Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Новый Мир 2006, 9

Между Блефуску и Лилипутией

Между Блефуску и Лилипутией

Протоиерей Георгий Эдельштейн. Записки сельского священника. М.,

Издательство РГГУ, 2005, 369 стр. (“История и память: очевидцы”).

Эта книга действительно начинается с “записок” — то есть автобиографических очерков, сдобренных социологическими размышлениями. Прочтя несколько страниц, вдруг ловишь себя на случайной и, в общем-то, легкомысленной аналогии, скорее даже ассоциации: “Записки сельского священника” — “Записки молодого врача” Михаила Булгакова. Созвучие заглавий, некоторое сходство сюжетных линий, перекличка некоторых эпизодов и, несмотря на совершенно разные жанры, — близость стиля, за которым — определенное мироощущение, характерный авторский взгляд на жизненную реальность.

Итак, книга начинается с того, что православный священник приезжает на свой первый приход — в деревне Коровино Белгородской области. На дворе — эпоха полетов в космос и прочих великих свершений сверхдержавы, которая для вящего могущества своего поставила над русскими батюшками “уполномоченных” — следить за приходской жизнью (чтобы не была слишком бурной) и специальные структуры КГБ — чтобы высшая иерархия Церкви неукоснительно следовала политике Коммунистической партии и советского государства. Автор пишет, что ему понадобилось 23 года, чтобы добиться рукоположения: он объездил разные епархии, но архиереи от его просьбы старательно уклонялись, опасаясь недовольства властей: во-первых, еврей (“неспокойные они люди”), во-вторых, из образованных, преподаватель вуза (пусть оставивший работу ради священства), а допускать таких в “духовное сословие” было крайне нежелательно.

Рукоположил его в конце концов владыка Хризостом, ныне митрополит Виленский и Литовский; он станет одним из персонажей книги и заочным собеседником автора — и, несмотря на чувство благодарности и признания его достоинств (в том числе честности: Хризостом единственный из наших иерархов, кто публично раскрыл факт своего сотрудничества с КГБ), автор с ним активно полемизирует. Итак, новорукоположенный священник, как и булгаковский герой-медик, попадает в мир, в общем-то, далекий от деревенской идиллии. Только вместо болезней и невежества — реалии советской сергианской “симфонии”: нищета приходов и бесправие верующего народа, беззаконие и лицемерие со стороны власти — как функционеров-атеистов, так и тех типов высшего духовенства, которые были выпестованы системой церковно-государственных отношений в СССР. Последние предстают на страницах книги во всей мощи своей типологии — то в живых сценах, то в официальных эпистолах: о. Георгий приводит выдержки из своей переписки с архиереями, достаточно выразительные. Иные из них управляют епархиями и ныне, так что книга не только мемуарная (серия “История и память”), но и остропублицистическая. Впрочем, дело ни в коем случае не в конкретных персонах, а в тех особенностях “руководства” церковью, которые были внедрены или сложились под влиянием контрольно-репрессивных органов коммунистического государства и остались, по мнению автора, неизменными. Таким образом, проблематика книги выходит за рамки периода, для которого характерны “уполномоченные” и Совет по делам религий при Совмине СССР. Проблематика книги, серьезной и очень темпераментной, сводится, по сути, к неизжитому наследию тоталитаризма в церковной жизни России.

Литературные же ассоциации, о которых говорилось выше, обоснованы, пожалуй (кроме символического подобия врач — священник), замечательной остротой писательского глаза протоиерея Георгия, подмечающего именно гротескные, почти что комично-инфернальные черты реальности. Впрочем, автор этим не увлекается и вновь и вновь переходит от булгаковской иронии к сарказму, от харaктерных зарисовок — к суровой канонической и экклесиологической дискуссии. Однако некоторые такие гротескные сцены весьма украшают книгу и одновременно “попадают в десятку”. Вот, например, автор разыскивает в Москве своего будущего архиерея — весьма ныне почитаемого в качестве богослова архиепископа Михаила (Мудьюгина). О. Георгий надеется найти его на экуменическом съезде в защиту мира, проходившем в Загорске (время действия — 1982 год). “Постой, они отзаседались, у них нынче экуменическое возлияние, они в └Арбате” Бахусу литургисать будут”, — надоумил о. Георгия один московский протоиерей. Описание экуменического банкета в “Арбате”, на который попадает автор, принятый за переводчика, — это в своем роде московская клерикальная воландиада, цветастая и карнавальная: “…Некто в сиреневом пытается убедить своего полуголого соседа в оранжевом закусить дивной фаршированной щукой или, на худой конец, хоть отведать заливного язычка с лимончиком. Чуть в стороне от стола митрополит в белом клобуке почтительно слушает, стоя у кресла, какую-то дамочку из посольских; она вся накрашенная-перекрашенная, в мини-юбке, потягивает длинную тонкую сигаретку <...> небрежно ножку на ножку закинула. <…> Раввин из хоральной синагоги тоже у стола, неужели все на таком банкете — кошер? Но он уже не ест, ковыряет в зубах и беседует. Надо думать, о коварных замыслах израильских сионистов против ООП. Столы кончаются, в закуточке сидят старообрядцы-беспоповцы. Кажется, они одни на роскошные столы даже не взглянули, но сюда, в корчму, зачем-то прибыли, закулисных режиссеров-постановщиков ослушаться не посмели...” Но прежде чем нарисовать эту живописную картину, автор “патетическими” мазками очерчивает исторический контекст происходящего: “В едином порыве сражаются за мир на планете все советские министерства и ведомства: Министерство обороны, КГБ, Московская Патриархия, ЦК КПСС. Борются в Москве и в Анголе, в Латинской Америке и Эфиопии, в ООН и Индокитае <…> Администрация ресторана постаралась, а церковные организаторы не поскупились на расходы: они ведь МИР НА ПЛАНЕТЕ И ЦЕРКОВЬ СПАСАЮТ. И они не просчитались: прозрачная розовая семга, севрюга горячего копчения и белужий бок первейшей свежести неоспоримо свидетельствуют перед всем миром о значительно возросшем материальном благосостоянии советского народа, построившего развитой социализм, о безграничной свободе совести в нашей стране и, само собой разумеется, способствуют оживлению межконфессиональных контактов”.

Спор о сергианстве идет давно, сначала в русском зарубежье, затем и у нас — с конца 80-х, когда в России начался религиозный подъем и переосмысление новейшей истории. В книге о. Георгия многие статьи датируются именно тем временем: некоторые даже успели напечататься в серии “Перестройка: гласность, демократия, социализм”. Тогда разрыв с сергианством связывался со следующими необходимыми шагами: покаянием иерархов, вещавших со святительских кафедр под диктовку Кремля и сотрудничавших с КГБ, а значит, “сдававших” собратий по вере; и канонизацией новомучеников и исповедников Российских, от безбожных властей пострадавших, о которых когда-то сам митрополит Сергий торжественно заявил, что они чужды Церкви и приняли достойное наказание за свое “политиканство”. Русская Православная Церковь Заграницей, в эти годы непримиримый обличитель Московской Патриархии, присовокупила к условиям воссоединения еще и требование выхода из экуменического движения. Экуменические сношения Московской Патриархии (в которых с жаром участвовал тот же архиепископ Михаил), конечно, могли быть возможны только с санкции властей, и власти в этих сношениях имели, несомненно, свой интерес. На экуменических форумах иерархи выполняли задания “партии и правительства”: во-первых, повышали престиж СССР как страны якобы открытой и, во-вторых, исполняли более деликатные поручения спецслужб — это известно из документов, раскрытых о. Глебом Якуниным. Этим и вызван сарказм о. Георгия в цитируемом выше пассаже. К тому же он противник безбрежного экуменизма, по его убеждению, унижающего достоинство Церкви (как Православной, так и Католической), и тем самым опровергает расхожий стереотип, связывающий в единый комплекс экуменизм, либерализм, новшества в богослужебной практике (в частности, использование русского языка) и еврейские корни наших церковных диссидентов. Один архиерей в переписке с о. Георгием все-таки не удержался, чтобы в пылу полемики не помянуть ему его еврейства: “Горе-батюшка все беды Русской Православной Церкви сводит к тому, что он служит на бедном приходе и ограничен в средствах, в то время когда на официальных приемах в Патриархии, куда его приглашают, хорошо кормят. Не стоило бы <...> если Вы считаете себя христианином, сводить все к такой мелочной бытовой проблематике. Не хлебом единым жив человек. А если Вам не хватает русского хлебушка, так у Вас в Израиле есть близкие родственники, занимающие высокие посты в Парламенте и Правительстве…” Вот такое обыкновенное рясофорное хамство… Гастрономическая ипостась сергианства действительно занимает особое место в книге — слишком контрастирует нищета сельских храмов, казна которых пополняется копеечками бабушек, с той пышностью, с которой, например, отметили 1000-летие крещения Руси, что о. Георгий считает никчемной показухой и безумным разорением Церкви.

Так вот, вопреки стереотипам, батюшка “с близкими родственниками в Израиле” с наибольшим почтением цитирует правоконсервативного почвенника Ивана Ильина, хотя “национально-патриотическое движение” клеймит как антихристианское, уподобляя его коммунистическому. В свою очередь новшества о. Георгия Кочеткова считает “безвкусными, порой даже вредными” (современный русский язык в богослужении для о. Георгия Эдельштейна — это “советский дичок”). К церковным реформаторам у него отношение особое. “Собираются конференции и симпозиумы, публикуются сотни статей, выходят книги за и против священников Георгия Кочеткова и Александра Борисова. Эти принципиальные разногласия напоминают мне непримиримую войну Лилипутии с государством Блефуску, спор остро- и тупоконечников. Священники Кочетков и Борисов такие же сергианцы, как их └консервативные оппоненты”. Прочитал почти все, что вышло из-под их пера, много раз слушал их, но не помню ни одного случая, когда они дерзнули бы сказать правду в глаза высокому начальству”. Да и сам конфликт, по убеждению о. Георгия, просто раздут, поскольку выгоден руководству Московской Патриархии.

Но с того времени, как были опубликованы первые написанные о. Георгием филиппики против сергианства, в Русской Православной Церкви кое-что изменилось и церковь все-таки продвинулась на пути преодоления наследия советского тоталитаризма: в Москве произошло прославление пострадавших от большевизма православных христиан, включая Царскую семью. Кроме того, как бы во исполнение условий Зарубежной Церкви, покинут Всемирный совет церквей и свернуты все экуменические сношения, по крайней мере на Западе.

Что же касается покаяния, то у защитников стратегии митрополита Сергия Страгородского оказались доводы, которые в нашем общественном контексте звучат уже достаточно убедительно: сергианство — это даже не вынужденные уступки, а уверенная поступь, так сказать, в ногу со временем и государством к величию России. Московский Патриархат в годы войны — уже тема официального эпоса, это героика, это повод с гордостью отметить, что Церковь в тяжелую годину оказалась востребованной государством — сам Сталин “высоко оценил”, “был вынужден”, “пошел навстречу”. Более того, раздаются даже призывы к канонизации митрополита Сергия. Да и сама Зарубежная Русская Церковь в лице своих епископов идет на объединение с Московским патриаршим престолом. В этом отношении книга о. Георгия вновь настойчиво, назойливо, если угодно, ставит уже забытые вопросы: например, где та граница, которую нельзя было переходить, допустимо ли было и какие возымело последствия сотрудничество духовенства с Лубянкой, даже вынужденное. “Мне очень жаль, что никто из моих оппонентов не захотел обратить внимания на центральную мысль, на сакральный аспект акта доносительства: повреждение души доносчика. Нельзя заключить сделку с диаволом на 17% души, чтобы спасти остальные 83%”. При этом очевидно, что высшие должности в Патриархии можно было достичь только с разрешения компетентных органов, которые и создавали систему “доверительных бесед”.

Тема сергианства, таким образом, не исчерпывается эпохой или даже персоналиями. Как писал о. Георгий Эдельштейн в 1991 году, “можно еженедельно служить во всех кремлевских соборах, можно зарегистрировать еще три тысячи храмов в России, открыть епархиальные училища, издавать епархиальные газеты, но для православия все это может обернуться только пагубой более вредоносной, чем исступленная ненависть Хрущева, если система церковно-государственных отношений останется неизменной, если Русская Православная Церковь по-прежнему будет оставаться придатком государственной машины”. Прошло пятнадцать лет с того времени, как были написаны эти строки. Передача кремлевских соборов, открытие храмов, училищ, издание газет, журналов, энциклопедий и проч. — все это состоялось. Между тем все эти успехи достигнуты во многом через блат в государственно-олигархической системе, на умении строить отношения с сильными мира сего, которые видят в Церкви поддержку собственной “легитимности”. Вот и епископы в своих епархиях еще недавно публично призывали паству голосовать за встроенных в “вертикаль” губернаторов. Или благочинные благодарят баллотирующихся высокопоставленных воров за покупку каких-нибудь пластиковых окон для кафедрального собора… За все надо платить, но в чем принципиальный выигрыш для Церкви и страны? О. Георгий Эдельштейн убежден, что “ни лжесимфонией Московской Патриархии с посткоммунистической олигархией, ни феерическими телешоу из Успенского собора Московского Кремля, ни самыми развысокохудожественными концертами духовной музыки Смутное время не одолеть и не избыть”.

Что же тогда нужно? Простых ответов и решений быть, конечно, не может. Дело покаяния страшно тяжело на частном уровне, что уж говорить об уровне общинном, общенациональном, поместном… Но по крайней мере твердый канонический ответ у о. Георгия есть: это возвращение к решениям Русского Поместного собора 1917 — 1918 годов. “Почему мы избираем Патриарха вопреки постановлению Собора? Почему Священный Синод формируется вопреки постановлению Собора? Почему епископы сегодня назначаются Синодом, а не избираются? Почему церковный народ полностью отстранен от избрания священника на свой приход? Почему мы именуем свою Церковь └Соборной”, если Она строится по принципу └демократического централизма”?”

Однако, в отличие от многих рьяных бунтарей супротив сергианской иерархии, о. Георгий Эдельштейн принципиально не перешел в юрисдикцию Русской Православной Церкви Заграницей. Его позиция — Русская Церковь едина, и никто не имеет права претендовать на непогрешимость и исключительную каноничность. “Вам, катакомбным, — пишет он епископу Агафангелу из так называемой Истинно-Православной Церкви, — все просто и понятно: Московская Патриархия плохая, совковая, безблагодатная, соборы ей без надобности. Но мне непонятно другое: кто или что мешает вам, иерархам той структуры, которую Вы именуете Русской Истинно-Православной Церковью, провести Поместный Собор? Русская Православная Церковь Заграницей, если не ошибаюсь, тоже не нуждается в Поместных Соборах. Вы вот уже десять лет ловко играете в какие-то секретики, очень охотно именуете себя └катакомбниками”, а сами вполне легально летаете в очень дальнее зарубежье, имеете свои сайты в Интернете. За 2000 лет Церковь таких катакомбников не видывала”. Так что путь смены юрисдикций о. Георгий считает недостойным: “У каждой ветви Православной Российской Церкви есть свои грехи, свои болезни, которые можно лечить только одним средством — покаянием и соборным разумом”.

Книга протоиерея Георгия Эдельштейна местами, возможно, излишне запальчива, въедлива, полна желчи (на то она и злободневна). Но в условиях, когда многие критические голоса умолкли (о. Георгий полемизирует с авторитетным “Вестником РХД”, который смягчил свою позицию по отношению к Московской Патриархии), эта книга на сегодняшний день — достаточно убежденная, обоснованная, последовательная, без дипломатических умалчиваний критика сергианства и неосергианства. И вопросы, которые стояли перед русским Православием все эти десятилетия после падения исторической России в 1917 году, сняты, на наш взгляд, преждевременно.

Эдуард Зибницкий.

Псков.

Версия для печати