Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Новый Мир 2006, 11

Покуда на свете темно

стихи

Василькова Ирина Васильевна родилась в Люберцах. Выпускница Литературного института им. А. М. Горького. Преподаватель литературы в московской Пироговской школе. Выпустила четыре книги стихов. Постоянный автор “Нового мира”.

*     *

 *

Светлане Кековой.

Неслучайные сестры, покуда на свете темно,
собираются вместе — не только на хлеб и вино,
а на ясный огонь, и, за кухонным сидя столом,
тренируют себя — на удар, на разрыв, на разлом…

То ли старые ведьмы, чей паспортный возраст — века,
то ли девочки-куклы, слинявшие из сундука,
намывают затертое слово, как к Пасхе окно,
и суровые рифмы мотают на веретено,
в ариаднин впрядая пунктир то вопрос, то ответ,
ничего не боясь, потому что свидетелей нет.

И пророчат, и плачут, как будто не знают, о чем,
и стоический ангел у каждой за правым плечом —
то ли воздух табачный густеет, чумеет, искрит,
то ли беженка-тайна сквозь эти уста говорит,
может, крутит им жилы отметина Бога в душе,
может, съехала крыша — ну, все-таки возраст уже…

И на злых перекатах шлифуют свои плавники
сумасшедшие рыбы, идущие против реки.

 

*     *

 *

Чумовые старухи с сигарами и одышками,
девы молочной спелости с фарфоровыми лодыжками,
помертвелой зыбью, мелочь рыбья, вечная бабья рать,
сядьте вокруг и смотрите — как мне легко умирать.
Пусть одежды ваши будут сегодня черными,
с фестонами, прошвами, пузырями ветра просторными,
смоляными кудряшками, стрижками, рожками надо лбом —
это мне сегодня пристало в белом и голубом.
Хищные птицы с пронзительным оком, детальным слухом,
спойте мне вслед, грудным выстилая пухом
детскую, дачную, вечную, млечную колыбель —
дудочку, окарину, фагот, сирингу, свирель.
Ничего не случилось. Просто меняться шкурами,
перьями, чешуей, живыми сердцами, бровями хмурыми,
чистыми помыслами и запястьями в серебре
честнее и легче — если сестра сестре.

 

*     *

 *

Эта грубая вязка — узлы и хвосты с изнанки —
лечит больно, шипы перстами влагая в ранки,
но ведет на свет, даже если вокруг ни зги…

Лес души — силки, отравленные приманки,
кольца ведьмины — соляным столпом бы застыть беглянке,
но рубаха крапивная жалит — беги, беги!

Если жизнь дотла прогорела — дуй с пепелища,
в этом в рубище жгучем теперь проживешь и нищей,
но почти ясновидящей — вольно и налегке.

Задохнулась погоня — никто никого не ищет,
и уже не надо ни крова тебе, ни пищи,
кроме грубой соли, сохнущей на щеке.

Под кольчужным вервием бухает сердца молот,
не смотри назад — божий свет пополам расколот,
головни дымят на брошенном берегу.

А безумной свободой дразнить тебя станет голод —
не давайся ему — только жаждущий вечно молод,
все провалы времени перемахивая на бегу.


*     *

 *

В нашем роду все женщины были верны.
Взять тетку Шуру — жених не пришел с войны,

лет до семидесяти так и жила одна —
солдатскими письмами насмерть обожжена.

У тетки Юли совсем другой коленкор —
цыганистый муж-балагур, дальнобойщик-шофер,

рыбачил на Финском — там и ушел под лед,
а так говорит о нем, будто доныне ждет.

Бабку Прасковью бросил гуляка дед
с тремя на руках — на лице евангельский свет

мертвым гипсом застыл — да и все дела.
Только молилась — а что ты еще могла?

Старые фото в рамочках на стене —
фамильные ценности теперь перешли ко мне.


*     *

 *

Л. М.

Завиваясь свитком, сворачивается день,
там душа вещей по саду бредет босая,
и густеет патина времени — инь и тень, —
паутину трещин на глянцевый свет бросая.

Заплутавший луч пламенеет внутри куста,
забродивший сок прошибает кору навылет,
но горчит, горчит их юная красота —
оплывает слепок, из мягкого воска вылит.

Я уже не спрашиваю — свербит ли твое ребро,
мой двуликий Янус, в вечерней подсветке алой?
Аверс, реверс, бронза ли, серебро —
как ни жжет, в ладони всего лишь кружок металла.

Псевдоподии спрячу, в железный объем скручу
все, что с темной изнанки жизни пищит и рвется,
и признаюсь разом — ребру, серебру, лучу, —
что дневные звезды виднее со дна колодца,

с земляного подбоя одуванчиковых полян,
из нахальной мглы, всезнающей и неспешной,
где напомнят слез сияющий океан
только белые корни трав в темноте кромешной.

 

*     *

 *

Вдоль дверей метро ночная лошадь процокала.
Кто на ней? — молодая спина и волосы воронова крыла.
Что ты мучишь меня, что ходишь вокруг да около —
обернись, покажи лицо — да и все дела,
чтобы, цель потеряв, не бежать за тобой по снежному
ледяному городу… а в земле вибрируют поезда,
набирает градус метель, и войска потешные
оттесняют меня, выталкивая — куда?
За жилыми кварталами голый ветер — там рощи Ясенева,
параллельный мир слюдяной лыжни под луной,
а она все цокает, пылит по снегам — и я за ней,
не оглядывается — затылком, что ли, следит за мной?
Обернись, вернись — я тебе ничего не сделаю,
но горохом катится дробный раскат копыт
по сухой белизне, искривленной водоразделами,
рикошетя в небо, и звук взмывает, и конь — летит!
Не бросай меня здесь, обманщица, дрянь, растратчица, —
багровеющий зрак луны обведен кольцом,
и уже на лету она все-таки оборачивается —
так и думала! — юной девой с моим лицом.

*     *

 *

Я хочу быть названной — за блажь и тоску прости меня,
ведь в стране теней нас не зовут по имени.

Я хочу быть услышанной — не дай убедиться мне,
что нечитаной книге страшно гореть в огне.

Я, сверзаясь с кручи, уже не живу, пока меня
не заякорит корень за выступ суровый, каменный.

Перед черной дырой, на вершине мира, в конце времен
удержите меня — и голос, и слух, и склон.

 

*     *

 *

Просыпаясь утром, целую тебя в плечо —
сквозь закрытые веки ты излучаешь стужу.
Соленому морю внутри меня становится горячо —
и оно закипает, из глаз выплескиваясь наружу.

Ничего, я счастлива. Длительный симбиоз
добавляет стойкости метастабильным парам.
Это просто июнь подкачал — на стеклах полоски слез
атмосферных, пространство клубится паром

почти осенним, воздух утратил пыл,
небеса нависают готовой сорваться глыбой…
Интересно, что затевал Создатель, когда наугад сцепил
невесомую пену с глубоководной рыбой?

Поиски смысла в семейном саду смешны —
игральные кости смешав, не рассчитывай на ответы.
Но, обрастая шершавой корой тишины,
соки нежные бродят — их песни еще не спеты.

Мы еще таких авантюр отведаем — в ледовых твоих морях,
в опасных проливах, в горячих моих лагунах,
будем каждый другому — аква, каждый другому — моряк,
так и Лету переплывем — в тех самых обличьях юных,

которые уже никому не видны, кроме нас
и Творца, любовно медлящего отзывать нас отсюда,
а подушка, мокрая вдрызг, и соленые брызги из глаз —
мое утешение, и предчувствие, и подтверждение чуда.

Версия для печати