Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Новый Мир 2006, 3

КИНООБОЗРЕНИЕ НАТАЛЬИ СИРИВЛИ

Дон Жуан в аду

"Сломанные цветы” Джима Джармуша — самого независимого из всех независимых американских режиссеров — получили Гран-при (второй по значению приз) в Канне-2005. Поклонники восприняли это едва ли не как предательство: мол, Джармуш продался и снял кино, угодное и киноистеблишменту, и зрителям (напомним, что его боготворимый фанатами “Мертвец” с Джонни Деппом десять лет назад в Канне не получил ничего).

“Сломанные цветы” и впрямь — наиболее приятный, очаровательный, красивый и приемлемый для массовой публики фильм мэтра. Тут нет никакой эзотерической философии, ссылок на мистическую поэзию Уильяма Блейка, как в “Мертвеце”, и цитат из “Бусидо”, как в фильме “Пес-призрак. Путь самурая”. Нет многозначительной серьезности и замысловатых этических парадоксов. Так, простенькая глянцевая история, украшенная сонмом голливудских звезд, про то, как стареющий Дон Жуан получил анонимное письмо на розовой бумаге, где было написано, что у него на свете есть сын. Узнав об этом, герой отправился с визитами к любовницам двадцатилетней давности, посетил их всех, но сына так и не обнаружил, не выяснил даже, существует ли этот отпрыск на самом деле. После чего он вернулся домой, предпринял довольно абсурдную попытку вступить в контакт с совершенно посторонним молодым человеком: может, все-таки вот он — наследник; но юноша сбежал от него, как от сумасшедшего, и герой остался один. Конец.

Очень повредило фильму в мнении критиков то, что в программе Каннского фестиваля (да и в российском прокате) он оказался в соседстве с фильмом другого культового режиссера, Вима Вендерса, — “Входите без стука”. Там был аналогичный сюжет: престарелый актер, ковбой и Дон Жуан отправлялся на поиски сына, о существовании которого многие годы даже не подозревал. Правда, у Вендерса сын в конце концов находился. Но это не важно. Все сложили 1+1 и решили, что два былых титана независимого кино окончательно сдались на милость Голливуда и на склоне лет принялись ваять сладенькие, меланхоличные мелодрамы на тему поиска рассеянных по миру детей. В случае с Вендерсом так оно, может, и есть. С Джармушем — дело другое. Он-то в “Сломанных цветах” остался совершенно самим собой, сделав абсолютно “свое” кино — медитативное, тягучее, полусмешное-полупечальное, построенное сплошь на деталях, вольно играющее с привычным набором голливудских жанровых штампов и увлекающее зрителя в особую мистическую реальность по ту сторону обыденного сознания, социума с его тараканьими бегами, по ту сторону здешнего бытия. Больше того, мне кажется, Джармуш специально задался целью проверить: может ли заведомая банальность — такой, к примеру, сюжет, как “букет цветов в вазе”, — стать поводом для медитации? И доказал, что вполне. А это мало кому из художников удавалось.

Название “Сломанные цветы” отсылает к “Сломанным побегам” У.-Д. Гриффита — немому фильму 1919 года, признанному классикой мелодрамы. Помимо этой синефильской отсылки, на которую, естественно, указали все, кто писал о фильме, название имеет также лежащий на поверхности метафорический смысл: “сломанные цветы” — это прекрасные женщины, которых оставил герой. Метафора до того тривиальная, что ее стыдливо проигнорировали практически все рецензенты. Но Джармуш на ней настаивает, заботливо размещая букеты цветов чуть не в каждом кадре картины. Он не боится банальности, выпячивая ее точно так же, как настойчиво подчеркивает мотив “розового”, который проходит через весь фильм и символизирует в нем — о, ужас! — женственное начало.

Итак, “Сломанные цветы” — фильм о женщинах и Дон Жуане, ибо о том, что перед нами очередная, трудно сказать — какая по счету, версия жития севильского обольстителя, Джармуш тоже не устает напоминать. Героя зовут Дон Джонстон, и фильм он смотрит о Дон Жуане, и оперу слушает “Дон Жуан”… При этом ничего особенно донжуанского в облике и повадках знаменитого комика Билла Мюррея, сыгравшего эту роль, нет. Он — этакий Дон Жуан на пенсии. Последняя пассия по имени Ширли (Жюли Дельфи) бросает его на пятой минуте картины. И дальше герой Мюррея со свойственной этому актеру феноменальной отзывчивостью реагирует на попадающие в поле зрения феномены женственности, но не предпринимает никаких попыток завоевывать, соблазнять, покорять сердца. Это все в прошлом. Недаром сцена из черно-белого “Дон Жуана” 1929 года, которую герой смотрит по телевизору, апатично восседая на любимом диване, — сцена мнимых похорон Дон Жуана.

Зная привязанность Джармуша к метафорам и символам загробного пути (его первый фильм назывался “Страннее, чем в раю”, а самый почитаемый любителями — “Мертвец”), можно предположить, что Дон Джонстон в фильме тоже вроде как отошел к праотцам. Перед нами, так сказать, Дон Жуан в аду. И бодрый служитель ада — чернокожий сосед Уинстон (Джеффри Райт) — посылает его печальную душу в романтическое путешествие на пепелища былой любви. Герой совершенно туда не стремится, но покорно пускается в путь: трудно бесплотной душе противиться власти подземных сил.

Ад, впрочем, у Дон Жуана вполне комфортный — пустынный особняк в стиле хайтек (панорамируя, камера помимо прочего: кожаного дивана, гигантского телевизора, стильной мебели — непременно фиксирует букет роз, которые по ходу дела медленно осыпаются). А по соседству от этого ада (или чистилища?) располагается недоступный для соблазнителя (не в смысле в гости сходить — это пожалуйста, а по жизни) рай — крошечный садик соседа Уинстона, где кишмя кишат черные ребятишки и завораживающе покачивает бедрами ласковая, но строгая жена-“Виноградинка”. Так что хлопотливый Уинстон в фильме — персонаж со многими функциями: он одновременно и черт, и ангел-хранитель (для Джармуша, как и его любимого Блейка, такая амбивалентность нормальна), и деятельный наперсник, и мастер детективной интриги. Несмотря на наличие трех работ и пятерых ребятишек, Уинстон находит время выяснить адреса былых Доновых пассий, составить маршрут, забронировать авиабилеты и номера в отелях, заказать аренду автомобилей и — что самое сложное — спихнуть Дон Жуана с дивана и отправить его в дорогу, снабдив ценными указаниями: искать нужно пишущую машинку с красной лентой (письмо было напечатано красными буквами), розовую бумагу и вообще все розовое; да, и каждой даме подарить по букету…

И вот Дон Жуан в пути. В зале ожидания аэропорта незнакомка в сером сосредоточенно разгадывает кроссворд, положив изящную ногу на чемодан: тоненькая золотая цепочка обвивается вокруг щиколотки. Цепочка приковывает взгляд Мюррея. Вообще-то, он напоминает сурка, разбуженного среди зимы: несчастное существо, движения вялые, взгляд потухший… Но при виде женщин герой включается, сонные глаза оживают, и серия этих мгновенных актерских “включений”, собственно, и составляет всю роль, при том что реплики, жесты и поступки сведены к минимуму. Дон Жуан — на то он и Дон Жуан, что не может не видеть изгиб стройной ножки, не может не слышать бессмысленно-упоительный щебет половозрелых школьниц, искоса поглядывающих на симпатичного юношу на заднем сиденье автобуса… Стихия женственности, как книга, по-прежнему распахнута перед ним, ему внятно все: наивное кокетство, наивное коварство, показное равнодушие, неистребимое желание нравиться, холод одиночества, боль неразделенной любви… Но теперь, в печальном паломничестве к руинам былых страстей, эта чуткость становится для Дон Жуана возмездием.

Первая, кого он посещает, — Лаура (Шерон Стоун). Какой-то из южных штатов. Одноэтажный дом с верандой, затянутой москитной сеткой. На лужайке перед домом валяются старые автомобильные кресла. Дверь постаревшему обольстителю открывает прелестная дева лет шестнадцати в розовом коротком халатике с розовыми сердечками в ушах — Лолита, дочь Лауры. Набоковское имя, серьги-сердечки (солнечные очки в форме сердца носила, помнится, соблазнительная нимфетка в знаменитой экранизации Кубрика), кокетливый халатик, а затем полное отсутствие оного в следующем эпизоде, когда, заслышав телефонный звонок, Лолита коварно является перед Доном абсолютно нагой, — вся нехитрая драма женского соперничества дочки — матери рассказана в четырех деталях. При виде голой Лолиты Дон Жуан нервно сглатывает, но усилием воли заставляет себя вернуться к роли частного детектива. Так: розовый халат, мобильный телефон в розовом чехле, понятно; дальше: спортивные трофеи, на стенах фотографии какого-то мужика на фоне гоночного болида…

Приезжает с работы Лаура — ослепительная блондинка, по-прежнему неотразимо прекрасная, чуть вульгарная — и простая, как три копейки. Занимается она тем, что в богатых домах развешивает, раскладывает в гардеробных вещи по цвету. Дизайнер, можно сказать. Ужин на веранде: жареная курица, бутылка дешевого красного вина. Лолита под шумок не упускает случай надраться. А Лаура под курицу и вино рассказывает Дону про мужа-гонщика, который сгорел прямо в болиде. И теперь она одна. “Вот, распродаю старые вещи, кресла”… — “А пишущую машинку не продаете?” Нет, машинки нет…

Наутро былые любовники просыпаются в одной постели: “Дон? Что ты здесь делаешь?” — “Ищу пишущую машинку”. — “А, да, ты говорил”… Диалоги у Джармуша так же убийственно точны и парадоксальны, как и детали. Трудно сочинить обмен репликами более смешной и печальный — хоронящий всякую надежду на продолжение отношений. Лаура в розовом халатике (он у них с дочкой один на двоих) выходит проводить Джонстона на крыльцо. Лолита за неимением халата маячит на заднем плане в лифчике и трусах. Печальный взмах рукой: “Дон!.. Нет, ничего. Прощай”…

Ничего не вернешь. Жизнь проходит. Юность наступает на пятки. Надежда всякий раз оборачивается разочарованием; отчаянные попытки урвать напоследок хоть что-то сменяются чувством непроходимого одиночества и сознанием, что все — в прошлом, что счастье, поманив, навсегда ускользнуло из рук…

А Дон Жуан едет дальше: аэропорт, самолет, автомобиль, медитативная эфиопская музыка (специально записанная Уинстоном) из динамиков… На неподвижном лице Мюррея — комическая покорность судьбе…

Следующий номер в его донжуанском списке — Дора (Тильда Суинтон). Новая Англия. Аккуратные, стриженые лужайки. Двухэтажные чопорные особняки. Дора, открывшая дверь, одета в строгий костюм и белую блузку, плюс нитка жемчуга вокруг шеи — идеальная униформа дамы из высшего среднего класса. Обстановка в доме — как на рекламном проспекте: чисто, богато, стерильно… “Мы с мужем торгуем недвижимостью”, — понятно: собственный дом как бы выставочный экземпляр. Пряча мучительную неловкость, Дора, умостившись на краешке кресла, поддерживает беседу: “Не я подарил тебе эти бусы?” — “Не думаю”. — “А должен был”… На стеклянном столике перед ней стопка розовых визитных карточек, на стене — картина маслом: букет розовых роз.

Является муж — высокий, плечистый, шумный, с густой шевелюрой, стопроцентный американец, совершеннейший идиот. Радушные хозяева оставляют гостя обедать. На обед — вареная морковь и что-то еще столь же несъедобно-вегетарианское. Муж за столом говорит без умолку. Дора краснеет; видно, как румянец растекается под макияжем по нежной, усеянной веснушками коже. Дон поднимает брови и молча давится вареной морковкой. В какой-то момент решается осторожно спросить: есть ли у них дети? “Нет, детей нет. Дора никогда не хотела, ведь ей пришлось бы делить любовь между мной и детьми”. В довершение муж, хвастаясь своею женушкой, приволакивает фотографию, где запечатлена… увитая цветами, хиппующая, свободная, юная, прекрасная Тильда Суинтон. Муж в курсе, что фотографию сделал когда-то Дон. Господи, что с нею стало! Постаревшая, поблекшая, заторможенная — в ней не осталось и следа от прежнего, пленительно-раскованного создания. Какая душевная травма заставила ее похоронить себя заживо в гробу буржуазного благополучия? Вероятно, и эту драму Дон Жуан должен отнести на свой счет.

Самолет, авто, африканская музыка…

Под № 3 в списке — Кармен (Джессика Ланг). Густой и влажный осенний лес где-то на Среднем Западе. Машина Дона сворачивает возле указателя — “Д-р Кармен такая-то. Коммуникатор с животными”. Экологическое бунгало, стеклянные стены до потолка. В приемной за компьютером — строгая секретарша в очках: “Доктор Кармен сейчас занята. Вам придется подождать. Она разговаривает с игуаной”. Дон ждет, завороженно глядя, как секретарша почесывает длинное, восхитительное бедро, выглядывающее из-под не существующей практически мини-юбки.

Наконец, Кармен готова его принять. У него десять минут. Скоро явится следующий клиент. Она сидит на полу, на подушках, подогнув ноги в розовых широких штанах. Держит дистанцию с профессиональной неуязвимостью психоаналитика. Подчеркнутая близость к природе: лес за окном, подушки, свободные позы, широкие брюки, коммуникация с животными — все это абсолютно искусственно. Кармен словно окружена стеклянной стеной: не дозваться, не достучаться… Она всегда была умной девочкой. Когда-то упорно стремилась к адвокатской карьере. Но после смерти любимого пса Уинстона все бросила и стала работать с животными. Уинстон с того света послал ей этот дар. “Уинстон?” — переспрашивает Дон Жуан и смотрит на фотографию черного пса. Странно, для него черный Уинстон-сосед — тоже едва ли не единственная оставшаяся в жизни коммуникация и тоже вроде как ангел…

В стеклянную дверь скребется, просится серый кот. Кармен впускает его, и кот со значительным видом усаживается рядом с ней на подушки. “Что он хочет сказать?” — “Он думает, что ты приехал с какой-то скрытой целью”. Дон Жуан, устыдившись, опускает глаза, поражаясь проницательности животного. Кармен деликатно выпроваживает кота погулять. Ей скрытые цели Дон Жуана совершенно неинтересны. Все. Время истекло. Секретарша напоминает о приходе нового посетителя. Но Дон Жуан не оставляет попыток хоть как-то пробиться сквозь профессиональную ледяную броню, просит Кармен проводить его до машины. Неловкая сцена затянувшегося прощания. “У тебя есть дети?” — “Да, дочь. Она живет в Швеции”. — “Может, встретимся вечером, выпьем?” — “Я не пью”. — “Ну, тогда поедим?” — “Я не ем”. — “Ну, тогда, может быть, просто погуляем?” — “Прости. У меня нет времени”. Кармен удаляется, а секретарша выходит, чтобы вернуть Дону привезенный им для Кармен букет. Эта женщина решительно оборвала все живые связи с окружающим миром. Не ест, не пьет и принципиально коммуницирует только с животными. Дон Жуану тут делать нечего. Никогда и ни за что не отыскать ему под идеальной маской преуспевающего психоаналитика игуан и котов настоящее лицо прежней, любившей его когда-то Кармен.

Вновь дорога, ночь в отеле, сны, в которых кружатся, сменяя друг друга, Лаура, Дора, дочка Лауры, Кармен, секретарша, незнакомка в сером… Среди ночи Уинстон звонит — проверяет, не сбился ли Дон Жуан с пути. Нет, все в порядке. Он едет. Куда? Зачем?

№ 4 — Пенни (Фрэнсис Конрой). Невообразимая глушь. Лес. Разбитые, в лужах дороги. Ни указателей, ни жилья. Даже букет купить негде, так что приходится Дон Жуану рвать для Пенни полевые цветочки. Парочка зверского вида байкеров указывает ему дорогу. На пустыре среди леса несколько ветхих, обшарпанных развалюх. К стене одной из них прислонен черный с розовым мотоцикл. В траве валяется розовая пишущая машинка.

Пенни — роковая брюнетка в мешковатом, простеньком платье, со скорбным лицом королевы в изгнании — открывает дверь и глядит на Дона с не потухшим за двадцать лет яростным гневом. “Что ты здесь делаешь?” — “Да вот, проезжал мимо, решил заглянуть…” — “Зачем? Разве в наших отношениях было хоть что-то хорошее?” — “Пенни, но ты же сама меня бросила”… — “Пенни, все в порядке?” — мужской голос доносится из соседней хибары. “Не уверена!” — бросает она и со звоном захлопывает дверь перед носом у Дона. Парочка давешних байкеров подходит и принимается наставлять неудачливого любовника, что не стоит расстраивать Пенни и давить на больные эмоции. Потом один из них, размахнувшись, дает Дону в глаз. Полевые цветочки падают в грязь. Долгое затемнение.

Последний букет, заботливо составленный руками милой цветочницы, которая была настолько любезна, что даже промыла и заклеила Дону рассеченную бровь, — герой отвозит на кладбище, где похоронена последняя из списка возлюбленных, имевшая несчастье разбиться в автомобиле. Долгий-долгий план: Дон Жуан на закате под деревом возле могильной плиты. Смерть — вот итог его отношений с женщинами. Эта умерла окончательно. Другие еще живы, еще прекрасны, но все равно мертвы, как срезанные цветы в вазе. Их искусственная жизнь, их бессмысленные занятия — замена живой почвы, каковою для всякой женщины служит любовь. Когда-то встреча с Доном дала каждой из них расцвести, расставание их сломало, ведь каждая была рождена, чтобы быть единственной, заботливо огражденной, укорениться в возделанной почве и украсить собой райский садик вроде того, где полновластно царит божественная жена Уинстона. Но им (не) повезло, они встретили Дон Жуана — вечного любовника, которого боги наделили избытком, так сказать, “впечатлительности” — слишком ярким даром видеть, слышать, чувствовать и откликаться на зовы женственности. Его природа неумолимо влекла от цветка к цветку. И вот теперь на старости лет (или в Вечности?) Дон Жуана окружают только холод, печаль, сломанные цветы и могилы.

Побитый и грустный, возвращается он домой, где возле дивана стоят уже почти опавшие розы. Отправляется в кафе — докладывать Уинстону об итогах своего путешествия — и высказывает предположение, что, может, сына-то никакого и нет, а анонимное письмо написал сам Уинстон? Тот особо не отпирается: “Я просто хотел вернуть тебя в твою собственную жизнь”. Но сумасшедшая надежда, что хоть какой-то из “сломанных цветов” принес плод — продолжение его, Доновой, жизни, — заставляет героя (наплевав на полупризнание Уинстона) заговорить на улице с хмурым юношей, рюкзак которого украшен розовой ленточкой (мама привязала). Дон покупает ему сэндвичи и картошку, беседует о девушках и о философии, изрекает мудрые “буддийские” максимы, типа: “Будущее — еще нужно дождаться, когда наступит, прошлое — мертво, значит, нам остается лишь настоящее”. Но неосторожная попытка воплотить немедленно чаемое, фантомное будущее — реплика: “Ты, наверное, думаешь, что я — твой отец”, — мгновенно повергает мальчика в бегство. И растерянный старик с заклеенной пластырем бровью остается один среди улицы. Его провожает недоуменным взглядом юный бородач из проезжающей мимо машины, машина скрывается за углом, а камера облетает Дон Жуана по кругу, фиксируя безлюдье, запустение и руины. Идут титры…

Мы так и не узнаем, кто написал Дону письмо. Мы так и не узнаем, найдет ли Дон Жуан сына. Не узнаем, вернется ли к нему Ширли — та самая, что хлопнула дверью в начале, а в конце прислала розовое письмецо с намеком, что у нее сохранились еще какие-то чувства. Все это возможно, но в другой жизни. В пределах данной картины сюжетного, логического итога быть ну никак не может, как не могут пересечься параллельные прямые, как фатально несовпадение вечных сущностей — Донжуанской и Женской. Все повторяется снова и снова: она ему — свое, “розовое”: халатик, визитные карточки, брюки, письмо, мотоцикл; а он ей — сломанные цветы, букет, элементом которого она является. Несовпадение трагикомично, оно рождает улыбку и в то же время — неподдельную боль, переживается как смерть, как душевный надлом и жизненный крах, как отсутствие самого главного… Так в фильме между параллельными, проведенными в вечность, образуется эмоционально насыщенный пробел, промежуток, до предела заряженный электричеством, — поле абсолютно невозможного, но совершенно необходимого контакта, обозначаемого словом “Любовь”. Любовь как чудо, как вечно желанная невозможность, как хлопок одной ладони… Наверное, это лучший способ говорить о любви.

“Сломанные цветы” — прелюбопытная вариация легенды о Дон Жуане в эпоху после сексуальной революции и торжества феминизма. Где шпаги, плащи, рыцарская, дворянская честь и кодекс супружеской верности? Где каменный Командор, сходящий с пьедестала, чтобы покарать соблазнителя? Нравы упростились, ролевые установки переменились, но Женщина по-прежнему есть Женщина, а Дон Жуан — Дон Жуан, и встреча их заканчивается адом. В общем, “роза — это роза, которая является розой…”. При всей банальности утверждения медитировать на эту тему можно до бесконечности.

Версия для печати