не дает ей впасть в сон, за которым может последовать смерть, поднимает ей настроение. Оля дает зарок: если выздоровеет, она не станет искать мальчика из своего детства, пожертвует им ради сына... И — выздоравливает!

В каком-то смысле это и есть вывод из драматургических исканий Елены Исаевой и жизненных исканий современных женщин: единственным мужчиной, на которого может положиться героиня, оказывается сын — ребенок, не вышедший за рамки младшего школьного возраста. (Выйдет — и еще неизвестно, что будет...)

При внешней бесхитростности пьесы Елены Исаевой продуманы, как шахматные партии, где каждый ход имеет предысторию и получит продолжение, иногда роковое, иногда — счастливое. Пространственно-временные конструкции, на которые опирается действие, выстроены крепко и не без влияния кинематографа: много флешбэков, возвращающих героев на исходные позиции, когда веер возможных сценариев был еще целым, не истрепанным ни пошлостью адюльтеров, ни усталостью прожитых лет. Есть герои-маски — Фанни Каплан, Юдифь, Шарлотта Корде — не исторические лица, а наполовину обработанные поэзией, наполовину отшлифованные массовым сознанием образы, комментирующие то, что происходит на сцене, а при необходимости вносящие свою дозу непредсказуемости в интригу. Течение диалогов перебивается стихами, а “вербатимная” естественность речи вдруг обретает силу античной трагедии, когда преодоление судьбы превыше всех обстоятельств и даже смерть не может прервать круговорот вечного возвращения. К утраченным когда-то иллюзиям, к бывшей жене или к преферансу — в сущности, не все ли равно?

Много, много неожиданностей подстерегает читателей “Лифта как места для знакомства”. Но еще больше открытий ждет зрителей, которые (может и так случиться) не видели ни одного спектакля по пьесам Елены Исаевой. Исправить эту беду нетрудно: идите в Театр.doc, в афише которого и “Dос.тор”, и “Третьеклассник Алеша”, и “Про мою маму и про меня”. А не удастся — что ж, Исаеву ставят в Томске и Калининграде, в Нижнем Новгороде и Кирове. “Пьесы ее — помогающие, не в прикладном каком-то, боже упаси, смысле, а в самом высококачественном терапевтическом”, — написал в предисловии к сборнику театральный критик Григорий Заславский. Соединяя в одном тексте реальность и вымысел, лирику и проповедь, Елена Исаева среди ныне живущих драматургов была и остается самой большой мечтательницей, для которой даже “жесткач” становится поэзией, а боль всегда оставляет место спасению.

В Исаевой-драматурге поражает еще одна особенность. В большинстве пьес она твердо, почти вызывающе придерживается канонов драматургии, за незыблемостью которых прячется новизна высказывания. И в то же время Исаева тихо и незаметно стала пионером важнейшего современного жанра (или технологии) — вербатима.

Вербатим (лат.: verbatim — “дословно”) — метод создания пьес, а шире — текстов вообще на основе диктофонных интервью с представителями какой-то определенной социальной группы. Так получилось, что “пилотной” российской пьесой, созданной по этой технологии, стала драма Исаевой “Первый мужчина” (опубликована в № 11 за 2003 год журнала “Новый мир”, поставлена в Театре.doc). Особенности русского документального вербатима видны здесь предельно отчетливо: отсутствие заданной темы или конфликта (первоначально автор хотела собрать материал о девочках-старшеклассницах, а по ходу выяснилось, что многие пережили опыт инцеста с отцами); музыкально-тематический принцип построения пьесы вместо сюжетно-нарративного; отсутствие авторского вмешательства в речь персонажей; купирование и перемонтаж расшифрованных фрагментов как единственно допустимая форма работы с исходным текстом.

Спустя три года Исаева написала пьесу “Dос.тор”. Спектакль, поставленный одним из самых ярких молодых режиссеров Москвы Владимиром Панковым, открыл столичной публике возможности “саундрамы” — театрального представления, в котором главную роль играет не дословное воспроизведение текста, а его музыкально-ритмическое построение. Фактически в “Dос.торе” реализован доэсхиловский вариант древнегреческого синкретического жанра, объединяющего воедино текст, музыку, хореографию.

“Dос.тор” обозначил эволюцию Исаевой как драматурга, тяготевшего прежде к ясной, легко пересказываемой фабуле. История провинциального врача не сводится к нескольким иногда комическим, иногда трагичным эпизодам: бессмыслица и верность долгу оказываются родными сестрами, и то ли мир сужается до размеров захолустной больницы, то ли больничные реалии вырастают в символы — сразу и не разберешь. А финал (закольцованный с прологом пьесы) рисует новую, жесткую, грубую реальность, в которую входит женщина-автор, уставшая ждать прихода Мужчины:

“Женщина. Авитаминоз.

Мужчина. Зоб.

Женщина. Бронхит.

Мужчина. Тромбофлебит.

Женщина. Тиф.

Мужчина. Фурункулез.

Женщина. Загиб матки.

Мужчина. Ишемическая болезнь сердца.

Женщина. Ангина...

И так далее — до бесконечности играют в слова...

Мужчина неуверенным шагом выходит на авансцену.

Мужчина. Я, когда закончил институт, поехал по распределению в Калугу. И сослали меня в деревню такую, называется она Борятино. На границе с Брянской губернией, то есть это облученный после Чернобыля район. Сослали туда. Информации-то никакой не было. Врачи все оттуда разбежались. А у меня: институт заканчиваешь — год интернатуры. Врач-интерн. Ну то есть врач, но вроде как не совсем врач. Салага.

И такая замечательная была больничка. Там районный центр где-то дворов на тридцать крестьянских. Развалюшка. Я уехал, а у меня жена в это время как раз должна была рожать в Астрахани. А связи вообще никакой. Связь только по рации. Приехал туда, значит, по сугробам. По грудь — снега. Человек я южный, не привыкший к этому всему. Добрался до этой больницы, зашел в ординаторскую. Сидит мужик какой-то. Он потом оказался заместителем главного врача по лечебной работе. Он говорит…

Хирург. Ты кто?

Мужчина. Я говорю: └я хирург””.

Исаева — укротитель оксюморонов, мастер ожиданной непредсказуемости. Возможно, сейчас она стоит на пороге радикального обновления. И мы увидим ее новой, как всегда — неожиданной.

Алексей Зензинов, Владимир Забалуев.

Версия для печати