Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Новый Мир 2006, 7

Два рассказа

Горланова Нина Викторовна родилась в Пермской области, закончила Пермский университет. Издала много книг прозы, большинство из которых написаны в соавторстве с Вячеславом Букуром. Постоянный автор “Нового мира”.

 

Акушерочка

ейчас наберу в грудь побольше воздуха и все-таки расскажу эту историю, которую давно хочу поведать, хотя мне и будут говорить, что она сегодня совершенно никому не интересна…

Матвей с нефтяниками приехал в наш поселок Сарс в июле, когда слово “сенокос” звучало чаще, чем “любовь”.

Такой величавый — когда в первый раз Лиза увидела его, у нее мурашки по рукам пошли!

А ей только что дали квартиру — точнее, половину коттеджа. Лиза сразу клумбу сделала из автомобильной шины, покрасила ее в бежевый цвет да посадила календулы.

“Господи!” — сказала она не по ошибке.

Блажен, кто так тогда говорил — в советское-то время.

Нужно устроить новоселье и пригласить нефтяников тоже!

Вот на этом новоселье Матвей и сказал Лизе, что у нее детские губы. А ей было уж тридцать восемь. Это ее поразило — на фоне того, что у Матвея всегда совершенно ледяной вид — не шевелит ни одним мускулом, но глаз не оторвать.

Во второй половине коттеджа поселилась Среда Михайловна (зашла пару раз в гости — оба раза в среду — и получила это прозвище, потому что у Лизы проявились с квартирной радости девичьи замашки). И через месяц-другой она согласилась идти медсестрой в роддом к Лизе (до этого была хирургической сестрой, но ноги начали сдавать).

А хозяйка хороша — раскудрява голова,
Она кудрями потрясет — нам по рюмке поднесет, —

пела Михайловна на новоселье.

Нужно ли уточнять, что завивку Лиза сделала для Матвея?

А после Лиза случайно нашла у него маленькую записную книжку, где было такое… такое! Например: “Срывая в кости кулаки, ползите к бабам, мужики!”

— Ну, Матвей, полна пазуха мудей, — говорила Михайловна совсем по-сарсински, хотя когда-то приехала из Москвы (сослана в свое время с родителями).

— Москвичка — в попе спичка, — говорили про нее иногда. Она была первой из сарсинских женщин, “стареющих в челках”. А ровесники Лизы уже почти все так старели — в челках.

И вот вчера вечером, вчера вечером… Лиза это 30 декабря на всю жизнь запомнила! Матвей, Матвей! Он не изменял ей, нет. Когда успеть изменить — по полгода с каждой женщиной жил. До Лизы у него были другие, после нее тоже будут. Как распетушенно он кричал:

— Силы небесные! Чего тут не понять? Да, ухожу, потому что этот паркетный геолог меня заел! — Матвей хотел сказать, что уезжает из-за начальника. — Он еще пыльцу институтскую не смахнул, а считает себя умнее всех…

Лиза за полночь побежала к Михайловне. Она вообще уже давно ходила к ней, как животные ходят на водопой — каждый день (без этого жить нельзя)…

— Дайте что-нибудь от желудка, Матвей ушел от меня…

— Нужен он нам, как рыбе белая скатерть! Вот мать твоя не дала тебе в приданое сорок полотенец — муж ушел. Такая примета.

Да получи я хоть сто полотенец в приданое, он бы все равно ушел, подумала Лиза.

А все-таки и жалко; Михайловна отсыпала травяной сбор и бормотала: жалко, что ушел, — он из тех редких мужиков, что выпьют и становятся сильнее, не падают, а еще больше работают. Вон какой сарай построил! Можно корову держать…

У самой Михалны муж как напьется, так орет: “Счас будет море крови, море крови!”

— До того дошло, что вчера уверял меня: шнурки на ботинках сами развязались… и поползли, как змеи, — шепотом рассказывала Михална.

Лиза заварила сбор, выпила — боль ушла, но заснуть не удалось. Сердце билось, как родник. Завтра Новый год она встретит на работе. Если будет тихо, то можно немного отпраздновать с Михайловной — та как выпьет вина, так и зарассыпает песни. Ей пятьдесят три года, но голос такой молодой — когда запоет, Лизе кажется, будто все впереди.

Однако Михайловна наутро загрипповала, а Лизу ждали две роженицы: Идрисова Роза и Румянцева Таня. У обеих отошли воды, но схваток не было.

— Я думаю, схватки начнутся вот-вот! — успокаивала она женщин.

И точно: к ночи-то обеих заподтыкало — стали рожать.

А в это время привезли еще одну — глухонемую из села Тюш. Как на одной ноте, по-детски жалобно и беспомощно мычала она, когда схватки достигали высшей силы. Тогда казалось, что глухонемая своими страстными белками глаз заполняет все пространство вокруг.

Ничего, справлюсь. Лиза вспомнила, как в студенческие годы на практике врач однажды направил струю крови из пуповины прямо на ее белоснежный халатик: мол, это крещение — будешь хорошей акушеркой.

Еще мимоходом подумалось: глухонемая некрасива, но что-то в ней выше красоты — страстная надежда на то, что ее ребенок родится благополучно. Эта надежда выражалась так: когда Лиза подходила, глухонемая подносила свой большой палец ко лбу и поворачивала (ты умная, профессор, помоги же). Все это было как… встреча двух цивилизаций.

Когда у глухонемой начались сильные схватки, она схватила Лизу своей рукой так больно, что хотелось резко вырваться, но нельзя — нужно осторожно. Ведь если у глухонемой с рукой что-то случится, то она без языка останется, связь с человечеством потеряется…

— Таня, Роза, роды — это работа, кто работает, тот без разрывов!..

У Тани такие боли начались, что она тоже хватала Лизу своей рукой, по которой разбрызганы родинки. Потом Лиза, конечно, вспомнит эти родинки…

И тут вдруг глухонемая родила дюймовочку — девочку всего на два килограмма.

А за нею… одновременно почти родились два толстяка — у Тани и Розы. Оба под четыре кило! Мне бы такого одного, промелькнуло у Лизы. Эх, Матвей, Матвей! И на миг темнота перед глазами перекрыла всю родовую. Что это со мной? Не перепутать бы сыновей Тани и Розы.

— Ну что, толстяки-холостяки! — грубым голосом — играя под Михайловну — приговаривала Лиза, зная, что та так произносит специально, чтоб не сглазить.

У них были разные подходы к родам. Михална ругалась чуть ли не матом, кричала на рожениц, хамила по-черному. Но не из-за усталости от тяжелой работы и не оттого, что мало денег получала, а просто в силу традиции. Так ее унижали, когда она рожала своих детей, значит, так нужно, это вроде обряда, ты не первая и не последняя и знай подчиняйся тому, чему быть и не миновать. Если роженица о чем-то спрашивала, Михална бросала коротко:

— На глупые вопросы не отвечаю.

Но при этом она делала все правильно, и лучше ее помощницы было не сыскать.

Одно только слово Михална произносила тихим голосом, это когда требовала, чтоб роженица тужилась. Она просила: давай! Давай-давай! Но если не “давали”, то могла в конце концов крикнуть:

— Плохо даешь!

Ах, зачем же враз все родили! Так трудно Лизе одной со всем справиться! Михална часто говорила в момент простоя: нынче не рожают, нынче все аннулируют… Но вот рожают! Как успеть во все стороны!

Дочка у глухонемой плачет ПОЗЫВНЫМИ: э-эй, сюда, ко мне (не заливается, как другие). А Таня перенесла такие боли, что у нее лицо стало добрее.

И тогда Лиза поняла: она не уверена, что не перепутала в спешке детей!

Лишь года через три она встретила на улице Розу с сыном-блондином. Рука мальчика была в брызгах родинок, как у Тани.

И тогда Лиза поспешила домой, ушла в огород — гуси Михалны ее узнали и загоготали, как всегда, когда видели ее. Лиза оглянулась — нет ли поблизости соседки слева — Клавдии Максихи… Потом она долго била себя по рукам. Плакала так, что вымок воротник кофточки. Пришла домой, надела ночнушку и легла. Дома плакать нельзя — за стеной могут услышать. Заснуть немыслимо. Это все Матвей виноват, Матвей, Матвей! Она из-за него перепутала детей. Господи, ну при чем тут Матвей…

К утру не осталось ни одной косточки, которая бы не болела. Но все же задремала.

Ей приснилось, что перепутанные мальчики превратились в гусей и щипали ее. Проснулась с холодными от слез щеками.

Если б в городе, то… А здесь все на виду: жизнь и казнь. Сколько еще это продлится — год или два? А потом начнется… Если бы только разговоры!

И вот через семь лет Роза с удивлением рассказывала всем про своего сына: нарисовал трех кошек — черную, рыжую и белую. Что это, Рустамчик? Ну, неужели непонятно, что это ночь, утро и день! Так ответил мальчик. Такой талант, повторяла Роза, гордясь своим чудо-блондином…

Однажды в июле сосед Максим прибежал, пьяный, к Лизе в огород — в одних трусах. Видимо, в этот миг казался себе неотразимым: смотрите все, как я прекрасно сложен! Он-то и сказал, что Таня и Роза пытаются выяснить, кто есть кто, во всяком случае, Таня хочет обратно получить своего сына, но мальчики против.

А сын Тани (на самом деле это был сын Розы) рос таким бойким, что наконец грянуло:

— Нужен он нам, как херу сифилис! — Таня после этих слов улыбнулась, и стало еще более видно, как она несчастна.

Когда в следующую ночь разбили окно у Лизы — Елизаветы Николаевны, — Михална сказала:

— Молчи, и все войдет в свои берега! — Это была ее излюбленная фраза.

Чтобы по крови родство установить, теперь могут сделать анализ, а тогда только группу могли определять, и такая незадача — у Тани и Розы оказалась одна группа крови… Впрочем, и без этих анализов всем было ясно, что мальчики перепутаны. Но они любили те семьи, в которых выросли! И к тому же Роза ни за что не хотела отдать своего Рустамчика — художника-отличника-помощника. Взять обоих — да, она была согласна, но так вопрос не стоял.

В общем, все закончилось тем, что после многих скандалов, слез детей, криков, пьяных угроз Лизе со стороны Таниного мужа… их семья уехала из Сарса навсегда.

А Лизе пришло время выходить на пенсию.

И она от пенсии отказалась.

— Ты, наверное, одна такая в Советском Союзе, — кричала Михална, надеясь еще уговорить подругу.

Но Лиза — Елизавета Николаевна — не поддавалась на уговоры: я пенсии взять не могу.

А время было советское, и власти испугались: как бы отказ от пенсии кто-то не принял за протест. В общем, Лизу заставили написать заявление, чтоб деньги шли на сберкнижку (и оттуда — за коммунальные платежи).

Лиза подумала и написала такое заявление.

Жила огородом, кур держала да козу, носки из козьей шерсти вязала и продавала. Ей помогала Михална, другие соседи.

— Я жила как лунатик! И только отказавшись от пенсии, стала снова ощущать жизнь, как человек. А пока боялась страдать, не жила… (Это однажды я услышала от нее.)

Козочку ее звали Черешня. Я хорошо ее помню. Елизавета Николаевна жаловалась:

— Пестую ее, а она не спускает долго молоко — трудно доить. А может, пальцы мои ослабели без мяса. Макарошки-то силы не дают.

“Макарошки” она покупала на те деньги, что получала за носки.

— Давай иди пенсию возьми, и все войдет в свои берега, — умоляла Михална.

Но у Лизы, Елизаветы Николаевны, на стене трава была скручена, подобно изворотливости врагов (бесов), чтоб смотреть и не сдаваться, не идти за пенсией.

Напротив построили гастроном с огромными стеклами, и вечером у нее на стене отражалось солнце из этих стекол — редкий случай, чтоб солнце было в комнате и утром, и вечером!

— Вчера на пять минут почувствовала себя счастливой — от вида загородного дома артиста какого-то, по телевизору, — сколько там уборки! Не хотела бы я иметь такой домище!

Потом я навестила ее уже году так в девяносто девятом. Следом за мной вбежал мальчик:

— Иззавета Николавна, вы не видели кошку апельсинового цвета?

— Нет, голубь, — ответила она мальчику, который назвал ее “Иззавета” (из Завета, подумалось мне). — Люблю его.

Последние слова она сказала уже мне, когда он убежал.

Кто любит каждую секунду, тот за свою жизнь вечность проживает, подумала я. Человек жив только тогда, когда любит.

В то время Иззавета Николаевна уже плохо ходила. Чтоб спуститься с крыльца, одну ногу-то поставит, а вторую руками тащит за первой.

Ее бесцветная одежда мне в душу прямо вошла — святые, может, в такой же выцветшей одежде ходили в пустыне…

И коза ее Черешня была прекрасна — чуть ли не с шелковыми путами (или так мне показалось?). Кажется, это была уже дочка той — первой — козы. Выщипанная ею трава тоже была живописна — хотелось взять краски и картину написать.

От рыбы на столе шел медовый аромат.

— У меня бартер с новыми соседями слева, — рассказывала она. — Ты ведь знаешь, что я пеку вкусные пироги, они мне за это дают сахарный песок.

В это время за окном, каркая, пролетели две вороны. Мне показалось, что здесь должны летать не вороны, а какие-то другие — райские — птицы.

Не живет село без праведника. Видимо, многие это понимали в Сарсе. Кто-то сделал ей маленькую теплицу, чтоб хризантемы выращивала да сдавала внуку Михалны, коммерсанту. Но в эту весну ветры взорвали пленку, а без пленки она не белеет, желтоватая эта хризантема “Газель”.

— Я как тепличница не состоялась.

Все эти литературные выражения ясно, откуда взялись. Выйдя на пенсию, Иззавета Николаевна записалась в библиотеку, много читала. В поселке шептались: страдает, читает. Потом — во время перестройки — она стала ездить в церковь.

— И все-таки счастливого человека видно, — проговорилась я, вручая скромные свои подарки (колготки, часы).

— Может, у вас в городе есть какое счастье, а у нас тут все спились. — Она перекрестилась на икону Пресвятой Троицы. — Батюшка сказал: креститься надо, строго касаясь плеч, — бесы на плечах сидят, а я не знала раньше… Буду строго!

И тут же заговорила с ягодами на кухне: ну что вам надо еще — сахару я дала вам!

Муху поймала ловко в кулак и рулит к форточке.

— Выпущу, у нее такой короткий век… С грязи не треснешь, с чистоты не воскреснешь, как говорит Михална…

И тут — легка на помине — вошла Михална.

— Нина, ее деньги обесценились в девяносто втором, теперь — во время дефолта — в девяносто восьмом! Ты скажи все — скажи ей! Чудачка нашлась…

Ну что я могла сказать! Сталинизм, война, алкоголизм, дефолт — как еще Россия жива… А говорят, нет чудес. Это чудо и есть, что жива страна — из-за таких вот людей.

— Нина, — продолжала Михална, — ты бы все-таки ей сказала… Приезжали Таня-то с Рустамом в гости. Мы его спросили, как жизнь. “Мега! Гипер!” Ну, типа супер.

Елизавета Николаевна открыла окно — детский лепет липы ответил Михалне.

— Соловей прилетал ведь, — добавила Елизавета Николаевна.

— Дом невелик — спать не велит. — Иззавета Николавна нашатырным спиртом пошла брызгать между грядками — от мошки…

Я отправилась следом и немного пополола ее грядки — она предложила в подарок лоскутное одеяло. Говорила: в одеяле в каждом лоскутке — свое солнце, свое значение… О, это я очень понимаю, ведь у меня тоже в каждом рассказе свое время, свой центр, свое значение.

Я бы не взяла такой ценный подарок, но у меня есть друг-поэт, который мечтает о таком, в стихах же пишет, что страна стала лоскутным одеялом удельных княжеств или что-то в таком духе…

При этом я не понимала, почему мне после стало так хорошо — не из-за подаренного же одеяла… Ведь вот только что она накрывала на стол — готовилась разделить со мной свой скромный ужин, — и мне хотелось плакать от ее слов “милости просим”, а теперь опять хочется плакать, но уже от счастья.

— На Страстной неделе, — улыбку она прятала в чай, — принесла мне Михална меду! Два литра! Как деревья дают кислород, так такие люди, как Михална, дают нам тоже кислород своей щедрости…

Может быть, травы в чай она какие-то кладет особые?

И видно, что с каждым годом она становится все воздушнее: в прошлом году еще руки были полными, а нынче уже совсем не то. Только губы — губы по-прежнему детские словно. Вдруг она — по забывчивости — наступила на больную ногу, и слезы брызнули из глаз. От боли! Детские губы, недетские слезы, а все же я рискну утверждать, что она была счастлива.

— А на лекарства деньги где берете?

— А нигде — святой водой мажусь.

 

Детеныш Ксюха

— Откуда вообще все взялось? И кто раньше появился: люди или насекомые, а, папа?

Детеныш Ксюха — новенькая в группе. Ее папа так и сказал Софье Вячеславовне:

— Вот вам детеныш Ксюха.

Софья Вячеславовна не обрадовалась — у нее и так было тридцать четыре ребенка в группе. Слишком много! Перевозбуждаются, шумят. Еще хорошо, что от “Маугли” засыпают. Текст сложный для пятилеток, поэтому приходится каждый раз его читать перед сном.

— Откуда оно взялось все? — то и дело спрашивала у всех детеныш Ксюха.

— Рыбы вышли на сушу, когда им стало воздуха не хватать, — на ходу объяснила Софья Вячеславовна.

Ксюха в свои пять лет в каждой Божьей луже на прогулке смотрела на свое отражение. Еще она переназвала многих детей в группе: Дашу — Дахой, Рому — Ромахой, а Наташу — Натахой.

С Натахой она подружилась. Бегут, кричат: мол, Вадик хочет целоваться!

Софья Вячеславовна посмотрела: Вадик играет экскаватором, меланхолично так.

— Ну что вы, девочки, наговариваете на него! Он играет экскаватором.

Раздался рассудительный голос Вадика:

— Я им сказал, что поиграю, а потом уже буду их догонять.

Н-да, подумала Софья Вячеславовна, для Вадика первым делом самолеты, ну а девочки, а девочки потом. А они уже трепещут все!

— Мой брат по телевизору смотрел голых женщин, а папа вошел — он их под мультики спрятал, — сказала Натаха.

Надо срочно сменить тему, подумала Софья Вячеславовна и спросила у Вадика:

— А ты вырастешь — кем будешь?

— Миллиардером.

Ничего себе — сменили тему! У Софьи Вячеславовны и так денежные проблемы: свекрови предстояла операция — ногу отнимут… Нужно платить ночной сиделке, а зарплата такая… такая… Хорошо, что пора на прогулку, и направление мыслей у Софьи Вячеславовны сменилось само собой.

Их детский сад был на самой окраине Перми, напротив через дорогу — уже лес. И вдруг на прогулке увидели они зайца — он вышел на опушку и замер.

— Это кто — маленький олень? — спросила детеныш Ксюха. — Все смотрите-смотрите: маленький олень!

Почему-то в этот миг Ксюха стала очень дорога Софье Вячеславовне.

Но однажды за Ксюхой никто не пришел. Софья Вячеславовна забрала двух своих сыновей в других группах, и все вместе они поплелись домой к Ксюхе, там было закрыто, но соседка согласилась взять девочку до прихода кого-нибудь.

На другой день в ответ на “Доброе утро” детеныш Ксюха буркнула: “Недоброе” — и целый час потом сидела в туалете, плакала и ничего не говорила. Лишь перед сном сказала Софье Вячеславовне:

— А в воскресенье я поеду к папе в гости!

Так стало понятно, что ее родители развелись.

— Вот и хорошо!

— А что хорошего! До воскресенья еще три дня.

— Ну, подумаешь — всего три дня!

— Софья Вячеславовна, ждать три дня — это очень других три дня!

На следующий день Софья Вячеславовна объясняла детям (по программе), что такое горение, какую роль играет тут кислород.

Она принесла две разных банки и две одинаковых свечи. Зажгла и закрыла банками. Ну, ясно, что в большой банке свеча горела дольше, потому что кислороду больше.

Повторила опыт, повторила словами. А теперь — проверка: все поняли, что такое кислород?

— Кислород — это лимон, — сказала Ксюха.

— Почему лимон?

— От лимона — кислый рот…

Все понятно: девочка не может никак сосредоточиться — думает о своем.

На следующей неделе детеныш Ксюха начала вообще бить детей, скоро стала так агрессивна, что ударила по голове Вику. А Вика росла без папы, мама у нее — пьющая, и Вика до сих пор знак “плюс” называла “скорая помощь”. И хохлому от палеха отличить не может. Раньше требовали, чтоб дети перед школой отличали Брежнева от Ленина, а нынче — чтоб хохлому отличали от палеха. Но ладно уж — Бог с ней, с хохломой, дни недели Вика запомнить не может.

Софья Вячеславовна говорит, что на прогулку не пойдут, пока не скажут, какой сегодня день недели. Так Вика еще ни разу не назвала правильно… Но она не унывает; даже если что-то не поймет, то с улыбкой спрашивает:

— Софья Вячеславовна, мы идем гулять?

— Нет, Вика. Мы идем на гимнастику.

Стихи для утренника Вика тоже не в состоянии запомнить, но мама ее очень просила, и Софья Вячеславовна все же дала ей две строчки к Восьмому марта: “Лучше мамы моей никого не знаю, ведь она у меня самая родная”. Вика с восторгом прочитала:

Я мамы своей вообще не знаю,
Потому что она самая родная!

Но зато только окликнешь ее, Вика обернется-улыбнется: “Ась?” — и летит, руки раскинет — через секунду она уже в объятиях Софьи Вячеславовны. Так вот получается. Или полетит вдруг обниматься со всеми проверяющими! А проверки очень часто случаются!

Видимо, так ее мама обнимается со всеми своими гостями (водку принесли ведь они). И вот только тети-дяди входят в группу, Вика руки раскинула — уже летит к ним со своей свекольной улыбкой: зда-а-а-сте! И начинает обнимать их за ноги!

— Какие у вас дети гостеприимные, — говорят тут проверяющие, — нигде мы не встречали таких детей!

Мама Вики — тоже со свекольной улыбкой, но логопед дал задание вырезать слова с буквой “Л” из газет — не вырезали…

И вот эту Вику ударила детеныш Ксюха, а разве можно обижать такую! Софья Вячеславовна целый день спрашивала, почему она ударила Вику.

— У меня без папы все облупилось: сапоги облупились, ранец облупился и нос облупился, — ответила наконец детеныш Ксюха.

— Нос облупился от солнца — при папе он мог тоже облупиться.

— Нет, папа напоминал, чтоб я бейсболку надевала…

Это была первая жаркая неделя — на площадке пахло протухшей рыбой. Видимо, бомжи ели, зарыли остатки. Запах раздражал сильно, все воспитательницы на своих участках искали-обыскались, где зарыто, — не нашли ничего.

И вдруг Вадик приносит Софье Вячеславовне ветку цветущего боярышника: сорвал у ворот — вот он, этот запах! Так пахнет боярышник! Почему-то рыбой. Просто нынче в первый раз много цветов...

— А когда мы ездили в Питер, там на всех улицах города сильно-сильно пахло свежими огурцами, но оказалось — корюшкой! — сказала нянечка Лида, когда дети ей все рассказали в группе.

— Еще раз расскажите, — попросил Вадик.

— Надоел! — Детеныш Ксюха с размаху ударила его ногой по яйцам.

— Ты с ума сошла, — зашипела на нее нянечка, — у него же детей может не быть.

Даха тут оч-чень заинтересовалась словами няни: мол, как это, интересно, у Вадика вообще могли быть дети, он ведь не женщина!

Это была среда, в четверг был день рождения Селестины, ее папа-коммерсант всегда устраивает роскошный стол вечером — праздник для всей группы.

Мамы с завязанными глазами должны были угадать своих детей. И вот Софья Вячеславовна заметила: дети, имеющие пап, долго пересаживались, шутя, подсовывая “слепой” маме одного ребенка много раз, а безотцовщина… о, они совсем иначе себя вели — рвались к мамам, быстрее хотели попасть в родные руки!

И после всего подходит к Софье Вячеславовне папа Вадика. У них фамилия Сверко. Он неизменно сверкал серьгой в ухе, серьгой в губе, а сегодня вдруг — в белой рубашке с галстуком.

— Я на новой работе, там требуют, чтоб строго… Софья Вячеславовна, вы приедете в суд — сказать, что я всегда Вадика приводил и забирал?

— А что случилось?

— Жена от меня ушла к … (прозвучала фамилия известного миллионера) и хочет сына забрать.

— А может, с мамой Вадику будет лучше?

— Но я с ума сойду!

А в это время Софья Вячеславовна поссорилась с мужем, он несколько дней жил у своей матери, и ей как-то было не до суда — дел невпроворот. Да еще ее старший сын — четырехлетний — описался в группе, не спал… И она поняла, что он так переволновался из-за ссоры с родителями. Всего-то три дня и длилась эта ссора, а уже сын описался! Нельзя ссориться.

А у детеныша Ксюхи вообще развелись мама и папа — это еще страшнее. Значит, надо как-то ей помочь успокоиться, но как — вот в чем вопрос…

В раздевалке, как всегда, сидели два ребенка-тормоза и беседовали.

— Я потеряла носок, — говорила Вика.

— А ты в шкафу смотрела? — спрашивал Вадик.

— Я и под шкафом смотрела.

Детеныш Ксюха подлетела к ним и начала их буквально встряхивать: мол, надоели вы, растяпы, из-за вас всегда на прогулку долго не выходим.

Софья Вячеславовна подошла к ней и в наэлектризованном воздухе громко сказала:

— Слушай, ты одна, что ли, тут несчастная такая?

— А?

— Ты не одна такая! Чего уж так нервничать — у всех ведь проблемы! У Кати папа ушел, у Вадика, наоборот, мама ушла от папы и забрала сына в другую семью вообще…

Дальше вдруг такое началось! Произошло то, чего не ожидала сама Софья Вячеславовна: дети на прогулке просто бросились рассказывать Ксюхе о своих проблемах:

— У нас папа маме зуб выбил позавчера! Они дрались-дрались, а потом зуб на полу я полчаса искала…

— А у меня папа маму ударил, и ее паралицевало!

— Как это?

— А так: половину лица… паралицевало.

— Парализовало?

— Да.

Дети все окружили детеныша Ксюху и сыпали, и сыпали все свои горести:

— Мама моя выгнала папу, нашла дядю Леву! Папа часто блюет, а дядя Лева редко блюет!

— А мой папа гадал в Новый год по книжке, ему выпало знаете что — “внимание противоположного пола”. И я сказал: “Папа, противоположное полу — это потолок. Ты должен внимание ремонту потолка уделить!” А он меня схватил за уши! А что я такого сказал?

И только одна Оля Нежненечко имела план — как наладить в семье снова хорошую жизнь. Она хотела… нарисовать родителям свадьбу, чтоб не ссорились.

— Нежненечко ты моя! — обняла Олю Софья Вячеславовна.

Вдруг детеныш Ксюха сказала: она тоже нарисует родителям свадьбу!

С тех пор детеныш Ксюха опять повеселела, носилась по группе с Натахой, хорошо ела и отлично отвечала на занятиях. Когда нужно было назвать признаки осени, а все тридцать четыре ребенка уже назвали, Ксюха нашлась:

— Батареи отопления включают! — и покраснела от похвалы.

Это называется “разделенность опыта”. Софья Вячеславовна слышала, что есть на Западе целые уроки такие: о смерти, о страхе… всё дети друг другу рассказывают.

На следующий день детеныш Ксюха принесла в группу горшочек:

— Это детеныш фиалки!

Версия для печати