Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Новый Мир 2006, 4

Повесть о настоящем человеке

Павел Басинский. Горький. М., “Молодая гвардия”, 2005, 451 стр.

(“Жизнь замечательных людей”).

И никакой иронии.

Ни затасканные цитаты типа “Если враг не сдается, его уничтожают”, никакое принудительное штудирование прошлыми поколениями школьников романа “Мать”, ни все море окологорьковской пошлости — ничто не смогло затмить всемирную славу этого человека и его великий литературный дар.

А самое, может быть, удивительное — сама судьба человека, словно взявшегося доказать, на что способен человек, если он — уж извините — звучит гордо.

А книги о нем, как ни странно, до сих пор не было.

Ни многочисленные “народные” брошюры Ильи Груздева, который “своими словами” добросовестно пересказывал автотрилогию и устные рассказы Горького, ни сотни монографий ни на капельку не приблизили к реальной фигуре, творившей во всю жизнь чудеса.

Максим Горький.

Сам псевдоним его загадочен. Он подписывал произведения никак не Максим Горький, а М. Горький и где-то прямо обмолвился, что Максимом его окрестили газетчики. А ведь сам “Максим” был виновником смерти двух Максимов от холеры — отца и новорожденного братика.

Задача, которую взял на себя Павел Басинский, неимоверно трудна. Всегда найдется пропущенное, недогаданное, недосказанное. Хотя по последней части Басинский молодец. В тех весьма смутных, самых закрытых окологорьковских событиях и эпизодах, что связаны с богостроительством и 9 января, дружбой с Гапоном и т. д. Басинский как рыба в воде в дебрях политики, философии, социологии, антропософии. Вообще 10-е годы Горького Басинскому явно интереснее других.

Не столь свободен и оригинален он в главе “Замечательный грузин”. Задаются риторические вопросы типа “Почему уничтожили Даниила Хармса и не трогали Бориса Пастернака?”.

Да хотя бы потому, что Пастернак представлял для Сталина бесспорную ценность, а Хармса он не сумел бы разглядеть и в микроскоп.

Или: “Зачем старательно истребляли лучших крестьянских писателей — Клюева, Орешина, Клычкова, Васильева?” Да затем, что они были непозволительным и вредным излишеством в раскулаченной стране, то есть и впрямь кулацкими — сливками, элитой крестьянства. В крестьянской стране, где самая сильная часть крестьянства уничтожена или сослана. А остальная часть поставлена в полуконцлагерные условия существования — какая уж тут крестьянская лирика! Разве что в пределах “Одинокой гармони”.

Да и к чему эти — простите меня, Павел Валерьевич, — в наше время вопросы, ставшие чистой риторикой, когда есть, к примеру, весьма исчерпывающая статья Л. К. Швецовой “М. Горький и Николай Клюев”1, откуда, между прочим, мы еще раз почерпнем знание не только об удивительном даре Алексея Максимовича интересоваться всем на свете (во всяком случае, в Господом ему отведенных пределах), но и о том, что его вера в людей пишущих была в нем неизбывна, что он неустанно и подтверждал, между прочим, и тем, что деньги высылались и Клюеву).

Вообще этот ряд недоуменных вопросов первым — и тогда это была революция! — начал задавать Илья Эренбург: почему уцелел он, а расстрелян Кольцов, и т. д. Тогда, в начале 60-х, самый список вопросов звучал вызывающе, но…

Но за сорок лет, особенно за последние двадцать, мы кое на что научились и отвечать? Создается впечатление, что об отношениях со Сталиным Басинский писал по обязанности. Ну что это: “Какой от возвращения Куприна лично Сталину был прок?” И далее все, что связано с Буниным, Алексеем Толстым и др.

Замечательно точно уподоблена обстановка в доме умирающего Горького атмосфере “Егора Булычева”, как и тактичное толкование искусственного продления дыхания уходящему Горькому. Вообще финал сделан с тактом. Нет, слава богу, инфернальной Муры Будберг и вадим-барановской коробки с отравленными конфетами.

Последующее дело врачей — на мой взгляд, обычное сталинское использование факта в своих зловещих и всегда дальних планах. Быть может, послевоенное дело врачей 1949 года вызревало в мозгу Сталина уже в 1937-м?

Не совсем мне понятна симпатия автора к П. Крючкову — одному из окружавших Горького чекистов, самому приближенному, в 20-е годы выдаваемому за официального супруга жены Горького Андреевой…

Да, Горького посадили в золотую клетку. 1 010 000 рублей по линии НКВД за девять месяцев 1936 года.

Но не забудем того многого золота, что партия получила от знаменитого писателя.

В 1991 году в редакцию “Волги” попал удивительный документ — доверенность, выданная М. Горьким П. П. Крючкову 27 апреля 1927 года в Неаполе. “…Настоящей доверенностью поручаю Петру Петровичу КРЮЧКОВУ представлять в СССР мои интересы. В соответствии с этим уполномочиваю П. П. Крючкова входить от моего имени во все необходимые по моим делам сношения <…> получать из всех учреждений, а равно от должностных и частных лиц всякого рода имущество, деньги, документы <…> заключать всякого рода договоры и сделки с правом производить денежные расчеты, получать задатки и пользоваться неустойкой, кредитоваться в банках под учет векселей, подписывать векселя <…> производить всевозможные кредитные операции, подписывать чеки, получать деньги по чекам…” И т. д.

Никогда эта бумага не увидела бы свет, если бы хранилась в чекистских или литературных архивах. Ее обнаружил в архиве Внешторгбанка исследователь истории не литературы, а финансов А. Ефимкин. “Доверенность Горького, выданная им его личному секретарю, представляет своего рода └карт-бланш” в пределах получаемых писателем на территории СССР доходов. А они были огромны. Кто знает или может проверить, куда и кому именно они пошли? Вряд ли кто-нибудь будет отрицать, что — хотя бы теоретически — у Крючкова, точнее ОГПУ, образовывалась идеальная крыша для финансирования своих секретных операций. Разумеется, для их проведения за границей СССР — текущий счет открывался ведь именно во Внешторгбанке”2.

Придираться к работе Басинского можно сколько угодно. И при этом читать ее, радуясь множеству мыслей и наблюдений.

Но.

Практически отсутствует нижегородское детство, чересчур много места занимает Казань и чересчур мало сказано о 1917 — 1920 годах.

В целом книга скудна наблюдениями над художественным мастерством Горького. (Ничего страшного, главное — жизнеописание.) Вообще о книгах Горького сказано предельно мало, вовсе отсутствует “Клим Самгин”. А этот персонаж все более утверждается в моем понимании как самое значительное из числа alter ego писателя.

Фактографическая сторона книги такова, что во многом рассчитана на массового читателя, и следует признать, что со своей задачей Басинский справился. В таких известных запутанностью коллизиях, как роль Горького в гапоновщине, Басинский, еще раз напомню, внятно, бережно и умело ведет читателя.

А отсутствие многого, конечно, огорчает.

При описании казанского кружка Горького практически исчезла его первая невенчанная жена, которая, как сам Горький был уверен, очень многому научила его в жизни, — Каминская (Гюнтер). Он написал о ней повесть “О первой любви”3. Вообще отсутствие “главных” женщин, при подробном рассказе о знаменитой “Липе”, прислуге, обедняет книгу.

Нижнему вообще не очень повезло в книге

Басинский более всего опирается на добросовестные работы Ильи Груздева, с публикации которых прошли десятки лет. Крайне интересно появление Горького в 1901 году в Нижнем Новгороде уже в ореоле знаменитости, пострадавшего борца за правду (сидел), не раз встречавшегося с Толстым, главы “Знания” и — весьма небедного человека, сразу устроившего свой быт на буржуазный лад. Он снимает большой двухэтажный дом на Ковалихинской. В кинофильме “Васса Железнова” в доме Вассы действует подъемный лифт из кухни в столовую — такой был у Горького. Были особо оборудованные дорогими иностранным пособиями детские комнаты, специальная комната для Шаляпина на случай приезда…4

Надо сказать, что долгие годы власть предпочитала показывать экскурсантам “Домик Каширина” с его “свинцовыми мерзостями”, а не вполне буржуазное обиталище обеспеченного человека.

Вообще период с 1901-го вплоть до отъезда с Андреевой в США можно считать самым благополучным в жизни Горького.

В нижегородской главе хорошо было бы автору обратиться к публикации того же Е. Позднина “Неизвестные адреса Горького в Нижнем Новгороде”5, где не только описаны многочисленные переезды Кашириных, но документально подтверждаются многие эпизоды “Детства”. Полицейские протоколы свидетельствуют, что дядя Михаил Каширин и в самом деле был пьяницей и дебоширом, а кузен Алексея Саша Каширин — воришкой.

…Ну да ладно. Убежден, что Павлу Басинскому надо продолжать работу, результатом которой должно стать расширенное издание книги.

Сергей Боровиков.

Саратов.

1 В сб.: “Горький и его эпоха. Исследования и материалы”. Вып. 1. М., “Наука”, 1989, стр. 204 — 224.

2 “Волга”, 1991, № 8, стр. 190 — 191.

3 См. об этом в кн.: Позднин Е. Н. Друзья молодого М. Горького. Горький, Волго-Вятское книжное издательство, 1990.

4 См.: Забурдаев Николай. Дом на Взгорье. — “Волга”, 1979, № 1.

5 “Волга”, 1996, № 5-6.

Версия для печати