Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Новый Мир 2006, 2

Два рассказа

Карасев Александр Владимирович родился в 1971 году. Окончил Кубанский государственный университет. Печатался в “Новом мире”, “Октябре”, “Дружбе народов”. Живет в Краснодаре.

Печатается с сохранением авторской орфографии и пунктуации.

 

МАРШ ПРЕОБРАЖЕНСКОГО ПОЛКА

А. В.

Саня Войтов два раза чуть не убил человека. Нет, не в Чечне... про Чечню я не знаю.

Первый раз, когда он не отошел еще от войны и был дерганый. Тогда Серега Ершов, друг его, тоже из Грозного с миссией: “примите мама вашего сыночка в полной комплектации и упакованного в цинк”. Да еще и винил себя Серега за смерть этого солдата, недоглядел...

Войтова и Ершова после университета на два года забрали в армию офицерами. У нас многим с курса повестка приходила, мне тоже, но все как-то отмазались. Жеке Исаковскому пришлось даже в аспирантуру поступить. А эти двое всегда отморозками были. Вот и командовали взводами, и как раз попали под вторую кампанию.

Ершов только в полк приехал и через два месяца в Дагестане оказался. А там... “господи святы”... “град” фигачит, “вертушки” заходят, кто-то в отдалении пригорок штурмует, раненых тащат на носилках. Позже и сами в атаку пошли — ужас, в общем... А потом еще ужасней — Грозный... Войтов хоть послужил с год до командировки, а Серега сразу встрял. Солдаты его так Серегой и называли. А чего с него взять после военной кафедры? где раз в неделю учебник по тактике переписывают в тетрадку.

Понятно, напились тогда пацаны не на шутку. Понятно, разговор вышел на бровях. И Серега полез с кулаками — за прошлые обиды взъелся. А Войтов за табурет. И по голове Серегу с размаху. Хорошо, вскользь пришелся удар. И второй раз замахнулся... добить... Инна, жена, остановила — спасла Серегу от смерти, а мужа от тюрьмы... Откуда Инка взялась только тогда? спала ведь уже в другой комнате. А вот взялась.

Второй раз, не так давно, Войтов чуть не убил человека уже осознанно, не по пьяне. Так осознанно, что и поразился, и устрашился своей решимости.

Тот вечер выдался у него боевой. Нельзя сказать, что Саня был трезвый безусловно. Это он считал себя трезвым, потому что выпил одну бутылку вина с Танюхой в баре, а до этого пиво тянул. Но что такое вино полусладкое и пиво?.. Опьянение легкое — это Саня не принимает во внимание. Пьянка! — это когда водка... это уже да!.. Тогда Саня и задирист, и ходок на приключения. Тогда он морды расколачивает запросто. Если человек, допустим, в компании новый оказался и его личность Сане не глянулась. Или девку может с табурета опрокинуть, что летит эта девка головой в мусорное ведро. Как Ленка Ноготкова... Или выгнать ее из дому ночью, если говорит много, и о себе слишком высокого мнения. Саня же о слабом поле презрительного мнения, а когда выпьет — тем более.

Войтов уже не женат. Инку выгнал. Квартиру разменял и живет один с частичными удобствами на Фестивальном. Девушек он меняет нельзя сказать чтобы как перчатки, а так, аккуратно раз в полгода. И все у него девчонки красивые, где он их берет только?.. Но больше шести месяцев с одной не выдерживает. Потом месяца два “холостякует”. Это у него самое счастливое время. Он мало пьет, много читает умных и толстых книжек, ходит в тренажерный зал или в бассейн. Продуктивно расходует время. Зарекается: “Все — никаких телок!” Доказывает свою любимую мысль: “Мужик в России гибнет по двум причинам — бабы и водка”.

В эти дни он живет под Марш Преображенского полка. Под этот марш он просыпается и ложится спать. По выходным оглушает квартал при каждом перекуре. Когда, случается, идешь к нему... это что-то!.. Нога сама рубит в такт, разбрызгивая грязь.

Очень Саня уважает Марш Преображенского полка, но по окончании двух месяцев идиллии ведет под руку новую красотку, ходит с ней в гости, знакомит и представляет невестой... Вообще, он неплохой по-своему человек, и даже душевный. Любит душу раскрывать под пивко. И мы с ним не раз беседовали. Он не то чтобы нараспашку — нет... наедине самое сокровенное вынимает из себя... Иногда загрузит так своим самокопанием — не знаешь, куда деваться... Кому сейчас легко? у каждого проблемы — слушаешь и поддакиваешь из вежливости.

В тот вечер Саня после кафе с Танюхой поссорился. Он начинал с ней встречаться, еще не спал вроде даже, и поссорился в первый раз.

Татьяна красива той красотой, которую женщины называют “ничего особенного”, а у мужиков слюнки текут от вожделения. Но не блядь в общем-то. Она хищница, в поиске, — а это немножко разные вещи... Саня с ней все шесть месяцев ругался, расставался и вновь сходился. У них нашла коса на камень. Коса — это Саня... или наоборот.

Она мужиками-то разбалована... а тут ее за дверь выставляют, обкладывают трехэтажным и не слушают ее команд “подай пилочку!”. Но тянуло ее к Сане, как кошку к валерьянке. Сила страсти — серьезная штуковина!

Саня называл ее Танюшкой. Это все равно, что тигренка называть котенком. Может, в целях “укрощения строптивой” это так и надо... не знаю... В отличие от него я избегаю “трудных вариантов”, совсем меня стервы не радуют как-то.

От накала страсти они оба на стороне спасались. Саня ее подругу Ленку Ноготкову в постель уложил, ну а сауны с девочками само собой. У Татьяны постепенно старая связь оживилась с женатым мужиком. Догадывались оба... рвало обоих от ревности... И чем больше они друг друга терзали, тем это комом накатывало, пока Войтов наконец ее не ударил, — тут уже гордость победила страсть, и Таня не вернулась... как он ее ни упрашивал.

В тот вечер они шли мимо цирка и договорились только до первого расставания. Войтов “как джентльмен” сопровождал Таню домой, чтобы преждевременно забыть о ее существовании. Конечно, он был не в духе, а она ехидничала и старалась его подковырнуть.

Идут по Рашпилевской, цирк справа высится, тыльной стороной, место неосвещенное, просторное, со ступенями. Раздается крик. Женский. И возня. Впечатление — насилуют девушку.

Сане нет дела до девушек всех вместе взятых, здесь и эта идет, передергивает и с крючка срывается, ни разу не дав... Но кураж у Сани разыгрался — взвинтила она его, да еще пары алкогольные, какие-никакие.

— Стой тут! пойду поговорю.

Танюха перетрухнула, стоит, глазами блымает, а Саня пошел. Смотрит, лежит девка, на ее голове солдат сидит, как показалось Сане, что-то достать пытается, вокруг малолетки, за ноги держат. И шумят все. Саня это потом уже в памяти разбирал, а тогда он без лишних мыслей с ходу солдату ногой под челочку.

Теперь солдат больше всех орет и валяется на асфальте, парни расступились, девка вскочила. Сявки какие-то пропитые, несмотря на юность. И с опаской Сане объясняют, что он не того ударил. Девка плачет и тоже объясняет, что не того. А кого надо ударить — так и не ясно. Тут тетка откуда ни возьмись появляется, тоже алкогольного типа. Набрасывается на девчонку, кричит: “Ты зачем, сучка, моего мальчика!..” Девчонка в слезы. Саня орет:

— Так! с-валили все отсюда! — Он хотел покрепче слово ввернуть, лучше подходящее ситуации, но видит боковым зрением — Таня медленно подходит к месту происшествия.

Действительно, малолетки с теткой и девчонкой шарахнулись к цирку (солдатик поднялся уже). По ходу продолжают выяснять отношения. Тогда Саня берет Татьяну под руку и картинно, со словами “нам здесь больше делать нечего”, спускается по ступеням. Только они отошли чуток, подлетает с визгом машина, выскакивают менты, бегут к толпе, стопорят ее и уже проверяют документы и выясняют, что им нужно выяснять. А Саня с Таней идут под руку. Короче, красиво получилось, как в кино.

И что, вы думаете, говорит ему Татьяна?.. Нет. Она не восхищается его героическим поведением... Выведав сначала, что там происходило между малолетками, она задает вопрос: “Зачем ты туда влез?” Саня не ожидал такого вопроса и не догадался соврать о женских слезах: вызывающих в нем чувство немедленно стать на защиту обиженных. Он сказал правду, что задор проснулся в нем боевой... “Да ты всегда такой! у тебя характер такой! а если бы у них был нож?” и т. д. В общем, Саня был осужден и обвинен в безрассудстве.

Вот так... оказывается — не лезь куда не следует... Саня бы и сам не влез, не всегда он и раньше влезал, — ситуация уж так сложилась. Но то, что это так и нужно, мимо проходить побыстрей, он до этого случая не догадывался.

Тем не менее они тогда помирились. И похоже, Татьяна вынуждена была его слегка зауважать. Сердцем. А так осуждала по любому поводу, критикуя за несдержанность и нервозность.

Несмотря на женскую инсинуацию, Саня собой остался доволен, Танюшке рот заткнул поцелуями, обнял, подтолкнул нежно в калитку и идет к себе домой. Дошел до остановки. А транспорт, конечно, кроме легкового, не ходит. В организме полет и парение. Решил Саня тачку не ловить, а идти пешком. Час всего, а быстрым шагом — сорок минут. Свернул по Северной влево. Прохожих мало. У бара молодежь высунулась, витрины горят, магазины не работают. И нет чтобы ему прямо идти по большой освещенной Северной, свернул на Аэродромную. Склонность у него к закоулкам, даже в кафе не любит, когда людно, и музыку официантов заставляет тише делать.

Идет Саня мимо старого кладбища, воротник кожанки поднял от ветра. Сворачивает с Аэродромной в переулок частного сектора. Навстречу два тела из темноты... “Закурить не найдется?” По тону ясно — совсем не закурить парни хотят. Два солдата. Откуда этих солдат столько в городе развелось?.. Один здоровый, длинный, в очках, второй маленький, типичный, навроде того, что Саня ботинком приласкал. “Нет”, — отвечает Саня и мимо проходит. Длинный его за рукав и разворачивает к себе: “А может, найдется?” Саня пятится, оценивает ситуацию, — дерьмо ситуация... Нога уже обкатана — ногой в длинного. Но увернулся солдатик, нога воздух прочертила. “Ты чё конечки разбрасываешь?” Пятится Саня. Солдаты на него надвигаются. Лысый череп очкарика поблескивает. И тут под забором видит Саня кусок кирпича... хороший кусок, в половину. Хватает. И такая у него решимость — влепить кирпичом в череп: “Слышишь! Щас уе.у!” Не успел опомниться... видит две спины, летящие от него со скоростью стометровки. Тишина и нет никого. Повертел Саня кирпич в руке. Пошел своей дорогой. Не сразу кирпич бросил. “Да, денек...” — думает.

То, что солдаты на него напали, а не гражданские, это ему на руку сыграло. За два года офицерства он привык с бойцами обращаться, не боялся их и приучился бить.

Отметил тогда Саня свою готовность убить человека. Иначе бы кирпичом не вышло, и бойцы это мигом смекнули. Уже идет Войтов и разрабатывает свои действия в случае убийства: как бы он свалил быстренько, как бы кирпич спрятал, тачку бы поймал и ехал не прямо домой, а запутывая следы.

Тане он ничего не рассказал, знал уже, какая будет реакция. Тут ему и без этого масть покатила на мордобои.

В субботу собрались они у Жеки Исаковского пить пиво. Войтов с Танюхой, Ершов, и приперся без приглашения Вася Кириленко. Он с Жекой вместе в сельхозе преподавал и поддерживал отношения. Премерзкий тип, тоже наш однокурсник. Его никто не выносит за гонор. Кандидат наук. Умник... И стал, конечно, умничать. Не разобрался, в какую компанию попал, привык из интеллигенции кровь пить... И Саня не лыком шит, но не ему с Васей тягаться в умных темах. Забивает тот его бесцеремонно. А Саня злится. А тут еще Васе Таня приглянулась, глазки у него блестят блядовито — а как иначе?.. у всех на нее такая первая реакция.

Распускает Вася перья. Договорился уже до своих несредних сексуальных возможностей и позиций любви. Это в шутку так, на острие юмора. Юморист... Танюха, конечно, ему вовсю подыгрывает, чтобы Войтова позлить... Хоть и отметил Саня взглядом кобелиным — не понравился Кириленко Татьяне, — но занервничал. Прямо говорит Васе: “Во мне, Вася, вскипает агрессия”, — поосторожней, мол, сбавляй обороты... А Вася разогнался, какое там... Тут у Сани мобильник заиграл, вышел он на кухню разговаривать, там еще покурил и подуспокоился. Что возьмешь с придурка? — решил себя в руках держать.

Заходит Саня в комнату. И видит... Вася уже на его месте сидит, прижимается к Тане ляжкой, фотографии они в альбоме рассматривают все вместе, и он над Таней и над альбомом очень близко склоняется, а в левой руке кружку с пивом держит... Как пелена зашла на Саню от этой картины... Хватает он Кириленко рывком и с дивана. А тот не теряет достоинства, только пиво у него в кружке трясется и выплескивается на ковер.

— Ты не прав! — говорит.

Вот если бы он тогда это “ты не прав” не вякнул, а помолчал, ничего бы не произошло. Уселся бы Саня возле своей законной девушки и сам бы начал фотографии рассматривать, на которых Исаковский в окружении девиц на пляже.

“Ах, я еще и не прав!” — и нанес Саня свою знаменитую серию ударов... Так нанес, что от Васиного лица брызги полетели во все стороны: кровь, сопли и крошка зубная.

Самое интересное — Ершов и Жека бросились Кириленко от Войтова загораживать. Жека вопит: “Как ты мог человека ударить... у меня в доме!?” Благородство в нем открылось... а сам ведь Кириленко терпеть не может. Короче, выперли Саню... И Танюха с ним не ушла, а выясняла у Ершова — всегда так Войтов себя нехорошо ведет или не всегда?.. Исаковский Васе морду отмыл, вернулся и выдал Танюхе вместе с Ершовым про Войтова гадостей... Через два дня эта троица помирилась, и Ершов говорил Войтову: “Правильно, Санек, ты его отколбасил...”, а Таня удивлялась особенностям их дружбы и впервые призадумалась о том, что кандидата в мужья надо другого потихоньку подыскивать...

Женю Исаковского зарезали в драке. Это случилось уже когда Войтов с Татьяной окончательно расстались. Саня в этой драке не участвовал, спустя месяц после похорон он пошел в военкомат и подписал контракт: “В гробу я видел эту гражданку! Меня здесь или пырнут, или сам прибью кого-то...”

Наплевал он на свой юридический диплом, работу в Сбербанке и воюет в Чечне. Приехал сейчас в отпуск. Все говорят: дурак. И я говорю... Но почему я завидую ему? Завидую... и ничего не могу с собой поделать.

Маргинал

...Ты выходишь на кухню,
Но вода здесь горька,
Ты не можешь здесь спать,
Ты не хочешь здесь жить...

В. Цой, “Последний герой”.

Я тогда в спецназе служил по контракту, в двадцать второй бригаде. Только устроился и ездил домой за инэнэном, ну, за пенсионным номером, в налоговую. Как раз, помню, повезло, — двадцать третье февраля отметил дома с друзьями. Потом уже мне не до праздников было — полигон безвылазно и Чечня, больше года нас не меняли. Ну да это...

Так вот, запомнился мне человек в том поезде. Не знаю почему. Бывает, сотни таких попутчиков мимо тебя пройдет, и ни лица не запомнишь, ни говорили о чем. Но что-то, наверное, мне в его истории запало, и долго потом я над ней размышлял.

Попутчиком моим был мужчина лет тридцати трех. По виду и по разговору, может и с высшим образованием, — не рабочий просто. С плешью уже, помню, и такой, общительный, но себе на уме. Ехали мы с ним в одном плацкарте, а вагон был полупустой. Он завел разговор. Я больше молчал и думал о предстоящем и о том, как приеду в родной город, но постепенно меня заинтересовала история попутчика, и я передаю ее так, как она мне запомнилась, в тех же, по возможности, выражениях.

Колеса приятно стучали, я заметил, когда ты в армии, нравится, как стучат колеса поезда, они убаюкивают душу. Потрясывало. За окном было уже черно, в вагоне мерцал слабый свет, но я был возбужден событиями проведенной в спецназе недели, и спать не хотелось. Незаметно для себя я стал слушать.

— ...Этот пацан был нового типа. Он нигде не работал... Нет, чем-то там таким он занимался и жил нормально. Но на работу никуда не ходил. Он хорошо знал Интернет и в этой мутной воде мог вылавливать кое-какой куш. Еще он спекулировал деталями на компьютер. Но поражало в нем не это...

Он был высокий такой, худой, носил все время потертый кожаный пиджак и косичку, знаешь? не курил табак, но покуривал травку (у меня нюх наметан на это дело), не пил водку, но пил пиво. В общем, был маргиналом...

Да что здесь такого... Подумаешь, не работает — на шее же ни у кого не сидит, квартиру снимает, сам питается и одевается. Но...

Он не смотрел телевизор (здесь попутчик сделал многозначительную паузу и удивленно уставился на меня)... То есть вообще не смотрел... У него и не было телевизора. Мне это было хорошо известно, я тогда жил на одной с ним лестничной клетке и один раз заходил в его квартиру... Был я его всего лет на пять-шесть старше, но при нем чувствовал себя человеком совсем дремучим, с устаревшими взглядами, как случайно не успевший вымереть мамонт, — раздражал он меня первое время страшно. Вот как, например, можно не знать, что у тебя такого вот числа зарплата, а такого — аванс?

Да пусть хоть все сверзнется, хоть дефолт, хоть землетрясение, но ты знаешь, что не оставят тебя без копейки!.. А стаж опять же? а пенсия потом? да что тут говорить...

Помню, перекинулись мы тогда парой слов, я у него табуретки для гостей брал.

— Как жизнь? — говорю, для затравки вроде как.

— Нормально, а твоя?

— Да какая жизнь, — говорю, — работа одна.

— А ты брось такую работу и живи...

Нет, понимаешь? — брось и живи...

Поражало меня его отношение к людям и к жизни вообще. Парень этот никогда ни с кем не заговаривал. Если кто обращался к нему, отвечал рассеянно, как будто издалека. Не видел я, чтобы у него были друзья. Только иногда водил он подвыпивших девиц. Тогда мне за стеной было слышно, как и он смеялся. Только через стену я слышал его смех — неприятный такой, отрывистый... Ни разу одна и та же телка не явилась к нему второй раз. Это не проститутки были, слишком они, бывало, у двери смущались, и от этого гоготали и разговаривали матом. Проститутки всегда культурно себя ведут — как аристократки, знаешь? Не так чтобы часто, но регулярно он с ними отвисал.

Я тогда еще с первой женой не развелся. Женился я рано, сразу после армии, и она у меня к тому времени сильно расползлась и заплыла жиром, и, понятное дело, у меня от этих смехов и охов за стеной слюнки текли.

Интересно было, конечно, с таким человеком странным пообщаться. Я раз его даже пивом пытался угостить, но он отнекнулся: “Некогда”, — говорит. А сам в тот же вечер и пил пиво, только с девчонкой. И девок водил, главное, симпатичных — из тех, что я видел.

Да у нас в городе, конечно, это не трудно — студенток море из колледжа, — какую хочешь выбирай, даже в советское время, что уж сейчас говорить...

Что я самое главное хотел рассказать...

Уже незадолго до того, как он с квартиры съехал, умер у него отец. А родители его, уже пожилые, недалеко жили, через улицу. И мать его пришла, надрывно убивалась, всем нам, соседям, раздавала всякого — что обычно. А меня попросила гроб нести. Я не мог отказаться, хоть я и не люблю покойников, еще с армии, когда у нас в сушилке на тренчике один солдат повесился, а я был дневальным, и мне его пришлось снимать. И вообще я похорон не любил никогда. И я бы отказался, если бы заранее причину придумал, но эта женщина меня своим надрывом и слезами врасплох застала. Ну, ничего, конечно, со мной страшного не случилось там. На покойника просто старался особенно не смотреть. И вот парень вот этот, что меня больше всего тогда поразило, у гроба, и даже у самой могилы, совершенно спокойно себя вел... Нет, то, что он не плакал, это нормально — это по-мужски. Но видно, когда человек сдерживается из всех сил, сам переживает, а этот такое лицо имел... как всегда, и вообще держался так, как будто пришел на скучное собрание по поводу побелки бордюров вокруг дома, представь...

Нет, так он и мать под руку вел, и выпил со всеми. И когда уже разговор посторонний пошел, и среди не близко знавших соседей уже смех стал появляться, после выпитого, он встал и ушел в свою квартиру.

Я потом думал, может, не родной он сын. Или отчим, или приемный. Но теперь понимаю — просто он такой человек был, безразличный ко всему, даже к смерти своих собственных родителей, такого вот нового типа человек. А сейчас таких много стало...

Я тоже был лет на шесть моложе своего попутчика. После службы я купил квартиру и зажил почти так же, как жил парень, названный маргиналом. После войны я совершенно стал спокойно относиться к смерти, даже близких людей, и когда старался изобразить на лице гримасу утраты, сам себя за это ненавидел.

Версия для печати