Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Новый Мир 2006, 9

Против всех

Столяров Андрей Михайлович — писатель, публицист, автор многих книг разных жанров. Родился в 1950 году, окончил биологический факультет ЛГУ. Лауреат нескольких литературных премий. См. его футурологическое эссе «Розовое и голубое» в № 11 «Нового мира» за 2004 год.

 

Необъявленная война

Эту войну никто официально не объявлял. У ее начала нет никакой конкретной даты. Можно считать, например, что вспыхнула она летом 1986 года, когда программист из Ганновера Маркус Гесс открыл, согласно легенде, обыкновенный телефонный справочник, издающийся миллионными тиражами, и выяснил номер, по которому можно соединиться с компьютером лаборатории в Беркли. Далее он угадал пароли, что, к его удивлению, оказалось не трудно, и проник в секретную базу данных Пентагона — сеть «Optimi». Таким образом он получил доступ к 29 документам по ядерным вооружениям, в том числе к «Плану армии США в области защиты от ядерного, химического и бактериологического оружия». Затем этот настойчивый юноша через тот же Беркли пролез в компьютер космического отделения ВВС США в Лос-Анджелесе, создал на свое имя счет и произвел себя в полковники. Причем выявила его отнюдь не полиция, а сотрудник лаборатории, обнаруживший незначительное, в 75 центов, расхождение в счетах за пользование компьютером…

Год 1986-й вообще удобен в качестве рубежа, так как именно в это время Клуб европейских хакеров, состоявший в большинстве своем из подростков, довел буквально до инфарктного состояния сотрудников НАСА — Управ-ления по исследованию космического пространства Соединенных Штатов. Заранее объявив о своих намерениях, которые всерьез, разумеется, никто не воспринял, хакеры начали «корректировать» орбиту ретрансляционного спутника стоимостью в несколько миллионов долларов. Ситуацию тогда удалось спасти, однако НАСА после данного случая наглухо замуровало свою европейскую сеть, уже не надеясь ни на какие шифры и коды…

Впрочем, существуют и более ранние даты. Например, 1982 год. Тогда, после выхода на экраны блокбастера «Военные игры», где сошедший с ума компьютер пытается развязать ядерную войну, тысячи школьников и студентов в Европе и США начали массированную сетевую атаку на штаб-квартиру командования НАТО в Брюсселе. Осада продолжалась несколько дней. Военные не успевали заделывать дыры в системах электронной защиты. К сек-ретным данным, к операционным военным файлам сумели прорваться десятки хакеров. Атаку удалось прекратить лишь после того, как полиция произвела массовые аресты…

История человечества знает множество войн. Считается, что их было примерно 14 тысяч и в них погибло около 4 миллиардов людей. Некоторые из войн имели глобальный характер: войны Александра Македонского, например, охватывали почти всю тогдашнюю ойкумену, походы монголов простирались от Японии и Китая на востоке до Венгрии и Польши на западе, завоевания Наполеона, даже если исключить Египетскую кампанию, сотрясали Европу от Москвы до Мадрида. Затем последовали Первая мировая война, Вторая мировая война, третья, «холодная», мировая война, протекавшая в виде локальных конфликтов практически по всему миру.

Однако сейчас, в начале третьего тысячелетия, человечество столкнулось с войной совершенно нового типа. С войной, где не имеют значения ни верования, ни национальность, ни государственная принадлежность, ни культура, ни идеология, с войной, где нет другой цели, кроме тотального уничтожения, с войной, где противник неисчислим, поскольку им может стать каждый, кто сядет за клавиатуру компьютера.

Выиграть эту войну невозможно.

Ибо победа в ней неотделима от поражения.

 

Мир иной

Отличительной чертой «компьютерной революции», начавшейся на рубеже 70 — 80-х годов, была ее скорость. До сих пор ни одна технологическая инновация не распространялась по миру с такой быстротой. Уже к концу 90-х годов количество персональных компьютеров, приходящихся на тысячу человек, составляло в развитых западных странах цифру порядка 250 — 400 единиц. «Для достижения того же уровня распространенности, какой к началу XXI в. имеет компьютер, телевизору в свое время потребовалось около сорока лет, а автомобилю порядка семидесяти»1.

С такой же скоростью шло и усовершенствование компьютерной техники. Инновационные поколения стремительно следовали одно за другим: 286-й процессор сменился на 386-й и 486-й, затем — на Pentium, Pentium II, Pentium III. Операционная система Windows 3.1, казавшаяся совершенством, — на Windows 95, Windows 98, Windows 2000. Был даже сформулирован «закон Мура», согласно которому скорость работы процессоров удваивается примерно каждые восемнадцать месяцев. Уже первые компьютеры имели вычислительную мощность, сравнимую с интеллектом насекомых, а согласно некоторым прогнозам, между 2015 и 2024 годами будет достигнут уровень мощ-ности мозга человека2. Компьютеры участвуют во всех сферах нашей жизни. Считается, что число пользователей Интернета сейчас приближается к миллиарду, а число бизнес-пользователей — к тремстам миллионам. Компьютеры научились читать, писать, рисовать, воспроизводить музыку, распознавать образы, голоса, управлять движением роботов по пересеченной местности. Представить современный мир без компьютеров уже нельзя.

Вместе с тем это была одна из самых мягких технологических революций в истории человечества. Несмотря на тотальный характер вызванных ею перемен, компьютерная революция не повлекла за собой ни социальных катаклизмов, сопровождающихся насилием, ни фрустрации поколений, не способных вписаться в новое время. Это была «революция, которую не заметили»: молодежь воспринимала электронный пейзаж мира как изначальную данность, среднее поколение осваивало компьютеры по мере необходимости, а старшее поколение, выросшее в традиционной реальности, просто не обращало на них внимания.

В действительности же это был тектонический сдвиг. Человечество оказалось поделенным на три неравные части. Помимо традиционного мира (сельскохозяйственного, сырьевого) и мира индустриального, впрочем, ставшего к этому времени также достаточно традиционным, начал возникать мир абсолютно новый — постиндустриальный, информационный, ландшафт которого пугал своими непривычными очертаниями.

Прежде всего, как уже не раз бывало в истории, он оказался совершенно иным, нежели его представляли. Он не соответствовал никаким научным прогнозам и не совпадал ни с какимисоциокультурными обобщениями, сделанными футурологами.

Как пишет один из исследователей новой эпохи, предполагалось, что информационное общество будет обладать следующими базовыми чертами.

Определяющим фактором общественной жизни станет научное знание. Оно вытеснит труд, ручной и механизированный, в его роли фактора стоимости услуг и товаров. Экономические функции капитала перейдут к информации. В результате ядром организации общества, главным социальным институтом его станет университет — центр производства, переработки и накопления знаний. Промышленные корпорации, главенствовавшие в индустриальную эру, будут постепенно вытеснены на периферию. Принципиально иной характер приобретет деление на имущих и неимущих: информированные слои общества образуют «новых богатых», неинформированные — «новых бедных». Соответственно источник социальных конфликтов переместится из экономической сферы в сферу культуры. Более того, поскольку инфраструктурой нового общества явится интеллектуальная техника, возникнет «симбиоз» между нею и основными социальными институтами. Общество вступит в «технетронную эру»: социальные процессы будут полностью програм-мируемыми.

«Такого рода информационное общество, — заключает исследователь, — нигде не состоялось, хотя основные технико-экономические атрибуты пост-индустриальной эпохи налицо: преобладание в ВВП доли услуг, снижение доли занятых во „вторичном” [промышленном] и рост доли „третичного” [сервисного] сектора экономики, тотальная компьютеризация и т. п. Университет не заменил промышленную корпорацию в качестве базового института „нового общества”, скорее академическое знание было инкорпорировано в процесс капиталистического производства. Общество сейчас мало походит на целостную программируемую систему институтов. Оно <…> больше похоже на мозаичное поле дебатов и конфликтов по поводу социального использования символических благ»3.

По мнению того же исследователя, прогнозы теоретиков информационного общества оказались несостоятельными, потому что авторы их отождествляли знание и информацию.

Знание — это интеллектуальный продукт. Оно предполагает создание новых смыслов на основе уже имеющихся. В этих координатах современный мир мало чем отличается от Античности или Средневековья. «...Классификации элементарных частиц в ХХ в. столь же многочисленны и сложны и в той же степени связаны с опытными данными, что и классификации ангелов и демонов в веке XV. В настоящее время больше физики и меньше демонологии, тогда как пятьсот лет назад соотношение было обратным, но по общему числу моделей эпохи принципиально не различаются». Причем прикладная ценность знаний также сопоставима. «Геоцентрическая модель Птолемея позволяет рассчитывать видимое положение планет ничуть не хуже, чем гелиоцентрические модели Коперника и Галилея; доклады Римскому клубу дают столь же точные прогнозы о будущем человечества, что и средневековые пророчества о Страшном суде»4.

И это действительно так. Если открыть знаменитые «Пределы роста», изданные в 1972 году, то легко убедиться, что, по мнению тогдашних экспертов, опиравшихся, кстати, на самые строгие математические расчеты, человечество в начале XXI века должно было находиться на грани гибели: к 1981 году должны были истощиться мировые запасы золота, к 1985-му — ртути, к 1987-му — олова, к 1992-му мы должны были остаться без цинка и нефти, а к 1993 году — без меди, свинца и газа.

Принципиальная ошибка, по мысли автора, заключается в том, что в новой эпохе возросло вовсе не количество знаний, а количество комму-никаций.

«Тиражирование (не путать с созданием) интеллектуального продукта, передача сведений о нем посредством печатных изданий, телеграфа, радио, телевидения, лекций и семинаров в рамках системы всеобщего образования, а теперь еще и сети Internet — вот что коренным образом отличает современное общество как информационное. И за словом „информация” кроется именно коммуникация, а не знание <…> Нетрудно заметить: более информированный человек — это не тот, кто больше знает, а тот, кто участвует в большем числе коммуникаций»5.

Это было довольно типичное прогностическое заблуждение. Фундаментальным свойством будущего является его принципиальная новизна. Будущее, если определять его как фазу истории, принципиально несовместимую с предыдущей, представляет собой не «продолженное настоящее», не механическое масштабирование тенденций текущей реальности, перенесенных «вперед», а нечто такое, чего до сих пор не было. Будущее всегда ортогонально, «перпендикулярно» существующему пейзажу и потому, овеществляясь в действительности, выглядит вовсе не так, как следует из простых арифметиче-ских представлений.

Мы вступили не в «общество знаний», а в «общество мгновенных контактов». Мы не стали ни образованнее, ни умнее по сравнению с людьми предшествующих эпох, зато внезапно, как дар богов, приобрели нечто иное. Коммуникативный выход практически в любую точку земного шара, если там, конечно, наличествует соответствующее техническое обеспечение, знаменовал собой давнюю мечту человечества — победу над неумолимым пространством. Уже не требуется тащиться две недели на лошадях из Петербурга в Москву или ждать почти месяц, пока придет оттуда письменный ответ на запрос. Не требуется, чтобы фирма и ее производственные подразделения находились обязательно на одной физической территории. Получить необходимые сведения, внести коррективы в работу, ведущуюся за тысячи километров отсюда, можно за считанные минуты. В Интернете пространства нет, есть только время.

Это, в свою очередь, означает, что управление любыми процессами стало возможным осуществлять в реальном временнбом исчислении. А поле деятельности человека расширилось до планетарных масштабов.

В эпоху компьютеров мир начал становиться глобальным.

Из тумана будущего, ранее скрывавшего горизонт, выдвинулся континент, о существовании которого не подозревали.

Колумб плыл в Индию, а открыл Америку.

Человечество вместо информационного общества оказалось в реальности Всемирной сети.

Надежды на улучшение мира не оправдались.

Мир не стал лучше.

Мир стал иным.

 

После бала

Топография нового мира выражена глобализацией. В первом приближении этот процесс можно определить как формирование единой мировой экономики, функционирующей соответственно по единым для всего мира правилам.

Несколько шире, если включать сюда и социокультурный аспект, глобализация — это тотальная унификация мира, приведение разных национальных реальностей к общему знаменателю.

Собственно, возник этот вектор очень давно. Уже древние деспотии Шумера, Египта, Китая, Ассирии, Вавилона, государства инков, ацтеков были полностью глобализованными. Это выражалось в регламентации всей их социальной и экономической жизни, подчиненной единым законам, обязательным для исполнения. И беднейший крестьянин, возделывающий клочок земли, и чиновник высокого ранга, управляющий целой провинцией, были включены в одну и ту же механику бытия и неукоснительно соблюдали все ее ритуалы. Правда, глобализация здесь была «местной»: она заканчивалась на границах данной цивилизации.

Далее мы наблюдаем попытки «имперского глобализма», провоцируемые большей частью прогрессом в военном деле. Мир пытались унифицировать в македонской версии (имеется в виду империя Александра), в версии Рим-ской империи, вобравшей в себя почти все европейские земли, в версии средневековой Европы (периода Крестовых походов), в версии Наполеона, в нацистской версии, в советской версии. Все эти глобалистские устремления оказались бесплодными: мощности тогдашних коммуникаций недоставало для связывания больших мировых пространств. Управляющие сигналы опаздывали, деформировались, ослабевали, империя разваливалась, как только достигала предела коммуникативной целостности6.

Ситуация изменилась лишь в конце ХХ века. Это было связано, во-первых, с победой либерализма, обеспечившего в международном масштабе реальную прозрачность границ, то есть неслыханную до сих пор свободу перемещения через них людей, информации и товаров, а во-вторых, с принципиальным коммуникативным прорывом: возникновением радио, телевидения и, наконец, Интернета, позволяющего установить почти мгновенный контакт между любыми двумя точками земного шара.

Это сделало мировые ресурсы мобильными. Прежде всего — транспортабельными и доступными для любого экономического игрока. Сформировалась, правда еще не в полной мере, система «глобальных потоков»: сырьевых, товарных, финансовых, интеллектуальных и человеческих. Свободно перетекая из одного региона планеты в другой, завися уже не столько от местных законов, сколько от разницы экономических потенциалов, складывающихся по большей части стихийно, такие потоки рисуют динамическую картину глобального мирового хозяйствования.

Вполне понятно, что ни одно государство охватить подобную динамику не способно, и потому регулирование потоков, контроль за ними начали осуществлять новые «центры силы»: крупные банки, имеющие, как правило, международный характер, неправительственные организации типа МВФ, МББР, ВТО, транснациональные корпорации, которые по экономической мощи превосходят сейчас многие государства.

Считается, что в настоящее время транснациональные корпорации кон-тролируют примерно 75 процентов мировой торговли и производства, а транснациональные банки — 80 процентов мирового финансового оборота.

Причем абсолютный контроль здесь, разумеется, недостижим. Мощность глобальных потоков, масса экономических перемещений сейчас столь велика, что ни серьезно ослабить их, ни тем более переназначить новые «центры силы» не в состоянии. Они лишь формально играют роль органов управления, а в действительности представляют собой компенсаторные шлюзы, едва выдерживающие напор мировых дисбалансов.

Система потоков, в свою очередь, потребовала глобальной унификации: единых и совместимых стандартов экономического бытия. В результате сейчас унифицируется практически все: унифицируются сырье и способы его доставки, унифицируются производство и характеристики конечной продукции, унифицируются финансовые расчеты и способы платежей, унифицируются профессии и связанные с ними социально-экономические отношения. Уже не важно, где именно, в Азии или в Европе, произведен товар, — важно, чтобы он соответствовал определенным параметрам; не важно, откуда, из Африки или из Малайзии, прибыл продукт, — важно, чтобы он имел определенные технические характеристики; не важно, где, в Токио или в Москве, произведена оплата, — важно, чтобы она была осуществлена по определенным правилам; не важно, кто работник по национальности — турок, русский, китаец, — важно, чтобы он обладал заранее обусловленными профессиональными навыками.

В собственно экономической сфере этот процесс представлен «модернизацией» — приведением национального производства в соответствие с главенствующими мировыми стандартами; в сфере социальных отношений — «вестернизацией»: внедрением западных эталонов социального поведения. Обычно он идет в два этапа. На первом этапе страна вскрывается, как консервная банка, — эту операцию осуществляет либерализм, поддержанный военной и экономической мощью западной цивилизации, а на втором — местная экономика, соответствующим образом трансформированная, подключается к одному или нескольким глобальным потокам.

Все это привело к кризису национального государства. Начался стремительный демонтаж так называемой «вестфальской системы» мироустройства, которая возникла как результат соответствующих соглашений по итогам Тридцатилетней войны 1618 — 1648 годов и предполагала, что базисным элементом геополитики является именно государство: оно обладает абсолютным, неотчуждаемым суверенитетом над своей территорией. Позже эта идеология была закреплена Священным союзом, пытавшимся утвердить незыблемость европейских границ, Ялтинскими и Потсдамскими соглашениями о послевоенном устройстве мира, Уставом ООН, провозгласившим представительство в этой организации не наций или народов, а именно государств, Хельсинкскими соглашениями 1975 года о нерушимости государственных границ в Европе.

Теперь эта логичная геополитическая система, просуществовавшая почти четыреста лет, начала деградировать. Власть из рук национальных правительств стала все больше переходить к безличным транснациональным образованиям, диктующим всему миру формы экономического и политического бытия. Место государств в глобальной игре начали занимать обширные региональные объединения: Азиатско-Тихоокеанский форум, Объединение стран — экспортеров нефти, Исламская конференция, Европейский союз, Евразий-ское экономическое сообщество. Квотирование экспорта сырья и товаров, установление на них твердых цен, фиксируемых специальными соглашениями, структурное перепрофилирование экономики, осуществляемое по рекомендациям «сверху», привязка и зависимость местной валюты от мировой — свидетельства явного ослабления государства.

Причем отдельные попытки национальных правительств ограничить этот процесс успеха, как правило, не имеют. Слишком несоизмеримы возможности противостоящих сторон. Попытки эти порождают, по выражению П. Щед-ровицкого, лишь «бунт капиталов»7 — бегство финансовых средств из страны по тем же, практически бесконтрольным, сетевым электронным путям. Такая явочная десуверенизация государства, его принудительный демонтаж, анестезируемый рассуждениями о приоритете гражданских прав и свобод, превращает почти любое правительство, даже самое демократическое, из полновластного хозяина своей экономики в рядового менеджера, в исполнителя, в технического назначенца, главной задачей которого является грамотная утилизация местных ресурсов. Причем менеджера, что существенно, можно и заменить, если, по мнению подлинных хозяев реальности, он плохо справляется со своими обязанностями. Это продемонстрировали войны в Югославии, Афганистане, Ираке, кризис вокруг Ливии, Северной Кореи, Ирана, а также недавние «демократические революции» на постсоветском пространстве.

«Потоковая экономика» приобретает ярко выраженный колониальный характер. Она становится метрополией для всего остального мира. Правда, это колониализм особого рода. Осуществляясь на данном этапе в «атлантической версии», будучи территориально привязанной к развитым странам Запада, экономика глобальных потоков тем не менее преобразует собой всю существующую реальность. Уже отмечалось, что если классический колониализм, колониализм Британской империи или послевоенный колониализм США, базировался на сотрудничестве, хотя бы и резко неравноправном: метрополия была заинтересована в стабильности колониального бытия как источника своего собственного процветания, — то в нынешнем «глобальном колониализме» преобладают разрушительные тенденции. Из осваиваемой территории быстро извлекаются финансовые, сырьевые или человеческие ресурсы, извлекается вся та прибыль, которую они могут дать, а затем фокус интересов смещается, оставляя «колонию» в состоянии экономической деградации8. Причем степень деградации в отдельных случаях может быть столь велика, что происходит полное экономическое разрушение территории — ее демодернизация, архаизация, образование «областей хаоса», где начинают преобладать теневые структуры. Таким образом возникают совершенно особые зоны: «Глубокий Восток», «Глубокий Юг», специализирующиеся на экономике криминала9.

Вместе с тем трансформируется и собственно западная реальность. Поскольку либерализм, ставший идеологией глобализации, декларирует приоритет личности над государственным и национальным суверенитетом, что, в частности, предполагает и свободу перемещений, а главное — из-за дефицита низкоквалифицированной рабочей силы в развитых странах Запада, вызванного процессом депопуляции, в последние десятилетия ХХ века начали возникать громадные антропотоки, «человеческие течения», сопоставимые по масштабам с Великим переселением народов в эпоху крушения Римской империи.Образование национальных анклавов — турецких в Германии, араб-ских во Франции, албанских в Италии, мексиканских, китайских, индий-ских в Соединенных Штатах, исламских в Великобритании, русских по всей Европе — сделало западную реальность принципиально мозаичной: главенствующая «титульная» культура растворяется в конгломерате «всемирной деревни». Отражением этого стала концепция мультикультурализма: равноправного сосуществования множества разных культур в едином территориальном пространстве. Возник новый субъект глобальной истории — мировые диаспоры численностью в сотни тысяч и миллионы людей, живущих вне исторической родины. Это, в свою очередь, привело к зарождению государственных образований нового типа — построенных на функциональном объединении диаспоры и метрополии. Границы государств стали фрактальными, размытыми, неопределенными. Государства из устойчивой совокуп-ности территорий, что являлось признаком их политического существования, постепенно превращаются в изменчивую совокупность граждан. Причем гражданство здесь может быть весьма условным: лишь в той мере, в какой человек признает над собой власть данного государства. Такое гражданство следует называть «сетевым»: степень вовлеченности в подданство может непрерывно меняться.

Фактически это не Запад колонизирует Второй и Третий миры. Фактически это будущее колонизирует сейчас настоящее. Оно агрессивно вторгается в существующую реальность, преобразует ее, превращая в нечто совершенно иное. Оно стремительно перестраивает ее для себя, не делая особых различий между Западом и Востоком, Югом и Севером.

Заметим в этой связи, что универсализм, структурным выражением которого является глобализация, представляет собой давнюю мечту человечества: мечту о единстве мира, мечту о единстве людей, не разделенных ни расовыми, ни национальными, ни государственными, ни религиозными предрассудками. Ранее эту идею пытались осуществить мировые религии, позже она вырастала из великих социальных доктрин — коммунистической и либеральной, каждая из которых акцентировала свою сторону универсализма. В наше время эта идея овеществляется через глобальную экономику.

Впрочем, заметим также, что боги наказывают человека, исполняя его желания.

 

Человек в сетях

Хотя считается, что характеризующей чертой современности является активность сетей, внедряющихся в индустриальный мир, однако ясно, что сетевые структуры как специфический тип внегосударственной организации социума существовали всегда.

Отличие их от собственно государства заключается в следующем.

Государство иерархично: оно имеет один центр власти, один центр силы, все остальные центры, независимо от их назначения, подчинены ему. Низшее здесь поглощается высшим и существует постольку, поскольку не выходит за пределы социальной субординации. Сеть, напротив, гетерархична: она имеет множество центров власти, множество легитимных источников. Все сетевые субъекты, по крайней мере теоретически, равны между собой. Модератор в сети не устанавливает законы, он лишь поддерживает существующие правила коммуникации.

Государство обладает физической территорией. Собственно, это главный признак его реального бытия. Территория государства теоретически постоянна, изменение ее сопряжено с большим онтологическим риском: войнами, социальными катаклизмами, кризисами и так далее. Сеть, в свою очередь, экстерриториальна: физического пространства у нее нет; фактически она представляет совокупность «граждан сети», а потому меняет свои очертания непрерывно и, как правило, безболезненно.

В этом смысле сетевыми структурами являлись, например, общины раннего христианства, свободно взаимодействовавшие между собой: роль модераторов здесь играли апостолы; католические монастыри (ордена) в средневековой Европе: власть Папы Римского долгое время была очень условной; торговый Ганзейский союз, экстерриториальное образование более чем из ста городов — Любек (Германия), Брюгге (Фландрия), Новгород (Русь), Лондон (Англия), Берген (Норвегия), Венеция, Ревель, Рига… Ганза имела даже собственные войска и свою «территорию» — поверх границ современных ей государств.

Специфическими сетевыми структурами были также «потребительские домены» советского времени. Возникли они в эпоху всеобщего дефицита и конструировались спонтанно, по принципу дополнительности. Один фигурант домена мог достать билеты в театр, другой — на поезд, третий — продукты, четвертый — обувь или одежду, пятый мог поспособствовать обмену квартиры, шестой — поступлению детей в институт. Никакой иерархии здесь, разумеется, не было. Связи наращивались, ветвились, обрывались и восстанавливались в зависимости от конкретных потребностей.

Вполне очевидно, что сети не есть изобретение ХХ века. Вертикальная «жесткая» организация мира всегда дополнялась свободными горизонтальными связями. Они устанавливали функциональный коннект внутри каждого структурного этажа. Другое дело, что рост и активность сетей, как, впрочем, рост и активность древних и новых империй, были очень долго ограничены скоростью коммуникаций. Временнбые задержки, порождаемые преодолением физического пространства, сдерживали и деятельностный потенциал сетей, и их численное увеличение.

Только с появлением компьютерных мгновенных контактов сетевые структуры стали самостоятельным персонажем исторического процесса. Причем тут же выяснилось, что именно сети, именно совокупность своеобразных «электронных грибниц», наиболее соответствуют изменчивой среде современности. Трудно сказать, что здесь причина и что следствие. В ситуации перехода, в ситуации смены исторических фаз, когда одна структурная целостность распадается, а другая, призванная ее заместить, только еще возникает из хаоса, социальный континуум претерпевает разрыв, он теряет свойства непрерывности (дифференцируемости), в нем, как в микромире, проступает некая первичная онтологическая неопределенность: причину нельзя отделить от следствия, они еще не обрели подлинного бытия.

В конце концов, принципиального значения это не имеет. Важно то, что современное общество, будто паутиной, прошито электронными коммуникациями. Сети существуют сейчас на всех уровнях — на региональном, правительственном, межправительственном, глобальном, на уровне общественных и профессиональных организаций, на уровне экономических и финансовых объединений. Через сеть человек начала XXI века общается с друзьями или коллегами по работе, отправляет почту, получает необходимую информацию, платит по счетам, согласует документы, узнает новости, смотрит фильмы, делает покупки и голосует на выборах.

Без Интернета современную жизнь представить уже нельзя. Причем привлекательность его заключается не только в том, что через Всемирную сеть человек, пусть условно, побеждает пространство — обретает качество всеприсутствия, которое издавна рассматривалось как признак божественности (видеть, слышать, общаться на расстоянии, как считалось, могли лишь волшебники или чудотворцы), но и в том, что в самом пространстве общения, «за экраном», в условной виртуальной среде, он может предстать теперь в любом образе. Вне зависимости от того, кем он на самом деле является, участник сетевого домена может явиться перед собеседниками женщиной или мужчиной, мудрецом или отъявленным хулиганом, драконом, бабочкой, тараканом, пришельцем со звезд, персонажем литературы или кино. Он может «надеть на себя» любой характер, любую профессию, любой социальный статус. Кстати, способность к перевоплощению — тоже признак божественности.

Очевидны, разумеется, и негативные черты такого существования. Магическое всеприсутствие, дарящее человеку весь мир, оборачивается технической привязанностью к компьютеру, то есть ограничением, пусть добровольным; стремление заявить о себе, являющееся одной из самых сильных психологических потребностей личности, — какофонией голосов, где среди миллионов, высказывающихся в Сети, уже никто никого не слушает; смена образа, предполагающая анонимность пользователя, — снятием социальных скреп, нормализующих личный контакт: грубость и оскорбления в Интернете превосходят все мыслимые пределы. Известны уже и специфически сетевые болезни, когда человек сознательно устраивается на непрестижную, плохо оплачиваемую работу, зато оставляющую свободной большую часть дня, меняет комфортабельное жилье на дешевое, чтобы меньше платить, почти не ест, не спит, почти не выходит из дома — порхая, как мотылек, по необозримым электронным просторам; фактически сводит свое физическое существование до минимума, расширяя за счет него существование сетевое. Даже ночью вскакивает по нескольку раз, чтобы проверить электронную почту.

К тому же сетевое общение ведет к примитивизации языка. Вместо того чтобы выразить свое состояние через слова, пользователь теперь ставит простой значок — смайлик, придуманный, кстати, еще В. Набоковым, — пиктограмму, детский рисунок, обозначающий радость, печаль, гнев, удивление. И реципиент (собеседник) воспринимает уже не эмоцию, а лишь указание на нее. Тем самым практически редуцируется сопереживание.

Впрочем, не следует преувеличивать негативные качества Интернета. Всякое большое историческое явление отбрасывает в реальности свою тень. Христианство, возникшее как религия любви и прощения, породило инквизицию и религиозные войны, социализм, задуманный как общество справедливости, — лагеря и преследование инакомыслящих, скоростной автотран-спорт — миллионы жертв на дорогах. Такова плата человечества за продвижение в будущее.

Для наших рассуждений важно другое. Сети разрушают монополию государства на идентичность. Включаясь в виртуальный домен, опорные точки которого могут быть разбросаны по всему миру, пользователь начинает соотносить себя не столько с местом своего физического пребывания, сколько с сетевыми координатами, как правило, сильно отличающимися от «местных». Конфликт интересов тут неизбежен. И государство в этом конфликте всегда оказывается пассивной, обороняющейся стороной.

Это — чрезвычайно значимая особенность современности. Социогенез, развитие «цивилизованных» отношений между людьми, тесно связан с непрерывным возрастанием личной свободы. На протяжении всей истории, всех революций, всех войн, всех реформ человек последовательно освобождался от пут надличностной тирании. От тирании коллективного бессознательного, господствовавшего в среде первобытных племен, от тирании древних государственных деспотий, регламентировавших каждый его шаг, от тирании абсолютистского государства, стремившегося к тому же, от тирании мировых религий и всемирных идеологий.

Сейчас он освобождается от пут демократической тирании, от «тирании неквалифицированного большинства», социальным выражением которого является «национальное государство».

Собственно, государство как организатор общественной жизни перестает быть ему необходимым. Работу человек может найти, не прибегая к его посредничеству, защиту своих интересов — поручить частным юридическим организациям, социальное страхование также обеспечат частные страховые и пенсионные фонды, лечение и образование — частные медицинские и образовательные учреждения. Даже безопасность зон социальных контактов — магазинов, школ, фирм, институтов, банков, больниц — все в большей степени обеспечивают сейчас частные охранные предприятия.

Фактически за государством остается лишь согласование местной экономической реальности с мировой, защита от криминала и поддержка «слабых» социальных слоев. Однако можно представить себе ситуацию, когда и эти важные функции будут осуществлять сугубо гражданские, негосударственные организации. Во всяком случае, выборность полицейских чинов (шерифов), прокуроров и судей в некоторых странах уже существует. А наличие множества благотворительных фондов, занимающихся социальным обеспечением, в значительной мере обесценивает роль государства и в этой сфере.

Современный человек приобретает все большую независимость. Из объ-ятий государственной власти, неуклонно структурирующей его личное бытие, он ускользает во множественные сетевые образования, где другие законы и куда государству доступа нет.

Причем как легендарный Антей обретал силу, соприкасаясь с землей, так человек первых десятилетий нового века, подключаясь к сетям, обретает могущество, которого у него раньше не было.

Отсутствие в сетях бюрократии, то есть скорость, с которой возникают, принимают решения и действуют сетевые сообщества, невозможность кон-троля над ними, поскольку домены в сетях выходят далеко за границы кон-кретного государства, их колоссальный мобилизационный ресурс, выраста-ющий из неисчерпаемой массы пользователей, делают сетевые домены реальной силой, влияющей на мировую динамику. Это хорошо видно, скажем, на примере консюмеризма (движения в защиту прав потребителей), охватившего сначала Соединенные Штаты, затем — Европу и теперь распространяющегося в России. Или на примере движения антиглобалистов, которое возникло буквально из ничего менее десяти лет назад и мгновенно превратилось в явление планетарных масштабов, считаться с которым приходится правительствам ведущих индустриальных держав.

Идет глобальное перераспределение силового ресурса. Власть уходит из рук государства и перетекает в сетевые пространства, стремительно расширяющие свое воздействие на реальность. Доносится из-за горизонта запах пожаров. Меняются очертания геокультур. Новые «кочевые народы», местом странствий которых благодаря сетям становится весь мир, точно так же, как варвары поздней Античности или Средневековья, начинают неумолимо на-двигаться на цивилизацию.

 

Угроза из ниоткуда

Возьмем самый простой и, возможно, самый известный пример. 3 марта 1995 года в лондонском аэропорту «Хитроу» был арестован гражданин России Владимир Левин. Его обвинили в том, что, используя незаконные методы проникновения, он, находясь в офисе своей фирмы «Сатурн» в Санкт-Петербурге, на улице Малой Морской, похитил из компьютерных сетей американского «Ситибэнка» по меньшей мере 400 тысяч долларов.

Заметим, что «Ситибэнк» — одна из крупнейших финансовых организаций Соединенных Штатов, которая имеет отделения почти в ста странах мира и ежегодно осуществляет электронные трансакции (расчеты) на сумму в 500 млрд долларов. На создание его защитных систем, в свою очередь, были истрачены десятки миллионов долларов.

Или другой пример, менее, вероятно, известный, но не менее впечатля-ющий. Штатный программист Игналинской АЭС (Литва) записал в неиспользуемые ячейки памяти электронной системы некий «паразитический модуль», который изменял параметры ввода стержней в активную зону реактора. Подозрения возникли тогда, когда вычислительная система «Титаник», обслуживавшая Игналинскую станцию, выдала неправильную команду роботам, за-гружавшим ядерное топливо в первый реактор. Предполагается, что это могло повлечь за собой неконтролируемую ядерную реакцию. Чтобы найти злоумышленника, потребовалось три месяца работы специальной комиссии.

Или, наконец, третий, тоже очень характерный пример. Анонимный хакер проник в центр управления одной из ракетных шахт комплекса стратегического назначения в Казахстане. В главном компьютере комплекса появилась программа, перехватывающая управление в случае команды «Старт». Далее следовали три варианта: либо операционная система немедленно отключалась, после чего ракета уже не могла взлететь, либо та же система отключалась уже в полете, то есть ракета с ядерной боеголовкой летела куда бог пошлет, либо она возвращалась на базу, чтобы поразить ее в качестве цели. «Левая» программа была обнаружена совершенно случайно в результате рутинной проверки комиссии Генерального штаба.

События развивались так, что в начале того же 1995 года директор ФБР Луис Фри публично заявил, что русские хакеры взламывают ежемесячно тысячи американских баз электронных данных, и потребовал дать международный отпор этой «угрозе с Востока». О том же говорилось и на конференции руководителей западноевропейских банков, состоявшейся в январе 2001 года в Лондоне. Российские хакеры были названы там «одной из главных опасностей начала нового века». А влиятельная консалтинговая компания «Контролрисксгруп» в своем докладе «Карта рисков 2001» опасностью номер один назвала именно российских хакеров. Причем, комментируя этот доклад, английская пресса в то время писала: «Это настолько выдающиеся умы, что могут за несколько часов внедриться всвятая святых любой компании, украсть самые секретные сведения, параметры кредитных карточек, номера телефонов <...> Колледжи и университеты породили целое поколение великолепных компьютерщиков <…> Сообщество хакеров состоит в основном из моло-дых людей, преуспевающих в физике и математике — науках, которые очень сильны в России».

Впрочем, не следует придавать этой проблеме этническую окраску. До-статочно вспомнить, что систему противовоздушной обороны Соединенных Штатов взломал в свое время именно американец, «хакер номер один» КевинМитник, причем сделал он это, находясь за своим домашним компьютером, и что в главный компьютер НАСА еще в 1987 году проник тоже американец — Рикки Уитмен, поисками которого тогда занимались более двухсот человек, и что стопроцентным американцем был один из самых первых хакеров на планете Джон Дрейпер, открывший в далеком 1971 году способ бесплатно подключаться к телефонной линии, генерируя звуковые сигналы тонового набора с помощью игрушечного свистка. Тем более что сейчас, помимо российских, очень быстро выдвигаются на лидирующие позиции исламские и азиатские хакеры, успешно осваивающие технологии сетевых взломов.

Кстати, сам термин «хакер» (от английского hack — мотыга, рубить) возник в США в Массачусетском технологическом институте в начале 70-х годов. Первоначально так называли молодых программистов, которые подрабатывали продажей самодельных компьютеров. И только позже термин «хакер» начали относить к специфически компьютерным преступлениям.

О масштабах проблемы можно судить, например, по тому, что число активных пользователей в Интернете действительно приближается сейчас к миллиарду и, наверное, каждый из них — по неопытности, по неведению, просто из любопытства — хотя бы раз пытался проникнуть в закрытые области. Разумеется, далеко не каждый из пользователей становится впоследствии профессиональным хакером и не каждый, кто сел за компьютер, начинает специализироваться потом на сетевых преступлениях, однако если согласиться с исследованием Фонда Карнеги, свидетельствующим о том, что взломы приватных сетей совершает примерно каждый десятый, то мы видим наступление фронта, превышающего по численности совокупность всех армий Второй мировой войны.

Сетевая преступность стала принципиально новым явлением, к которому государство оказалось неподготовленным. Международная правовая система, разработанная с учетом «незыблемости» национальных границ, отделяющая, как правило, местную юрисдикцию от мировой, демонстрирует удручающее бессилие перед транснациональным характером сетевой преступности, для которой никакие государственные границы не существуют. Жизнь уже придумала новые «песни». Хакер, являющийся, например, гражданином одной страны, может перебраться в другую — такую, которая не имеет с первой договора о выдаче, — оттуда со своего компьютера проникнуть в банк третьей, быстро перекинуть деньги на счет, открытый в четвертой, и уехать в пятую, опять-таки не имеющую договора об экстрадиции. Какая полиция должна расследовать его дело? По законам какой страны его следует судить (осудить)? Сеть международных правовых соглашений оказалась слишком редкой для рыбы, которая плавает по иным сетям.

Правда, нельзя сказать, что у государства совсем нет побед в этой незримой войне. Несколько лет назад к шестимесячному тюремному заключению был приговорен даже шестнадцатилетний американский школьник, который взломал ни много ни мало тринадцать компьютеров Центра управления полетами США и списал себе их программное обеспечение, стоящее миллионы долларов. Тот же школьник, кстати, проник в компьютерную сеть Пентагона, преодолел десятки паролей, что свидетельствует, в свою очередь, о «мощности» защитных систем, и перехватил около трех тысяч секретных электронных посланий. Эти его забавы могли обернуться серьезной опасностью для Соединенных Штатов, поскольку возникли помехи в работе компьютеров оборонного назначения. Был также арестован и отбыл срок в тюрьме КевинМитник, взломавший систему противовоздушной обороны Америки, был выявлен тот же Рикки Уитмен, проникший в электронную систему НАСА, а созданный в США специальный Отдел борьбы с компьютерным хакерством и защиты интеллектуальной собственности немедленно завел уголовное дело на Макса Батлера, программиста из Сан-Хосе (штат Калифорния), который развлекался тем, что прокрадывался на досуге в компьютеры Министерства обороны Соединенных Штатов и вскрывал там файлы с секретными ма-териалами.

Есть отдельные победы и на коммерческом фронте. Недавно, например, владельцы соответствующих авторских прав весьма согласованно выступили против программы «Napster», которая позволяла свободно обмениваться через Интернет и, следовательно, незаконно пользоваться любыми музыкальными записями. И выиграли эту схватку: программа была запрещена. Многие фирмы, выпускающие игровые, музыкальные или образовательные диски, теперь ставят на них системы, препятствующие нелегальному (нелицензионному) переписыванию. Ежегодно по всему миру уничтожаются миллионы единиц контрафактной продукции.

И тем не менее государство вкупе с коммерческими структурами в этом сражении заведомо обречено. У него слишком много сетевых оппонентов. Если десять человек службы электронной безопасности думают, как защитить государственные (коммерческие) секреты, а десять тысяч «свободных сете-вых граждан» пытаются их раскрыть, то можно не сомневаться, за кем будет победа. При массированном натиске, идущем непрерывно в течение многих лет, возникают ситуации, которые просто невозможно предвидеть.

Памятны, например, атака хакеров, заблокировавших популярную в Интернете поисковую систему «Yahoo!», к которой обращаются миллионы пользователей, а также вывод из строя крупнейших информационных сайтов CNN и ZDNet. Или атака на брокерскую фирму «Etrade», все коммерческие операции которой производятся в Интернете. Тогда около трехсот тысяч клиентов этой фирмы на несколько дней оказались «вне бизнеса», что, естественно, повлекло за собой многомиллионные убытки.

В действительности положение здесь еще хуже. «Игровой» характер сетей, выход их в виртуальный мир порождает и очевидную виртуализацию психики. Пользователь уже не может отличить игровую ситуацию от реальной. Напомним инцидент на Игналинской АЭС. Человек, который внедрил в программу управления реактором паразитическую «закладку», разумеется, знал, что ядерный взрыв уничтожит и его самого, однако это выпадало у него из поля зрения, это было в другой, иллюзорной, чисто виртуальной реальности, и, вероятно, он испытал бы истинное наслаждение, увидев на экране компьютера мигающее оповещение «Взрыв!». Если бы, конечно, успел его прочитать.

Вот в чем тут дело. Ежегодно Пентагон регистрирует более 20 тысяч попыток скачать информацию из систем военного ведомства, заразить вирусами или вывести из строя компьютеры оборонного назначения. Причем около 600 попыток приводят к операционным сбоям. Сколько осталось ждать, когда один из подобных сбоев локализовать не удастся? Вспомним опять-таки бытующую в сетях легенду о том, как десятилетний мальчик, взломавший компьютерную защиту одной из баз ВВС США, чуть было не начал третью мировую войну: реальные летчики побежали к своим самолетам, начали запускать моторы…

Однажды эта легенда может овеществиться в действительности.

В конкуренции с сетями государство явно проигрывает. Обладая физической стационарностью, «центричностью», наличием болевых точек, защитить которые невозможно, оно оказывается уязвимым по сравнению с сетевыми структурами, имеющими диффузную локализацию. Символическим воплощением этого стала деятельность «Аль-Каиды» и других террористиче-ских организаций, атакующих ныне США, Испанию, Великобританию, фактически держащих в напряжении всю западную цивилизацию. Ответные удары по Афганистану, а затем по Ираку не привели к разгрому терросетей. Нельзя победить противника, который возникает из ниоткуда, из необозримого сетевого пространства, не поддающегося ни мониторингу, ни контролю. В войне с криминальными и террористическими сетями классическое государство подобно медведю, затравленному собаками: он вполне может справиться по отдельности с каждой из них, но когда собак десятки и сотни, участь зверя предрешена.

Хорошим примером агрессивной деятельности сетей являются «цветные», «демократические» революции в постсоветском пространстве. Почва для этих «спонтанных» вспышек народного негодования была взрыхлена именно гражданскими сетевыми организациями.

В общем, перефразируя известное выражение Маркса о пролетариате как могильщике буржуазии, можно сказать, что сети являются могильщиками национального государства. Исход грандиозной битвы, разворачивающейся сейчас по всему миру, вполне очевиден. Сети победят государственные структуры и прежде всего — в развитых странах Запада.

 

Против всех

Рождение современного национального государства было неизменно связано с историческими трагедиями: монгольское завоевание Руси, разгром Франции в Столетней войне, опустошение германских земель в Тридцатилетней войне, война Алой и Белой розы в Англии, распад Австро-Венгерской империи, Оттоманской империи, Российской империи, распад СССР. Исключения здесь редки. Относительно мирное образование Дании, Норвегии, Швеции, договорное образование Бельгии в общей картине почти ничего не меняют.

Такое геополитическое квантование мира имело глубокий смысл. Став счетной единицей Нового времени, элементарной частицей политического, экономического и социокультурного бытия, национальное государство стабилизировало карту реальности, непрерывно перекраивавшуюся Средневековьем. Появилась возможность установления общих онтологических координат, развертки на их основе долгоиграющих стратегий существования. Развитие европейской цивилизации было рационализировано.

Вместе с тем наряду с достоинствами национальное государство имеет и очевидные недостатки. Фактически оно представляет собой временный исторический компромисс имперских и доменных структур.

Имперские структуры оптимизированы для статичной реальности, для свободного перемещения в больших пространствах капиталов, товаров, людей. Они способствуют быстрому росту «необходимого» производства и — благодаря концентрации средств — интенсивному целенаправленному прогрессу в научных исследованиях и культуре. Цена этому — неустранимый конфликт центра и провинций империи, национальное, религиозное и личное угнетение, громадный бюрократический интервал между властью и гражданами.

Доменные структуры, напротив, оптимизированы для трансформиру-ющейся реальности. Они опираются на автаркическую экономику, сводящую к минимуму непроизводительные расходы, на родовую организацию социума и определенную близость власти к народу — как в демократиче-ских, так и в авторитарных режимах. Цена домена — пограничная замкнутость, высокое входное и выходное сопротивление по отношению к товарам, капиталам, информации, людям.

Национальное государство объединяет недостатки обеих систем, не обладая их функциональными достоинствами. В частности, его «рабочее сопротивление» — информационное (языковой барьер), экономическое (таможенный и тарифный барьеры), демографическое (паспортный, иммиграционный барьеры) — весьма велико и поглощает ощутимую часть полезного социального действия. С другой стороны, гражданам национального государства все равно приходится оплачивать «имперский счет» на содержание армии, полиции, разнообразных спецслужб, бюрократического управления и так далее, не получая той естественной компенсации по уменьшению издержек огосударствленного бытия, которую предоставляет империя.

В современном постиндустриальном мире национальное государство не слишком жизнеспособно. Встраиваясь в глобальную экономику, без чего нормальное экономическое бытие, по-видимому, уже невозможно, оно вынуждено отдавать часть своих полномочий, во-первых, «наверх» — региональным и транснациональным объединениям, которые руководствуются уже не местными, а исключительно глобальными интересами, а во-вторых, «вниз» — гражданскому обществу, сетевым доменам, явочным порядком перехватывающим у него экономические и социальные функции.

Фактически государство перестает быть выделенным. Из мистического или договорного единства, обеспечивавшего некую социокультурную общность, именуемую «нацией» или «народом», оно в условиях глобализации превращается в посреднический механизм, в техническую инстанцию, осуществляющую сопряжение местной реальности с мировой. Причем, независимо от географической локализации, гражданин или гражданский домен имеют полное право обратиться к любому из подобных посредников. Коммуникации Интернета предоставляют для этого достаточный выбор.

То есть современное государство слабеет. Оно теряет способность удерживать карту реальности. На смену ему приходят более эффективные конфигураторы.

Подчеркнем безличный характер глобализации. Глобальному экономическому сознанию, если уж внести в этот процесс оттенок субъектности, абсолютно все равно, что происходит внутри данной территории (государства): на каком языке там разговаривают — на английском, немецком, русском, армянском, латышском, какому молятся богу — Христу, Иегове, Будде, Аллаху, Кришне, каких придерживаются традиций — спят на полу или на потолке. Это значения не имеет. Лишь бы местные ресурсы были грамотно подключены к мировым, лишь бы они обеспечивали свою составляющую экономического потока.

Одним из проявлений подобной безличности становится анонимность новых мировых «сюзеренов». Если государство персонифицировано — представлено конкретными политиками и чиновниками, которых можно, по крайней мере теоретически, призвать к ответу, если действия государства, в общем, прозрачны — по крайней мере в случае либерального демократиче-ского государства, то новые экономические демиурги — руководство транснациональных банков и корпораций, бюрократический аппарат региональных и межрегиональных объединений — находятся по ту сторону властных кулис, в информационной тени, в общественном зазеркалье, куда социальному зрителю доступа нет. Устройство современного мира все больше напоминает то, что было описано в романе С. Лема «Эдем», где анонимность власти была доведена до предела: даже простое упоминание о том, что некая власть существует, каралось смертью.

С другой стороны, сетевые домены, начавшие атаку на государство, продолжают, правда на ином технологическом уровне, восстание масс, о котором еще в 20-х годах прошлого века писал Х. Ортега-и-Гасет. Только, в полном соответствии с доктриной О. Тоффлера о смене пролетариата когнитариатом10, оружием нового класса становится не булыжник, а персональный компьютер. А если учесть, что в современном мире государства олицетворяют собой статику, а сети — динамику, то ситуация все больше напоминает описанную уже в другом романе С. Лема, «Непобедимый», где «туча», сообщество микроскопических элементов, способных по мере необходимости быстро выстра-ивать любые системные отношения, победила в конкурентной борьбе гигантские неповоротливые автоматы, базировавшиеся на стационарных структурах.

Сейчас новые «кочевые народы», странствующие по необозримым пространствам Сети, собираются в орды для похода на «сумеречные страны». Их — тьмы, и не надо долго гадать, чтобы понять, за кем будет победа в предсто-ящем сражении.

А потому, видимо, основным конфликтом современного мира становится не столкновение цивилизаций, как предсказывал С. Хантингтон, а война динамичных сетей против статичного государства.

Фактически «война всех против всех».

Парадокс здесь заключается в том, что функционировать, не опираясь на сети, современное государство уже не способно. Без сетевых технологий, без многочисленных синапсов Интернета оно просто выпадет из мировой экономики. С другой стороны, подключая свои жизненно важные центры к сетям, государство тем самым мостит дороги для тотального вторжения варваров.

Скорее всего, процесс этот необратим. Мир меняется и, вероятно, уже никогда не будет таким, как прежде. Глобальная мировая среда стремительно преобразуется. От устойчивой геополитической онтологии, от стабильной карты реальности, образованной твердью национальных границ, мы переходим к миру мгновенных конфигураций, к текучему, изменчивому ландшафту когнитивной эпохи. Мы переходим в мир экономических осцилляций, в ми-р странных «центров влияния», не имеющих законченных очертаний. Мы переходим в мир зыбких культур, возникающих и распадающихся по желанию отдельного человека.

Культур, у которых пока еще нет названия.

Говоря иными словами, мы переходим в будущее.

С.-Петербург.

 

1Иванов Д. Общество как виртуальная реальность. — В сб.: «Информационное общество». М., 2004, стр. 355 — 356.

2БостромН. Сколько осталось до суперинтеллекта? — Там же, стр. 337.

3Иванов Д. Общество как виртуальная реальность. — В сб.: «Информационное общество», стр. 358.

4Там же, стр. 360.

5Иванов Д. Общество как виртуальная реальность. — В сб.: «Информационное общество», стр. 360.

6См.: Столяров А. Запад и Восток: новая «эпоха пророков». — «Россия XXI», 2004, № 4, стр. 95 — 96.

7Щедровицкий П. Бунт капиталов. — «Эксперт», 2000, 19 июня. Об этом же явлении см.: Делягин М. Г. Мировой кризис. Общая теория глобализации. М., 2003; Панарин А. С. Искушение глобализмом. М., 2002.

8 Гексагональную модель геоэкономического универсума, концепцию «Глубокого Юга» и «Нового Севера» развивает А. И. Неклесса, в частности, в сб. «Глобальное сообщество: новая система координат (подходы к проблеме)» (СПб., «Алетейя», 2000). Анализ имперских и доменных структур сделан на основе материалов петербургского историка и социолога С. Б. Переслегина.

9Тоффлер О. Смещение власти: знание, богатство и принуждение на пороге XXI века. М., 1991, стр. 9.

10Тоффлер О. Смещение власти: знание, богатство и принуждение на пороге XXI века, стр. 9.

Версия для печати