Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Новый Мир 2006, 3

Зодчество: смена эпох. К пятидесятилетию архитектурной "перестройки"

Новиков Феликс Аронович — архитектор, доктор архитектуры. Родился в 1927 году. В 1950 году окончил Московский архитектурный институт (МАРХИ). Автор московского Дворца пионеров, станции метро “Краснопресненская”, архитектурных комплексов г. Зеленограда, посольства СССР в Мавритании; народный архитектор СССР, лауреат ряда государственных премий. Автор книг “Формула архитектуры” (1984), “Зодчие и зодчество” (Нью-Йорк, 2002; М., 2003). В 60 — 80-е годы неоднократно выступал в “Новом мире” со статьями по проблемам архитектуры. С 1993 года живет в США.

 

Архитектура стала предметом заинтересованного общественного внимания, средства информации отводят ей столько времени и места, сколько проектам и суждениям о них не доставалось никогда прежде, каждая уважающая себя газета имеет собственного агента в профессиональном цехе, лица архитекторов мелькают на экранах ТВ, кипят страсти по случаю сноса строений, новые сооружения поносятся критикой и венчаются множеством премий. Все это, конечно, хорошо — и делу и зодчим полезно.

Прошло четырнадцать лет постсоветской архитектурной истории. Решительно меняется облик Москвы и других городов. Столь же решительно сносится советское архитектурное наследие. По счастью, минули те времена, когда все сферы искусства, и архитектура в том числе, направлялись партийными установками. Можно с уверенностью сказать, что никто по ним не скучает. И все же в 2005-м российские зодчие отметили 50-летие Постановления ЦК КПСС и Совмина СССР “Об устранении излишеств в проектировании и строительстве”. Есть что отмечать и есть что вспомнить. Пожалуй, это единственный директивный документ советских времен, касающийся культуры, в содержании которого было позитивное начало. Ведь он не только определил судьбы советского зодчества на целых тридцать пять лет вперед, не только вернул его в русло мирового архитектурного процесса, но и направил на решение острейших социальных проблем. В том времени были и удачи, и досадные ошибки, в нем остался след творческих усилий многих талантливых мастеров. Как отнестись сегодня к этому наследию? Как соотносится с советским прошлым нынешняя российская архитектура? Каково ее место в современном профессиональном мире?

Чтобы ответить на эти вопросы, полезно оглянуться на полвека назад, припомнить кое-что, случившееся еще раньше, взглянуть и на то, что сегодня творится в России и за океаном.

 

Round trip архитектуры

В 1948 году, когда я был студентом 4-го курса МАРХИ, партийное постановление решительно осудило оперу Вано Мурадели “Великая дружба”. Речь шла о формализме в музыке. Живо откликнувшись, архитекторы нашли формализм и в ее застывшей версии. И тогда восьмидесятилетний Иван Владиславович Жолтовский был “назначен” архитектурным формалистом. В ЦДА состоялась жаркая дискуссия, длившаяся четыре вечера, и я собственными ушами слышал суждения старших коллег о зарубежном зодчестве.

— Современный капитализм не создал в архитектуре почти никаких ценностей, которые могли бы стоять рядом с достижениями других исторических формаций. Капитализму архитектура оказалась не по плечу.

— Наша советская архитектура шагнула далеко вперед против мировой архитектуры, которая до сих пор пребывает на позициях конструктивизма.

— Конструктивизм привел к отрицанию искусства и подмене его техникой. Для архитектурного формализма характерна какофония форм, бессмысленное нагромождение геометрических объемов. После постановления правительства о проектировании Дворца Советов был нанесен удар этим кривляниям и конструктивизму.

И так далее в том же духе.

Здесь надобно заметить, что Жолтовский, обвиненный в “отвлеченном эстетстве” и утверждении незыблемости “вечного закона прекрасного”, был в ту пору художественным руководителем МАРХИ, и педагоги — наши кумиры — защищали своего кумира Ивана Владиславовича, которого они меж собой называли “папой”. Но тут выступил известный архитектор Андрей Буров. Заявив себя принципиальным противником школы Жолтовского, он сказал: “Представьте себе, что мы в результате раскопок нашли мумию императора Адриана (а он был великим архитектором) и с помощью биологии, химии оживили его. Что же, мы сразу дали бы ему кафедру в архитектурном институте?” Жолтовский был смещен. Его место занял А. В. Щусев.

А спустя пару лет, когда Жолтовский удостоился Сталинской премии за свой дом на Б. Калужской (сейчас Ленинский проспект), в ответ на вопрос корреспондента о его отношении к архитектуре Запада прославленный зодчий сказал: “Нам нечему у них учиться, это мне совершенно ясно”. Такое суждение внушалось нам, что называется, с молоком alma mater.

Именем Жолтовского был проклят модерн начала века, считавшийся исчадием дурного вкуса, и уважаемые педагоги, консультируя свою паству по поводу проектирования жилища, с нескрываемой иронией рассказывали о доме Мельникова. Прогуливаясь по городу, с тем чтобы взглянуть на монтируемый каркас высотного дома на Смоленской, я, как и мои спутники-сокурсники, равнодушно прошел мимо того особняка, где жил давно отлученный от творчества зодчий, по достоинству причисленный теперь к сонму великих. А мое образование завершилось проектом крытого многоколонного спортзала и “красным” дипломом с подписью академика С. Е. Чернышева.

К концу 1954-го мне было двадцать семь. В моем “портфолио” был успех в конкурсе на проект станции метро и построенная “Краснопресненская”, строящиеся многоэтажные жилые дома на набережных Яузы, награды молодежных смотров Союза архитекторов СССР и единственного тогда “Моспроекта”, и я уже был членом Союза архитекторов. Как почитаемые мастера и как все мои сверстники, я без тени сомнения и с искренним увлечением исполнял проекты, следуя образцам классического наследия, рисуя в натуральную величину шаблоны капителей и карнизов. Сомнений в том, что до конца своих дней мы будем следовать тем же путем, у нас не возникало.

И вдруг как гром среди ясного неба с трибуны кремлевского совещания строителей прозвучала речь Н. С. Хрущева, опрокинувшая наши представления о будущем советского зодчества. Он назвал все наши деяния “излишествами”, и архитекторы подверглись гражданской казни, обвиненные в “расточительстве” народных денег во имя своих тщеславных интересов, в целях создания “памятников себе”. Хрущев не стеснялся в выражениях, не без издевки он поминал имена уважаемых зодчих — А. В. Власова, А. Г. Мордвинова, И. И. Ловейко, обращаясь к ним не иначе как с прилагательным “дорогой”, подразумевая цену их построек. Это был разгром. Застигнутые врасплох, мы растерялись.

В чем наша вина? Разве мы не следовали партийным установкам? И разве зодчие не награждались за “излишества”? Уважаемый мастер Леонид Поляков был лишен Сталинской премии, полученной им за высотный дом на Каланчевке (гостиница “Ленинградская”). Но у него была еще одна — за станцию метро “Октябрьская” и орден Ленина за Волго-Донской канал, которым я проплыл в первую навигацию 1952-го. Это были отличные работы. И я помню, как годом раньше, выставив на галерее ГУМа (в нем размещались тогда всяческие учреждения, и в том числе мастерские “Моспроекта”) свой конкурсный проект станции метро “Арбатская”, Поляков с нескрываемой гордостью сказал: “По сравнению с этой станцией Елисеевский магазин — жалкая лавчонка! — и добавил в свое оправдание: — Если народ дал мне рубль, он должен видеть, на что я его потратил”. Разве это противоречило той направленности, которой шло советское зодчество последнюю четверть века? Трудно было понять, в чем дело. Осуждена сталинская архитектура. Но сам-то Сталин не был еще развенчан. До ХХ съезда партии оставалось еще пятнадцать месяцев, и, таким образом, следствие стало объектом критики прежде, чем породившая его причина. До этого советское зодчество еще успело отдать дань “Великому Вождю”. Вслед за его кончиной последовал конкурс на здание пантеона. Большой конкурс — тысяча проектов! Но, как выяснилось, то были поминки — и по Сталину, и по сталинской архитектуре.

Вышеупомянутым постановлением виновные были строго наказаны. Поляков лишился мастерской “Моспроекта”, был отстранен от должности главный архитектор “Мосгипротранса” Алексей Душкин “за допущенные ими излишества и расточительства государственных средств… и за неправильное руководство проектными организациями”. Критике подверглось множество объектов — вокзалы, санатории, жилые дома. Не только в столице страны, но и в республиках.

Как бы то ни было, началась архитектурная “перестройка”. Хрущев сам этим словом определил новое направление. При этом архитекторы, как говорится, вышли из доверия. Столь важное дело было поручено строителям. Возможно, Хрущев полагал, что таким образом он укрепляет диктатуру пролетариата. В архитектурные мастерские пришли полномочные комиссии. Истово снижалась стоимость строительства. Каждый проект подвергался экзекуции — уменьшались выносы карнизов, круглые колонны заменялись пилястрами, с капителей слетали акантовые листья. Словом, “тех же щей, но пожиже влей”.

Честно скажу — мы восприняли это дело без всякого энтузиазма. Больше того, с противодействием. Что называется, “с фигой в кармане”. И если все детали карниза уже были изготовлены и по сей причине он не подлежал отмене, данное обстоятельство приносило некое удовлетворение.

“Перестройка” нас обезоружила. Все, чем мы оперировали прежде, — все классическое наследие оказалось под запретом. Надо было искать какие-то новые пути. И тогда все архитектурное руководство отправилось за рубеж. Главный архитектор столицы А. В. Власов поехал в США, П. В. Абросимов, возглавивший СА СССР, отбыл в Италию, И. И. Ловейко, занявший вскоре место Власова, вместе с только что назначенным министром госбезопасности Н. П. Дудоровым вылетел в Париж. Позднее, в баре ЦДА за рюмкой коньяка, Иосиф Игнатьевич Ловейко рассказывал мне: “Мы прибыли поздно вечером, а утром вышли на широкий угловой балкон нашего номера. Перед нами была панорама Парижа. Я стал показывать своему спутнику примечательные постройки, которые знал по литературе как свои пять пальцев. └Смотрите, вон там Эйфелева башня, а там, на острове, с двумя башнями — это Нотр-Дам, а купол видите? Это Дом инвалидов”. Ну и так далее. Николай Павлович подозрительно посмотрел на меня и строго спросил: └Ты что — был в Париже???” Услышав отрицательный ответ, новоиспеченный министр ГБ с угрозой в голосе произнес: └Ты это брось!!!””

Возвратившись из путешествий, каждый поделился впечатлениями с коллегами, всякий раз до отказа заполнявшими зал ЦДА. А несколько позже, в том самом постановлении с исторической датой 4 ноября 1955 года, в его первом пункте, черным по белому было написано: “Обязать… — далее перечислялись все организации, которых это касается, — смелее осваивать достижения отечественного и зарубежного строительства…” Понятно, что после столь решительного властного напутствия — словно “по щучьему веленью” — открылось окно в мир и мы обрели в западном опыте искомый импульс творческого обновления.

Я впервые увидел “заграницу”, посетив Италию в октябре 1957-го вместе с “учениками” мастерской — школы Жолтовского, лично проложившего маршрут той поездки. Каким же ярким было впечатление, в котором смешались восторг от встречи с древностью и шок от знакомства с новациями современного зодчества. Можно сказать, что мы с равной жадностью смотрели на прошлое и настоящее итальянской архитектуры. С той только разницей, что первое в большей мере давало пищу душе, а второе — уму. А в тот день, когда мы прощались с Италией, бросая в Canale Grande свои последние лиры, в небе над Венецией, словно яркая звезда, проплыл первый советский спутник.

Знакомство с зарубежной архитектурой послужило нам “палочкой-выручалочкой”. С глаз постепенно спадала густая пелена догматизма. Можно сказать, что западные мастера возвратили нам эстафету, принятую ими четверть века назад у нашего архитектурного авангарда. И собственные 20-е годы предстали теперь в должном свете. И тогда возникло у нас новое движение, которое я называю советским модернизмом. Пусть несколько запоздалое, в чем-то вторичное, подчас наивное, но тем не менее свое собственное. Оно стало нашим национальным вкладом в мировую коллекцию современной архитектуры.

Как же все это складывалось?

Конкурсы были первым стимулом к новым решениям. По тому же постановлению за лучшие типовые проекты по всей номенклатуре жилых и общественных зданий назначались такие премии, каких прежде не бывало (на первую премию можно было приобрести не один автомобиль). И выиграли те конкурсы молодые по преимуществу архитекторы, чьи имена доселе не были известны. В 1957-м, к открытию VI Московского фестиваля молодежи и студентов, журнал “Архитектура СССР” выпустил специальный июльский номер, где демонстрировались лица молодых победителей и их проекты.

Прошел конкурс на Дворец Советов, где вторые места (первое не присуждалось) Власов разделил с юными соперниками. Затем последовал конкурс на Дворец пионеров и, наконец, на Дворец съездов в Кремле. И уже шло проектирование 9-го экспериментального квартала в московских Новых Черемушках. И скажу положа руку на сердце, что делалось это с неподдельным интересом, с азартным поиском новых технологий, новых материалов, новых образов, новых архитектурных форм. Во всяческих призывах к “перестройке” говорилось, что архитектура должна иметь “привлекательный внешний вид”. Но что это такое? Какими средствами он достигается? И кто это будет определять? Однако вскорости появились первые постройки, несшие в себе зримые черты обновления.

Что уж особенного было в гостинице “Юность”? Подумаешь, ленточное остекление, голубенькие простенки, ну и кое-что в интерьере. Но я помню, как толпились коллеги у свеженького здания и с какой гордостью автор, Юрий Арндт, демонстрировал свое детище. А когда к Первому международному кинофестивалю открылся кинотеатр “Россия”, корреспондент какой-то газеты, по счастью оставшись невредимым, прошел сквозь стекло витража. Уж больно непривычны были столь большие прозрачные плоскости. И еще одной новинкой стал артековский лагерь “Морской”, в котором полносборная архитектура впервые явилась художественно осмысленной.

В 1961-м, специально к ХХII партийному форуму, торжественно открылся Кремлевский Дворец съездов, навсегда похоронивший своим появлением на свет мечту авторов о Дворце Советов. Новая постройка среди бесценных реликвий, как тогда, так и теперь вызывающая критические суждения, продемонстрировала высшее качество строительства, на которое мы были тогда способны, и показала широкий ассортимент импортных материалов и изделий, каких мы прежде не видели.

А еще раньше, когда авторы Дворца пионеров представили Исполкому Моссовета свой проект, исполненный на основе конкурса, кто-то из членов Президиума не без ехидства спросил: “Разве это дворец? Мы что, не знаем, какие бывают дворцы?” И тогда Ловейко сказал в ответ: “На этом примере мы научим вас понимать новую архитектуру!”

Но только давалась она нам отнюдь не просто. К III съезду архитекторов вышла моя статья с вызывающим заголовком — “О границах типизации”. Директор “Моспроекта”, бывший в недавнем прошлом парторгом ЦК партии Магнитогорского металлургического комбината, встретив меня в кулуарах Кремлевского дворца, без тени сомнения заявил: “Типизация не имеет границ!” Однако она зашла далеко за пределы здравого смысла. Для всей страны была принята единая этажность — 5 этажей — и едва ли не единственный тип дома. На том же съезде партийный строительный босс решительно пресек жалобы на скудость градостроительной палитры. Он сказал: “У писателей всего 32 буквы, но им хватило их для └Войны и мира”! А у композиторов? У этих всего семь нот, а пишут что? Симфонии!” Не лишенные остроумия зодчие изобразили в “сатирических окнах” съезда русский алфавит, где все буквы были обозначены одинаковыми домиками с трубой и одним окошком.

Экономия тоже носила запредельный характер. Влиятельный архитектурный критик, стремясь довести экономические показатели, что называется, до упора, предлагал устанавливать в санузлах жилых квартир применяемый в вокзальных туалетах унитаз типа “Генуя”, способный, по его мнению, выполнять двойную функцию, заменяя собой душевой поддон. Дисциплина в обращении с типовыми проектами была жесточайшей. Автор, который добился изготовления одной-единственной детали перекрытия, позволившей внести в дома на Ломоносовском проспекте индивидуальный штрих — треугольный эркер, получил за это строгий выговор в приказе. Объекты, которые, по определению, следовало строить по индивидуальным проектам, строились по типовым. В их числе московские рестораны на 400 мест.

В лексикон архитектора прочно вошел глагол “пробивать”. Это значило получить нужный материал, добиться импорта нужного изделия и прежде всего согласовать проект со строителями. Ведь те встали во главе процесса. Даже в названии академии и профессиональных журналов произошла рокировка. Слово строительство было поставлено впереди слова архитектура. Как в сказке Корнея Чуковского “Путаница”: “Мыши кошку изловили, в мышеловку посадили”. И так оно было многие годы. Понятно, что и с качеством строительства проблем было предостаточно. Скажем для ясности, что архитектура была решительно отлучена от искусства и само искусство в архитектуре почиталось за излишество. Разумеется, как всегда, “хотели, как лучше”… Все это повлекло за собой немалые издержки, ощутимые и поныне1.

И все же мы истово бились за свои проекты, и случалось, что не без успеха. Многие тогда рассуждали о жертвенной миссии профессии, оправдывали свое непротивление трудностям социальным смыслом градостроительной политики, наступая, как они говорили, “на горло собственной песне”. И кто-то из наших шутников сказал:

Ты зодчим можешь и не быть,
Но гражданином быть обяжем.

Но кто умел, тот и пел. Разумеется, то были песни своего времени.

1 июня 1962 года состоялось открытие московского Дворца пионеров. Эту церемонию “освятил” своим присутствием Н. С. Хрущев. Он явился в нескрываемом дурном настроении. Известно, что в этот день заметно поднялись цены на продукты питания. Хрущев знал больше. Знал про бунт в Новочеркасске. Но, объезжая парк и обходя здание, он постепенно оттаивал и теплел. А завершив осмотр, вышел на гранитную трибуну к многотысячной пионерской линейке с похвальным словом об архитектуре.

“Хорошо, очень хорошо вы все тут сделали. Мне понравилась выдумка архитекторов и художников… Это сооружение я считаю хорошим примером проявления мастерства и архитектурно-художественного вкуса… Думаю, что в оценке таких сооружений трудно достичь единого мнения. Кому-то нравится, кому-то не нравится. Но мне нравится ваш дворец, и я высказываю вам свое мнение”. Это было превыше всех ожиданий. Услышать такое от самого Хрущева, поносившего до того архитектурное сообщество со всех трибун!

Вскоре после этого Константин Симонов и его жена Лариса Жадова показывали Дворец своим французским друзьям. Как выяснилось, Жан Поль Сартр и Симона де Бовуар интересовались советским зодчеством. Я сопутствовал им в прогулке по зданию и парку, которая завершилась беседой в ресторане той же “Юности”, где гости задали простой вопрос: “Как это советская архитектура преобразилась столь решительно и в столь короткий срок?” Я не знаю, в какой мере их удовлетворил ответ, но сам вопрос был свидетельством признания свершившегося факта. Гостями Дворца были Надежда Леже и Жорж Бокье, я показывал его великим зодчим — финну Алвару Аалто, бразильцу Лучио Коста — и знаменитым путешественникам Ганзелке и Зигмунду. Дворец был витриной советской архитектуры 60-х.

А 1967-м, в канун 50-летия Октября, был взорван дом на юго-восточном углу Нового Арбата, и открылась широкая его перспектива. Спустя недолгое время она завершилась башней СЭВа. Все это было яркой новацией в архитектуре — и социальной, и творческой. Конечно, жертвы и ошибки столь радикальной реконструкции центра, исполненной согласно предначертаниям сталинского генерального плана 1935 года, и тогда были очевидны. Недаром в концертах знаменитого сатирического архитектурного хора “Кохинор” звучала пародийная песенка об Арбате:

…Вдруг стеной пред тобой взгромоздились здания,
Показали тебе свой второй фасад… —

и далее:

…Кто-то твердой рукой эти башни всовывал
Между старых домов, словно на парад... —

и в заключение:

…Ах, Арбат, мой Арбат, ты моя Америка…

Но как бы там ни было, облик проспекта по-своему являл дух времени, был еще одним материальным воплощением “оттепели”, которой архитектура была обязана Хрущеву, к тому моменту уже отстраненному от власти и пребывавшему “на отдыхе”. А меж тем многие именно им инициированные проекты по инерции воплощались в жизнь. И новосибирский Академгородок, и курортный комплекс в Пицунде, и подмосковный Зеленоград — все это зачиналось и утверждалось в годы его правления.

Но главное, конечно, не в этом. Оно в том, что каждое из этих и других начинаний, исполненных в 60-е и 70-е годы, помимо творческого своего содержания было наполнено новаторским гражданским смыслом, на самом деле являло собой новость и в науке, и в практике, и прежде всего в самой жизни. Согласимся с тем, что “юбилейное” постановление впервые обозначило обращение советской власти к повседневным нуждам людей. А следом за ним возникли новые города и жилые районы, определились понятия “микрорайон”, “комплексная застройка”, “система обслуживания”, “малометражная квартира” и явились современные архитектурные образы — все то, во что вылилось советское модернистское движение.

Вехами его развития были новые города — Навои, Шевченко и Тольятти, городок ВАСХНИЛ под Новосибирском, новые жилые районы столиц республик и областных городов — всего тут не назовешь. И такие сооружения, как Дворец пионеров в Киеве, стадион “Раздан” в Ереване, Минавтодор в Тбилиси, Братская ГЭС и многие другие, здесь не упомянутые, по праву входят в антологию советского модернизма.

Есть все основания утверждать, что советская власть не обладала человеческим лицом. Она и архитектуру стремилась лишить живого лица. Безумие типизации служило именно этой цели. И во многом она была достигнута. Но в том и состоит достоинство одаренной личности, что она способна противопоставить мощному властному давлению собственную творческую волю. И потому на фоне массовой безликой архитектуры возникали личностные постройки, одухотворенные талантом мастера. Среди тех зодчих не было лидеров мирового масштаба, но они были искренними подвижниками современной им архитектуры. И хотя кто-то сегодня скажет: дескать, они покорно служили советской власти, — это будет неправдой. То была служба самой архитектуре и людям, которым она предназначалась. На пределе своих способностей и тех возможностей, какими мы тогда располагали.

В ту пору советский архитектор полагал себя государственным деятелем. По той простой причине, что не “кормился с руки” частного клиента. Ведь наш заказчик не платил из собственного кармана, и, стало быть, архитектор не обязан был угождать его вкусу. К тому же социальная ориентация творчества создавала иллюзию особой значимости нашего опыта. И вместе с тем мы ощущали себя частью мирового модернистского движения. Свидетельством тому было решение Парижского центра архитектурных исследований, который удостоил московских зодчих Гран-при 1966 года за “обновление выразительности архитектурных форм в Советском Союзе и усилия советских архитекторов и градостроителей по разработке перспективных планов”. Об интересе к тому, что строилось в нашей стране, свидетельствует издание специального номера французского журнала “L’architecture d’aujourd’hui”, посвященного советской архитектуре (1970, № 1). У нас были успехи на международных конкурсах, и среди сооружений, построенных за рубежами страны, — представительских и прочих объектов — случались удачные работы. На обложке вышеупомянутого выпуска написано: “Architecture sovietique”.

Как и всякое другое творческое явление, как повсюду, так и у нас модернизм не мог господствовать вечно. В середине 80-х повеяли ветры всеобщей “перестройки”, и вскоре на смену советской архитектуре пришла иная, российская версия зодчества.

Сегодня наследие модернизма стало объектом поношения. Критики из последующих поколений находят в нем одно лишь отрицательное содержание. К примеру, открываю небольшую книжечку А. В. Анисимова “Москва — архитектурный путеводитель” (М., 1997) и вслед за разделом, датированным “1934 — 1950-е годы”, обнаруживаю раздел “после 60-х”. Стало быть, 60-х вообще не было. А в первом абзаце на 17-й странице читаю следующее: “Архитекторы работали, в основном глядя на западные журналы, весьма поверхностно воспринимая увиденное”. В следующем абзаце еще интересней: “В это время вырастает новое поколение ведущих архитекторов, виртуозно приспосабливающихся к чиновничьим играм в ЦК КПСС и горкоме в ущерб своему творческому кредо”. Так двумя фразами автор “опустил” сразу два поколения. Одному хватило двенадцати слов, другому — двадцати одного.

Сколь же поверхностно само такое суждение! А я утверждаю, что мастера советского модернизма обладали не меньшими талантами, чем нынешние, и если кому-либо из них приходилось уступать давлению власти в ущерб интересам дела, то, во всяком случае, никто из них никогда не поступался ими за деньги! Кредо не продавалось. О коррупции в столичных архитектурных органах мы и слыхом не слыхивали.

А. В. Щусев был остер на язык. Однажды Алексей Викторович сказал о мастере своего поколения: “Он делает вид, что головой витает в облаках, а на самом деле двумя руками шарит по земле”. Нынче среди архитекторов “витающих” заметно превосходят числом страждущие выгодного заказа. Конечно, зодчему надобно твердо стоять ногами на земле. Но если его мысль не будет устремлена к небесам, он не достигнет профессиональных высот.

Почему на Руси так заведено, что каждая последующая генерация норовит унизить предыдущую? Иосиф Бродский деликатно называл это явление утверждением вкусов за счет предшественников.

Но оставим сию тему и посмотрим на то, что принесло российской архитектуре новое время. Казалось бы, архитекторы освободились наконец от партийного диктата, от навязчивой властной воли, от того, что называлось “единой технической политикой”. С детства памятны строки песни, звучавшей на баррикадах революции: “Долго в цепях нас держали…” Действительно, долго. И архитектура была “в цепях”. В цепях идеологии, в цепях жестких нормативов, нелепых экономических установок. И она наконец “сорвалась с цепи” вместе со всеми определяющими ее обстоятельствами жизни.

Конечно, перед российским зодчеством возникла непростая дилемма. Открылся путь, который освещен звездами западной архитектуры. Как тут не вспомнить строки из письма Марка Антокольского, сто лет назад адресованного Владимиру Стасову: “Мы во многом стоим еще позади Европы. У нас есть способность догонять других, и дай Бог, чтобы все шло к этому без внутренних тормозов”. Но тормоза сработали. Оно и не могло быть иначе. Ведь другой путь, как казалось, вел к “России, которую мы потеряли”. Представьте себе былинных богатырей на таком распутье.

Где-то попалось мне утверждение, приписываемое Луначарскому: “Каждое великое время должно создавать великую архитектуру”. Я бы сказал иначе — архитектуру соответствующей “величины” (разумеется, речь не о размере). Здесь можно оглянуться на опыт 30-х годов, когда большевики — “новые русские” первого призыва, — осудив архитектуру предыдущего десятилетия, под лозунгом “освоения классического наследия” востребовали то, что в большей мере отвечало их вкусам. Так и теперь — вторая их генерация, опираясь на приобретенное богатство, щедро оплачивает любезный ей архитектурный китч. Современное российское зодчество в полной мере соответствует нынешнему времени перемен.

Здесь смешались все стили и жанры. И доморощенный вариант постмодерна, который острословы профессии зовут постмодерном “вприсядку”, и подражание модерну начала века, и все, что именуется “лужковским” стилем. В российской прессе содержится резкая критическая оценка этой архитектуры, и я не стану ее повторять. Скажу другое — я вижу и хорошие постройки, появившиеся в последнее время. В них, как бы на новом витке, возрождаются лучшие традиции советских авангардистов, и, как я думаю, работы шестидесятников были промежуточным звеном этой исторической цепочки. Но сколь мало таких построек. Новаторские проекты не востребованы. Им противостоит масса совсем другого продукта. И подобно флагману столичного китча, гордо вознесся в московское небо “Триумф-Палас” (Ленинградский проспект), передразнивающий силуэт башни МГУ, возведенной полсотни лет назад.

Вот уж поистине, “с чем боролись, на то и напоролись”. Утвердившееся новое поветрие напоминает архитектуру “излишеств”, но только исполненную без тени того глубокого знания классики, без того тонкого ее понимания, которым владели учившие нас мастера. То, что сделано в угоду вкусу клиента, никогда не сравнится с тем, что создано согласно личной убежденности зодчего. Тут кстати привести строки, подходящие к данному случаю и принадлежащие, как помнится, Якову Полонскому:

Есть форма, но она пуста,
красиво, но не красота.

Можно сказать, что российская архитектура вторично вошла в ту же самую воду. Но свежа ли она? Не протухла ли? И разве не смотрится все это диссонансом в панораме мирового зодчества третьего тысячелетия?

Конечно, я понимаю, что нынче другое время, что “излишества” сталинской архитектуры были вызваны к жизни совершенно иными причинами, нежели мода постсоветского постмодернизма, и тем не менее, глядя на преобладающую массу новых сооружений, демонстрирующих воинствующую безвкусицу, я не могу отказать себе в удовольствии привести здесь казенный партийный текст приснопамятного постановления полувековой давности, с тем чтобы процитировать его критическое положение, вновь наполнившееся живым содержанием.

“Ничем не оправданные башенные надстройки, многочисленные декоративные колоннады и портики и другие архитектурные излишества, заимствованные из прошлого, стали массовым явлением при строительстве жилых и общественных зданий…”

А спустя недолгое время, вторично собрав в Кремле строителей страны, Хрущев сказал: “Еще не все архитекторы отказались от применения ненужных, но дорогих украшений фасадов зданий. Это показывает, что перестройка в архитектуре еще не закончена”. И я хорошо помню транспарант в гостиной Центрального Дома архитектора, содержащий это утверждение вместе с завершающим его призывом генсека: “Это дело надо довести до конца!”

Не сумел. А потому я назвал эту главу “Round trip архитектуры”, что на английском означает “Поездка туда и обратно”.

 

Сносить иль не сносить — вот в чем вопрос…

Будь Гамлет российским архитектором, он бы с этой фразы начал свой знаменитый монолог. В ней содержится самая актуальная проблема дня. Кто-то оплакивает “Москву”, кто-то будет печалиться по поводу предстоящего разрушения гостиницы “Россия”, а я сожалею об утрате башни “Интуриста”.

Вскоре после 11 сентября 2001 года для нью-йоркского журнала “Слово/Word” я написал архитектурный некролог по случаю гибели башен-близнецов. А потом пришлось написать другой — по поводу сноса их вышеупомянутой ровесницы. Однако обстоятельства их гибели были различны. Американские башни погибли от рук террористов, а мы свою — собственноручно…

Каждое сооружение — плод своего времени, творческих усилий создавших его мастеров. Время совершает ошибки, и зодчие не всегда строят шедевры. Но у каждого времени своя классика. Все, что строится, — это архитектурная история, как, впрочем, и снос может стать историческим событием. Дома сносят, потому что они ветшают, потому что стоят на пути новых свершений. И не случайно Карел Чапек, ратуя за старую Прагу, вместе с тем писал: “Город должен служить современной жизни. То, что встает у нее на пути, нам не сохранить”. Но в данном случае мотивы совсем иные. Время решительно изменило вкусы и суждения. И не впервые. Разве не по той же причине сносились в Москве древние строения в сталинские годы? Архитекторы подчас и сами охотно участвуют в подобной работе. Я называю это явление синдромом Баженова.

Он разобрал часть Кремлевской стены, дабы воздвигнуть свой дворец. Хоть и велик был зодчий, но грешен. И наказан был за то. Не сбылась тщеславная мечта. И авторов довоенного проекта Дворца Советов тоже постигло крушение амбициозной затеи. А многое осуществилось. На месте Симонова монастыря встал клуб автозавода, будто не было тогда поблизости пустого места. Примеров тому на Руси множество.

Конечно, башня “Интуриста” не памятник. Больше того, я соглашусь и с тем, что здесь совершена ошибка — подобное не следовало сооружать по соседству с Кремлем. Но только те, кто разрушил “Интурист”, у его подножия совершили градостроительный грех куда большей тяжести. Стена того же Кремля “завалилась” за аркадой подземного молла, а при взгляде в противоположную сторону одна только снесенная башня и виделась.

Кончина “Москвы” — тоже трагическое событие. Некрологов по этому случаю было множество, и я присоединяюсь ко всем скорбящим. Вспоминаю, как в 1935-м меня, семилетнего, только что привезенного в столицу из Тифлиса, 14 мая, в канун открытия московского метро, мама привела на станцию “Охотный ряд”, о строительстве которой она написала очерк, опубликованный к этому событию. Новоиспеченный отель высился над входом в метро. Архитектурный символ новой Москвы ассоциировался не только с ярлыком “Столичной”, но и звучал подобно популярной в ту пору песне Дунаевского — “Утро красит нежным светом… Холодок бежит за ворот… С добрым утром, милый город…”. У того времени был свой пафос, и “Москва” его точно выражала.

Какие бы красоты ни открывала возникшая теперь пустота, в ней прежде всего видится беспощадное отношение к своему прошлому, что называется, к “отеческим гробам”. Я не верю, что в пределах тех прочнейших стен нельзя было создать пятизвездного комфорта.

А что сказать о “России”?

Я никогда не был поклонником творчества Дмирия Чечулина, и его Белый дом раздражает меня жесткостью симметрии, пропорциями, характером прорисовки деталей, нелепой башенкой. В пору строительства отеля в Зарядье в репертуаре того же “Кохинора” появилась песня на мотив “Дубинушки”:

У седого Кремля на откосе крутом
Ты увидишь такую картину:
Ставят рядом с Кремлем
Огромадный объем,
Рядом с сердцем России — дубину.

Есть у меня на этот счет еще одно интересное воспоминание. Как-то в 1965-м я зашел в Дом архитектора и, открыв дверь Малого зала, увидел в темноте на экране очертания здания архитектурного факультета Йельского университета, которое днем раньше созерцал в экспозиции выставки американской архитектуры. Автор этой постройки Пол Рудолф показывал свои работы. Демонстрация вскоре завершилась, и последовали вопросы. Советский коллега поинтересовался впечатлением зарубежного мастера о Москве. И прозвучал ответ: “Меня поразили пространства площадей и улиц. Я много раз изучал чертежи храма Василия Блаженного, но не мог себе его представить. Теперь я вижу, что это великая постройка”. А дальше он произнес буквально следующее: “Надеюсь, вы найдете в себе силы снести отель, который строите рядом”. Похоже, что спустя сорок лет силы найдутся.

Но если бы Гамлет был американским архитектором, у него тоже были бы основания начать монолог с вопроса о сносе, и в том числе о сносе того, что построено Рудолфом — одним из самых ярких “шестидесятников” Америки, бывшим в те годы деканом Йельской архитектурной школы.

Судьба крупной работы мастера — правительственного здания графства Оранж в Гошине, штат Нью-Йорк, — решается сейчас специальной комиссией, которая сфокусировалась на технических проблемах и установила, что в здании, имеющем 87 крыш, все 87 текут. Вопрос поставлен следующим образом: если деньги налогоплательщиков “утекают” в здание, не отвечающее их нуждам, стоит ли его сохранять? К тому же, как выяснилось, в этом городке далеко не все его обитатели являются поклонниками модернизма. Заезжий турист, спросивший полисмена, как найти офис местного самоуправления, услышал в ответ: “Поищите самое ужасное здание города”. Глава упомянутой комиссии говорит: “Если я устрою публичное голосование, этот дом будет завтра же разрушен”.

Вообще говоря, наследие модернистов в США является предметом охраны. Снос дома, построенного Ричардом Нёйтра в Палм-Спрингс, штат Калифорния, в те же 60-е, случившийся пару лет назад, вызвал шок и негодование не только со стороны специалистов. Элегантная постройка принадлежала семье, собиравшей произведения современного искусства. После кончины владельцев коллекция ушла с молотка Сотбис. Новый хозяин заплатил за дом $ 2,45 млн. Он был в хорошем состоянии и не нуждался в структурном ремонте. Какой-то мелкий чиновник разрешил снос без публичного обсуждения. В этой округе есть еще два дома того же мастера, и местная община позаботилась о том, чтобы их не постигла подобная судьба.

Больше повезло другому дому, того же Рудолфа. Его остекленные проемы, обрамленные белыми рамами, и сегодня выглядят как новые. Доставшийся рачительным хозяевам, дом бережно сохранялся с самого начала. Владеющие им наследники не говорят, во сколько им обходится уход за этой постройкой. Есть подозрения, что это могут быть десятки тысяч долларов в год. Но если бы эту недвижимость они пожелали продать, скорей всего им было бы нелегко найти покупателя, желающего и впредь заботиться о постройке.

Роберт Стерн — нынешний декан Йельской школы архитектуры — говорит: “Многие здания 60-х должны уйти. Недостаточно прочные (увлечение экспериментами с новыми материалами), с низкими потолками (2,35 м), с неоткрывающимися окнами (применялось двойное остекление со встроенными жалюзи, которые не подлежали ремонту и замене), с неэффективными системами отопления (энергия тогда стоила много дешевле), они требуют значительных средств на модернизацию. Ббольших, чем на замену их новыми постройками. Но ценные памятники непременно должны быть сохранены”. Как здесь говорят, должно отделить шедевры от посредственности прежде, чем клин-баба (wrecking ball) может разрушить и то и другое.

Решение видится в том, чтобы сосредоточиться на спасении работ известных мастеров. Например, Эдварда Стоуна. “Я ненавидел его, когда был студентом, — говорит Стерн, имея в виду нью-йоркское музейное здание мастера, — но оно подлежит охране. Не потому, что красиво, а потому, что это веха в истории архитектурного вкуса”.

Архитектор Дональд Эдж посетил Вест-Палм-Бич, штат Флорида, специально для того, чтобы попрощаться со своей постройкой. Бетонное здание городского суда, возведенное в 1969-м и казавшееся автору произведением скульптуры, у многих вызывало ассоциации с бункером. В те годы считалось, что кондиционеры способны заменить собой свежий воздух и люминесцентный светильник может послужить в качестве солнечного луча. А потому, случалось, обходились без окон. Глухие судебные корпуса с редко расставленными проемами (90 процентов комнат не имеют естественного света) окружали собой более раннюю постройку того же назначения, исполненную в “греческом стиле”. Прошлым летом периметральные блоки были снесены, и судебное здание 1916 года, как и прежде, стало господствовать на своем участке.

А в городке Грэнд-Репис на берегу озера Мичиган снесли летний деревянный домик, построенный Фрэнком Райтом в том же 1916 году. Разрешения на снос даже не спросили. Дом не входил в число охраняемых государством памятников. Владельцы участка не без оснований сочли, что реставрация была бы слишком дорогим и долгим делом. Но в другом случае общество по “сохранению зданий Ф.-Л. Райта” не поскупилось и финансировало перенос дома на новое место.

Можно сказать, что в США к сносу наследия модернизма определился взвешенный подход. Нью-йоркский музей Уитни, построенный другим известным модернистом, Марселем Брейером, и терминал знаменитого Эро Сааринена в аэропорту JFK — в списке сохраняемых шедевров. Как правило, в число охраняемых включаются сооружения пятидесятилетнего возраста, однако комиссия по охране памятников Нью-Йорка вносит в свой список тридцатилетние постройки. Подлежат охране почти все работы Филипа Джонсона. Он, по-видимому, займет второе место по числу охраняемых объектов — первое навсегда останется за Райтом.

Здесь великолепно отработана техника взрывных работ, обеспечивающая безопасное и быстрое разрушение сооружений. Это, кстати сказать, яркое зрелище, собирающее (понятно, что в отдалении) немалые толпы любопытствующих. Эти акции, как правило, показывают по ТВ. Весьма эффектно выглядел падающий по принципу домино стадион в Атланте. Будь “Лужники” в Америке, их постигла бы та же участь. Полагаю, что американский опыт пригодился при взрыве гостиницы “Спорт”.

Последний снос — Вашингтонский центр конгрессов и выставок, простоявший 22 года, принявший за эти годы 20 миллионов посетителей и “сложившийся” за 20 секунд. Но сначала рядом с ним построили и открыли новое сооружение, предназначенное для той же цели. Что будет на месте снесенного здания, пока не решено.

Так или иначе, проблема сноса в Америке тоже не простое дело. Я не знаю, сколько средств расходует Москва на строительство, реконструкцию и благоустройство в расчете на душу населения. Возможно, больше, чем Нью-Йорк и столицы Европы. Но в среднем по США эта цифра многократно выше, чем в России. Состояние жилого фонда Америки, обеспеченность жилищем и всей прочей инфраструктурой несопоставимы с российскими показателями. В диспропорции Москвы и провинции есть нравственный аспект, который попирается не только нещадным сносом огромных сооружений.

Как и “Москва”, “Россия” по своим размерам подобна Пентагону, где самолет разрушил лишь часть здания. И как бы я ни относился к Чечулину, примыслишь пустоту на месте той гостиницы — оторопь берет! Этот беспредел преступает не только закон, но и здравый смысл. А если вспомнишь “Военторг” и Манеж, на память приходит не только Герострат, но и Нерон.

Ясно, что время и общество и впредь будут выбирать жертвы ради развития поселений — и больших, и малых. И в Москве они неизбежны. Известно, что после кончины “основоположника готического возрождения” во Франции возникло общество “по освобождению памятников архитектуры от реставрации Виолле ле Дюка”. Полагаю, что в недалеком будущем появится общественное движение, озабоченное очищением Москвы от архитектурной скверны, заполнившей ее в последние годы. К тому времени подрастет новое поколение зодчих. Молодые, талантливые, они со свежими силами примутся сносить нынешние новинки, и тогда от того же манежного молла не останется камня на камне. Но я обращаюсь к коллегам-потомкам: пожалуйста, сохраните “классику” так называемого “московского стиля”. Я не стану называть свои предпочтения на этот счет — пусть определяются сами. И хотя я по-прежнему не люблю Белый дом, пусть и он стоит, раз уж уцелел при обстреле.

Надо сказать, что американская пресса неравнодушна к московским сносам. В книге Адриана Тиннисвуда “Образы власти” есть глава “Иосиф Сталин и Москва”. Наряду с Дворцом Советов, Театром Красной Армии и Университетом ее иллюстрирует гостиница Щусева. И легенда о причине разности двух ризалитов содержится в аннотации к ее изображению. “Москва” не только для нас была знаковой постройкой сталинской эпохи.

Заведующий отделом архитектуры газеты “New York Times” Nicolai Ouroussoff (американец русского происхождения) в недавней пространной статье рассказал читателям о своих московских впечатлениях. Заметив, что город превращается в некое подобие “сказочной древней Руси”, он утверждает, что, утрачивая памятники в результате сноса и реконструкции, Москва теряет подлинность. По его мнению, “монстр └России” лучше, чем псевдоисторическая манера”. А затем Урусов ставит интересный вопрос: “Достаточно ли прошло времени, чтобы у нынешнего поколения архитекторов могло сложиться правильное суждение о том, насколько ценен тот или иной проект? Все большее число их подрастающих коллег восхищается Калининским проспектом и тем духом уверенности и силы, который из него исходит. В ночи дома-башни Калининского излучают мягкий мерцающий свет, и первобытная сила и энергия этого света со временем будет поражать и притягивать все больше людей… За нынешними темпами разрушения видно общество, потерявшее свои корни и слишком уставшее, чтобы искать потерянное. Если оно и дальше останется таким же равнодушным, оно может скоро потерять Москву как один из крупнейших градостроительных экспериментов ХХ века”. Не правда ли, неожиданное суждение? Стоит задуматься.

Но сегодня встает и другой вопрос — что возникнет взамен снесенных сооружений? Украсит ли центр столицы то, что строят на месте “Интуриста”? Красив ли будет пришелец, который заменит собой “Военторг”? Я априори утверждаю, что нынче в России не те времена, когда зодчие творят шедевры. Новая библиотека МГУ — еще одно тому свидетельство. И недаром в советские годы, когда перед зданием московского Политехнического, где теперь установлен Соловецкий камень, было снесено здание и открылся фасад музея, глава градостроительного ведомства страны сказал прямо-таки с черномырдинской прямотой: “Почему-то когда сносим, получается хорошо, а когда строим — плохо”.

Будь Гамлет российским архитектором, он, глядя на площадки в центре исторического города, очищенные от руин снесенных сооружений, завершил бы свой знаменитый монолог другим вопросом: строить или не строить?

 

Надо ли догонять Америку?

Один американец критикует московский снос, другой — новостройки. Залетная архитектурная звезда Стивен Холл, оглядев российскую столицу, сказал: “…такой коллекции ужасных новых зданий я не видел ни в одном городе мира. В этом с Москвой может посоперничать разве что Даллас”. Тем временем главный архитектор города в своем интервью о будущем Зарядья заявил, что он не допустит на месте снесенной “России” ни бетона, ни стекла, и хай-тека там тоже не будет. Более того, здесь ему видится то, что он называет “китайгородским стилем”. Само собой, понятно, что таким путем Даллас будет вовеки посрамлен и наконец-то Америка останется далеко позади.

В США почему-то нет должности главного архитектора города, обладающего такой властью, какой они наделены в России. Городские чиновники, озабоченные соответствием проектов местным регламентациям, никогда не навязывают авторам своих стилистических предпочтений. Подобное было бы расценено как посягательство на права человека. Заказывая частный дом, клиент может пожелать все, что ему угодно. Община, объявившая конкурс на проект церкви, выберет то, что ей по вкусу. И не водятся здесь архитектурные советы, которые могли бы им в этом деле воспрепятствовать. Без такого совета обходятся даже большие проекты в больших городах. Как правило, они выбираются в итоге конкурса. Мэр Нью-Йорка Руди Джулиани за годы своего пребывания у власти ни разу не ставил под сомнение решений жюри. И хотя в любом городе США публично обсуждается всякое предлагаемое нововведение — о месте и времени предстоящих диспутов непременно извещает пресса, — навязывать автору вкусовые рекомендации не принято.

Честно признаюсь, в Америке иногда испытываю атавизмы советского мировосприятия. Порой поглядываю на здешние новостройки — и очень хочется пригласить в США совет Москомархитектуры (он ведь и теперь действует по-советски) с тем, чтобы тот распорядился по поводу местного стиля. Но нельзя. Не поймут этого американцы.

В середине 30-х мой отец, занимавшийся столичным строительством, был командирован Моссоветом в США на предмет изучения зарубежного опыта, побывал неподалеку от знакомого мне теперь города Рочестера, о чем свидетельствует сохранившаяся у меня по сю пору сувенирная “гармошка” с видами Ниагарского водопада, и привез оттуда архитектурный журнал в синей глянцевой обложке. Спустя несколько лет, поступив в МАРХИ, я обнаружил в нем материалы всеамериканского конкурса на проект частного жилого дома. В соответствии с утверждением Ильфа и Петрова все они были одноэтажными. Мало того, все были с плоскими кровлями и с очевидными чертами модернизма, успевшего проникнуть за океан в довоенные времена. Тот конкурс отражал в себе модные веяния школы “Баухауз”, представляя собой смесь европейского конструктивизма с мощным доморощенным влиянием Райта.

С тех пор в Ниагаре утекло много воды, журнал затерялся, Америка стала много богаче, дома — двух- и даже трехэтажными, кровли — скатными. В том же Рочестере крайне редко встречается жилище, строящееся по современной моде. Тут господствует здешнее, не поддающееся стилевому определению мещанство, со множеством креповочек, фронтончиков, сандриков и проч. Догонять бы не следовало, но перегнали. На Рублевке оно выглядит воинственней.

Но когда эти дома располагаются на стриженом газоне, обрастают цветами и всякой зеленью и, что главное, остаются открытыми взору, лишенными каких-либо заборов и оград, я готов мириться с этим архитектурным “ширпотребом”, впечатление от которого компенсируется прекрасным парковым пространством. И я представляю себе, насколько краше было бы наше Подмосковье, если бы кому-либо когда-либо удалось сокрушить заборы, отделяющие друг от друга тесные участки никому ни в чем не доверяющих соседей. Даже на кладбище. Но этого, увы, скорей всего, никогда не случится. В этом деле Америку не догонишь. Публика тут уж больно доверчива, и privacy почитается неукоснительно.

Что до местных вкусов, то архитектурное мещанство и в интерьерах в глаза бросается — просторных, открытых, двухсветных, но “в хвост и в гриву” разукрашенных колонками, арочками, балясинками. Это назойливо демонстрируют выставки готовых к продаже и рекламно меблированных домов. И не важно, что там нередко натыкаешься на планировочные нелепости — никак не осмысленные пространства, случайные опоры, бестолково поставленные лестницы. Зато “красиво!”. Но только и здесь Америка позади — одно “палаццо Брынцалло” даст ей сто очков вперед.

В свое оправдание местные архитекторы говорят, что вся эта пошлость вообще не их рук дело. Дескать, предприимчивые девелоперы пользуются услугами проектантов строительной специальности. Это дешевле. Ну а те, что называется, “набили руку” и с помощью компьютера лихо компилируют расхожие формы и детали, угождая клиенту. Зато такого товара тут много — на всех хватает!

Может быть, это и есть самое главное, что жилье — в достатке? А мы никак не догоним. Ведь обещали каждой семье по квартире ровно полвека назад. Отчего ж они в России в извечном дефиците? Много тому причин. Скажу лишь об одной.

Всем тут известен диснеевский мультик о трех поросятах, но только строят американцы свое жилище как самый легкомысленный из них — стоечки, фермочки, фанера. Каждый год ураганы, что тот волк, сметают с лица земли сотни, а то и тысячи домов. Но возводится взамен упорно то же самое. Страховка оплачивает утраченное, собрать такой дом не проблема, и стоит он, по здешним понятиям, недорого. Вот и весь сказ.

А что, если бы Америка возводила свое жилье со стенами в два с половиной кирпича толщиной? Такие дома, конечно, не сдуло бы, но думаю, что граждане этой страны тоже толпились бы в очередях за ордерами и, наверное, их бы тоже “испортил квартирный вопрос”. Все дело тут в трудоемкости. И неправда, что российский климат не терпит такого жилища. Тут, у границы с Канадой, климат подобен подмосковному. Снега точно не меньше. А разве сборные финские домики не рассчитывались на суровый климат Суоми? Но ведь их строили в послевоенные годы в малых городах и рабочих поселках даже в Зауралье. Должно быть, с такими домами легче было бы тягаться с Америкой. Но, по обновленным недавно нормативам, стены станут потолще, стало быть, сроки жилищного благоденствия вновь отодвинутся и в заветном соревновании победа нам пока не светит.

Ну а как в Штатах обстоит дело с общественными зданиями, с публичной архитектурой? Возьмем опять все тот же Рочестер — среднеамериканский город (city) с девятнадцатью примыкающими к нему городками (town), вместе с ним образующими графство Монро. Третий по размеру в штате Нью-Йорк и побратим Великого Новгорода (по-здешнему — Sister city), в котором квартируют “Кодак”, “Ксерокс”, оптика “Бауш и Ломб” и где за 215 лет архитектурной истории накопилось немало достопримечательного.

Что же тут построили в 2004-м? Есть ли что-либо достойное ХХI века?

По случаю открытия движения скоростного парома (90 км/час), курсирующего по водам Онтарио в канадское Торонто и обратно, возвели унылый терминал с дурно нарисованной башней. Гигантский молл “украсил” златокупольный ресторан, достойно представляющий местный китч. Построили несколько невыразительных торговых объектов, да и офисы новых бизнесов тоже не отличаются высоким вкусом. Это образцы все той же среднеамериканской архитектуры. Глядишь на эти постройки с неизменным чувством досады. Все свидетельствует о том, что никто тут никого не направляет, советы отсутствуют, и твердой руки главного зодчего тоже нигде не обнаруживается. Не то что полная свобода — анархия! Джон Фэйко — коллега, работавший здесь всю жизнь, говорит так: “В этих строениях отражается самодовольство и степенность местной элиты. Город, имеющий немалые богатства, тратит их на воспроизводство исторических стилей с большей охотой, чем на постройки, выражающие современность и новые технологии”.

А вот в Сиэтле есть и другие жилища. Дома, строящиеся на нижней отметке рельефа, не должны заслонять вид тем, что расположены выше. Таковы правила. И законопослушные зодчие строят любезные моему вкусу плоские кровли, а остекленные проемы и ограждения широко открывают дивные виды на горы и океанские заливы. И здесь же, в том же 2004-м, по проекту датчанина Рэма Колхааса построено ультрасовременное здание библиотеки, сразу ставшее главной достопримечательностью города. Словом, в Америке есть всякая архитектура — на любой вкус. Но главное не в этом.

Здесь на бочку архитектурного дегтя приходится добрый половник высокопрофессионального меда, того, что зовется авангардом нового века. Конечно, и в России есть свой относительный авангард, по достоинству награждаемый национальными премиями. Но американский абсолютен и потому отмечен мировым признанием. Это совсем другая архитектура, опирающаяся на новейшие методы проектирования, новейшие технологии и на финансовую поддержку иного порядка. Угнаться не так-то просто.

Здесь присутствует питательная почва для всяческих новаций. И потому в разных концах США ежегодно в заметном числе возникают сооружения, умножающие славу звезд американской архитектуры, привлекающие на этот профессиональный рынок лучших мастеров со всего света — испанцев, японцев, итальянцев, датчан, французов, англичан.

Почему это происходит? По причине той же самой свободы. Ведь даже маленький городок Коламбус, штат Индиана (36 тыс. жителей), пожелав однажды украсить себя творениями мировых звезд, успешно осуществляет эту программу уже более полувека и, таким образом, накопил к сему моменту более шестидесяти больших и малых достопримечательных сооружений. Так тут действует местное самоуправление. Вот в чем надо бы догонять Америку.

 

Тревоги и надежды

Может быть, “заграница нам поможет”, как помогала во времена Фиораванти, Растрелли, Кваренги и как помогла в не столь давнюю пору хрущевской “перестройки”. Причастность зарубежных мастеров к российской архитектуре оставила на этой земле прекрасные работы. Понятно, что при этом каждый из них принимал “подсказку” места и строил то, что никогда бы не сотворил в своем отечестве. Вот только не “заразить” бы зарубежных коллег эпидемией китча, как это случилось с известным проектом, который предложил голландский мастер Эрик ван Эгерат. По этому проекту комплекс на московской Крымской набережной должен состоять из пяти башен, названных именами художников русского авангарда 20-х годов прошлого века, при том, что фасады воспроизводят черты, присущие их творчеству.

Вероятно, мало кто со мной согласится, но я полагаю, что это стопроцентный китч. Прежде незнакомый, новаторский, как и положено в ХХI веке, но тем не менее китч. Ведь это явление — до сих пор должным образом не изученное — тоже преображается, выступая в небывалом прежде виде.

Замечу, что китч нередко проявляется во вторичных формах. Ну, скажем, написал Виктор Васнецов “Аленушку”. Картина как картина. Висит в Третьяковке, многим нравится. А поди ж ты, как стала она на клееночках тиражироваться, пошла по рынкам России, так тотчас сделалась китчем. Или та же матрешка. Симпатичное изделие народных умельцев, обратившись Горбачевым, Ельциным или Путиным, тоже стало китчем, впрочем вполне уместным на домашней полочке в ряду сувениров, свезенных с разных концов света.

А вот еще пример. Что есть яйцо Фаберже? Скажете — реликвия, драгоценная к тому же. А то же яйцо, увеличенное до размеров дома? Правильно — китч чистой воды. Рядом с подлинным добротным модерном “Метрополя” китчем смотрится сосед-новосел, подобным же образом выглядят офисы, рядящиеся в формы монастырских башен. Москва кичится китчем. Но ведь Москва не Лас-Вегас. Не к лицу ей это. И хотя авторы дома “Патриарх” (близ Патриарших прудов) декларируют ироническое отношение к своему творению, модель татлинской башни, венчающая убранство здания, не у всех вызывает улыбку. Это там, в мировой столице азартных игр, все дозволено. Кругом игроки и шулеры. Кто тут серьезно относится к архитектуре? Ни те, кто ее создает, ни те, кто в ней обитает. Пусть она паясничает, кривляется, гримасничает — никого эта вторичность не тревожит. Чучело Нью-Йорка, чучело Парижа, чучело Венеции. Шулерство.

Однако вышеупомянутый “Русский авангард” — серьезный проект. Но почему-то и тут возникают вопросы. Насколько можно удлинить нос Аполлона? А мазок Экстер? Ответ, возможно, явится в натуре. А если это только начало? За сим последуют башни “Пикассо”, “Ван Гог”, “Тулуз-Лотрек” для Парижа, башни “Поллок” и “Раушенберг” для Нью-Йорка. Ну и так далее. Это ведь золотая жила! Но я сомневаюсь. Полагаю, что признанный мастер ничего подобного ни Европе, ни Америке не предложит. Зато для Москвы есть доморощенный проект — башня в форме матрешки. Это будет похлеще.

Распространившееся в России дурновкусие, судя по всему, укоренилось весьма глубоко. Не может быть, чтобы доминирующая на телеэкране эстрадная попса не нашла адекватного выражения в архитектурных образах. На этот счет у меня есть еще одно опасение.

Насколько я знаю, сегодня в стране подготовкой архитектурных кадров занято множество школ. Что-то около сорока. Вот я и думаю: как же трудно найти должное число педагогов, способных воспитать приличного архитектора. И сколько среди тех, кто их нынче воспитывает, создателей воинствующего китча? И не станут ли они плодиться в геометрической прогрессии?

При всем том широкое участие зарубежных мастеров в создании новой российской архитектуры было бы полезным. Заметим, что национальная принадлежность произведения зодчества определяется его местоположением. Мы по праву относим к истории отечественного зодчества все то, что создали на нашей земле Трезини, Камерон, Кваренги. Равно как и московская постройка Корбюзье, оставаясь фактом его творческой биографии, принадлежит истории советской архитектуры.

В наши дни реализация строительных программ сводными международными силами — распространенное явление. Новый центр Берлина строила интернациональная команда, сложившаяся в итоге конкурса и вобравшая в себя сонм звезд мирового зодчества. Новый комплекс нью-йоркского Центра торговли строится архитекторами разных стран, привлеченными к этому проекту не только по конкурсу. В России же иностранное творческое участие пока что носит исключительный характер. Тому есть разные причины.

Понятно, что зодчий с мировым именем дорого стоит. Не всякий мастер, высоко ценящий свое время, станет утруждаться конкурсом. Но есть еще одно обстоятельство, препятствующее этому делу. Российские зодчие не очень-то радуются “варягам”. И дело тут не только в конкуренции. Стали заметными проникающие в творческую среду антиавангардные настроения. Новаторские творческие тенденции, завоевывающие передовые позиции в современном зодчестве, всячески принижаются. Ставятся под сомнение достоинства выдающихся построек. Дескать, эти “измы” — преходящая мода и не очень-то она впечатляет. Ее ждет скорое забвение и неминуемый снос — не дожить им до того, чтобы стать памятниками.

Звучит упрек в адрес американских коллег, должным образом не обученных рисованию. Действительно, глядя на эскизы, исполненные едва ли не самым знаменитым сегодня Фрэнком Гери, трудно себе представить, что, оказавшись в классе рисунка МАРХИ, он сумеет нарисовать гипсовую голову Антиноя на твердую четверку. Зато постройки его по пятибалльной системе оцениваются на десятку. И я знаю многих архитекторов, рисующих на “отлично”, но в проектном деле едва дотягивающих до тройки. Замечу, кстати, что нынче и российские заказчики требуют от архитектора не рисунок, а компьютерные изображения перспектив проектируемого здания.

Все встанет на свои места, когда и российские мастера обретут мировое признание, сами выйдут на мировой архитектурный рынок. И тому уже есть примеры. Выпускник ленинградской Академии художеств Сергей Чобан добрый десяток лет успешно работал в Германии и теперь вместе с немецким коллегой приступил к строительству в московском Сити “Башни Федерации”. Ныне покойный Гарри Файф, начавший свою творческую карьеру в Кишиневе, продолжил ее в Париже, достойно выступая там в качестве архитектора и дизайнера. И еще одним примером может послужить творческая одиссея Анатолия Моргулиса.

Выпускник МАРХИ, автор здания МХАТа на Тверском бульваре, реконструкции “Колизея” для театра “Современник” и памятника Лермонтову в Москве, долгие годы не упоминаемый в связи с этими работами, после отъезда в 1976 году в Канаду построил в Торонто и других городах этой страны несколько частных домов (в том числе для своей семьи), исполненных по высшему классу. По его проектам возведены офисы и торговые моллы. Наконец, в последние годы Анатолий выиграл конкурсы в Китае и построил в Шанхае крупный учебный комплекс и высотные сооружения. Он единственный наш архитектор, состоявшийся в СССР, на Западе и на Востоке — и создавший тем самым знаменательный прецедент.

Все достижимо. Однако развилка между прошлым и будущим пока не пройдена. Мелодия гимна звучит и в застывших формах: смена эпох еще не завершилась.

Рочестер, Нью-Йорк.

 

1 Дописав этот абзац, я извлек из архива свою первую новомирскую статью сорокалетней давности (1966, № 3) и обнаружил в ней одну-две фразы, которые почти дословно повторил в новом тексте. Поразмыслив, счел это вполне правомерным. Во-первых, факты остаются фактами, а во-вторых — помнят ли их читатели середины 60-х? И наконец, я не сомневаюсь в том, что среди нынешних подписчиков “Нового мира” большинство тех, кто скажет: меня тогда не было.

Версия для печати