Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Новый Мир 2007, 1

Ломкий злак

стихи

Копылова Полина Алексеевна родилась в Ленинграде в 1976 году. Окончила Санкт-Петербургский институт кино и телевидения. Поэт, прозаик, переводчик и журналист. Автор романа “Летописи Святых земель” (СПб., “Азбука”, 1997) и многочисленных публикаций в журналах и газетах. С 2002 года живет в Хельсинки. В “Новом мире” публикуется впервые.

 

*    *

 *

Под колючей звездой
сколько волком ни стой,
вой не выйдет из пасти.
Только будет тянуться по брылям слюна
да топорщиться шкура — пора бы линять.
Тучи сизые застят
и звезду, и зарю. От темна до светла
и опять до темна белоснежная мгла
холку жесткую кроет.
Отверделое сердце нечасто стучит.
Не собьется — пусть даже во мглистой ночи
кто-то первым завоет.

 

*    *

 *

Жизнь мельчает, но катит степеннее, ток ее внятен
малым омутом, стрежнем ли, темной ли, светлой волной
под накидкой из лиственной тени и солнечных пятен,
под небесной ли простынью, облачным ли руном.

Эти воды поют однозвучно, едва свилеваты,
как ни падали навзничь с уступов, ни бились в камнях,
ни крушили препон рукотворных, ярясь и стеня.
И равны обретеньям несомые ими утраты.

 

*    *

 *

Как в прокуренных легких —
в душе черно от вестей.
Глотку саднит на вдохе,
а время быстрей, пестрей
пролетает обок сорочьей галдящей стаей.

Знаю, знаю —
пройдет и это, и то и я
перестану собою множить земную явь,
но во сне все буду хлебать натощак кофей,
косоротясь от новостей.

 

*    *

 *

Уносима темной рекой под свод
                                                  преисподних ворот,
я дышу туда-сюда через рот.
Я дышу, как дельфин, по памяти — а то беда:
темные волны укроют меня навсегда.

А так — на отмель однажды выбросит поплавком.
По песку пойму — в какой геенне, в круге каком,
потому что чем глубже, чем уже — тем тоньше песок.
Будто не мелкий — наимельчайший бес истолок.

Он и встретит — едва на ноготь от того песка:
хвост раздвоен, уд костян, персть плоска.
Будто мною же и придуман — дак и придуман мной.
Не то что вода за спиной.

А кому беса себе не выдумать, кому слабо —
тем реки молочные да любовь.

 

*    *

 *

Мне ходить по брусчатке, глаза отводя,
чтоб не сглазить случайно кого,
ощущая дрожащим стесненьем в грудях
сердцеядных трихин торжество.
Тоньше волоса, слюнки прозрачнее, но
и наитьем берут, и числом.
А вернее, какой-то невнятной виной,
мне вменяемой ночью и днем.

Сколько воздуха я ни заглатывай впрок,
все одно: надышаться — никак.
Проскользнув по гортани, сквозной холодок
прорастает в пустынный сквозняк,
выметающий соль из сердечных прорех,
так что в горле першит и свербит,
как от крепкой и давней обиды на всех:
ни простить, ни забыть, ни запить.

Разве если такой применить порошок,
что не надо шептать “мутабор”:
все нутро опростается, словно мешок,
изо всех воспалившихся пор,

извиваясь, полезет безглазая слизь,
за секунду совьется в комок —
хочешь — в склянке спиртуй, или выплесни в слив,
или — недругу в шти под шумок.

 

*    *

 *

Я замираю. Мой сон во сне
глубже и глубже — до самой сме…
Вьюги не слышу, не чую, как
по ветру клонится ломкий злак,
          служащий мне опорой.

Я застываю. Я льдышка, смерть
в нежной ее ипостаси, мне
просто не быть, ход моих времен
замер на полушаге, мертв
          и мир под моей опорой.

Свет расцветает. Его побег
нежит щекотно плевы век
тоненькою метелкой.
Всей своей статью долгой
          гнется моя опора.
           Мне вылетать скоро.

Версия для печати