Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Новый Мир 2006, 10

ЗВУЧАЩАЯ ЛИТЕРАТУРА. CD-ОБОЗРЕНИЕ ПАВЛА КРЮЧКОВА

ЗВУЧАЩИЕ АРХИВЫ (Борис Чичибабин)

Он взмолился смерти, принял ее и прошел через нее. И узнал, что такое воскресение души. Умерло смертное, бессмертное осталось.

Лиля как-то говорила мне: “Ведь после таких стихов не живут. А он начал новую жизнь”…

Зинаида Миркина о Борисе Чичибабине.

В моей домашней библиотеке хранятся две особенно дорогих для меня поэтических книги — прижизненные сборники Чичибабина “Колокол” (М., 1989) и “Цветение картошки” (М., 1994). Первая — это его наиболее полное на тот момент собрание, в которое вошли стихи из прогремевших в раннеперестроечные годы журнальных подборок. “Колокол” готовился к выходу в “Совписе”, но издание тогда все откладывалось и откладывалось и в конце концов вышло “за счет средств автора” в “Известиях” — десятитысячным тиражом1. Вторую Борис Алексеевич не увидел: ему довелось подержать в руках только сигнал. “Цветение картошки” подписали в печать 12 ноября 1994 года, в тот самый день, когда поэт выступил на вечере “Литературной газеты”, который транслировался по телевидению. Это было, видимо, его последнее появление перед большой читательской аудиторией.

В харьковской книге “Всему живому не чужой…”2 опубликована эта последняя его фотография: обособленно от звездных поэтических мэтров, как-то чуть ли не скособоченно, опершись на локоть и обхватив рукой подбородок, немолодой и видно, что не пышущий здоровьем, совсем не похожий на “поэта” человек смотрит куда-то в сторону, поверх голов. Жена просила не ехать: Чичибабин в те недели уже все больше лежал, жизнь покидала его, оставалось совсем немного. Но как он мог не “прохрипеть └осевшим” голосом └Плач по утраченной Родине”” в последний, возможно, раз? “Это его завещание, дар жертвенной боли, укоротившей жизнь”, — написала через три года Лилия Семеновна.

На задней стороне книги “Цветение картошки” — три строфы-обращения.

Сегодня, когда я представляю себе, как Борис Алексеевич рассматривает этот сигнальный экземпляр и понимает, что скоро его не станет, последние строчки этих стихов всегда звучат для меня особенно печально:

.............................

Век нас мучил и мял,

только я на него не в обиде.

Полюбите меня,

пока жив я еще, полюбите!

Эти строчки закрывали, подводили черту под его, наверное, “предпоследней” жизнью.

В “первой” были юность, школа, Закарпатский военный округ, демобилизация, филфак Харьковского университета и арест, приведший его в Вятлаг. На Лубянке, где он провел два месяца перед отправкой в лагерь, Чичибабин напишет “Красные помидоры”, ставшие навсегда чуть ли не синонимом его поэтического имени.

“Вторая” жизнь вместила в себя харьковское житие, постылый бухгалтерский труд в трамвайно-троллейбусном тресте, литературную студию, три обкорнанных цензурой стихотворных сборника и крамольные там- и самиздатские публикации. В Союзе писателей он пробыл семь лет: с 1966-го по 1973-й. А затем — полное забвение и узкий круг почитателей, твердивших наизусть его гневные стихотворные клятвы и проповеди. Новая исповедальность и погружение в себя пришли, мне кажется, с появлением в его жизни Лили.

А во второй половине 80-х грянула перестройка. В “узкий круг” хлынули изголодавшиеся по честному, одухотворенному поэтическому слову читатели, и Чичибабин стал легендой. Так началась его “третья” жизнь: хлопотная, озаренная, трагическая.

В мае 1987 года, когда московская Некрасовская библиотека усилиями тогдашней заведующей Эсфири Семеновны Красовской3 отмечала 110-летнюю годовщину смерти автора “Коробейников”, в переполненном зале Чичибабин прочитал “Клянусь на знамени веселом...” (“Не умер Сталин...”). Больше он тогда не читал ничего, но появление — первое появление! — перед москвичами малоизвестного им харьковского писателя было шоком. Вспоминая тот день, я понимаю, что ведущий программу поэт Владимир Леонович запланировал и предугадал реакцию зала.

И она действительно была оглушительной, хотя перед началом тех некрасовских чтений многие говорили, что, мол, “приедет Чичибабин”, и люди его ждали. И вот с этим единственным стихотворением 1959 года он оказался стержнем события: худой, седоволосый, в клетчатой рубашке и “рабочем” пиджаке, Борис Алексеевич сурово и вдохновенно чеканил, жестикулируя:

…Клянусь на знамени веселом
сражаться праведно и честно,
что будет путь мой крут и солон,
пока исчадье не исчезло,
что не сверну, и не покаюсь,
и не скажусь в бою усталым,
пока дышу я и покамест
не умер Сталин!

Еще ни одной подборки не вышло ни в “Огоньке”, ни в “Новом мире”. Еще не написал Евтушенко, цитируя самого поэта, про его “кротость и мощь”, еще не было триумфального декабрьского вечера в ЦДЛ в 1987 году — ничего, кроме счастливых лиц и оваций того переполненного зала4 в “Некрасовке”.

 

…Даже теперь, оглядываясь на вышедшие после его смерти полновесные книги, на богато изданный харьковский трехтомник, на сборник “Борис Чичибабин в статьях и воспоминаниях”; зная о подвижнической деятельности фонда его имени и ежегодных Чичибабинских чтениях; помня об улице, носящей его имя, — я упрямо переиначиваю старую поговорку: “Лучше один раз услышать и увидеть, чем сто раз прочитать”. Для меня и для, думаю, многих любителей поэзии стихи Бориса Чичибабина в какой-то мере неотделимы от его живого облика и его голоса. После того, как в переделкинском Доме Чуковского появилась его виниловая пластинка5 и Лидия Корнеевна разрешила мне во время вечерне-ночных дежурств пользоваться своим стареньким проигрывателем, во мне, что называется, по-хорошему “что-то сломалось”. Игла звукоснимателя ложилась в бороздку, и из глубины начинал подниматься густой, страстный, виновато-уважительный звук:

Кончусь, останусь жив ли, —
чем зарастет провал?
В Игоревом Путивле
выгорела трава.

В эту интонацию нельзя было не влюбиться. К тому времени я уже читал главные чичибабинские стихи, был на его вечере в ЦДЛ, — но только теперь остался наедине с “лошадками Бориса и Глеба”, с любовным пушкинским “сонетом Лиле”, с бессмертным “Верблюдом”. Звуки этого волшебного голоса, перекатывающего составные рифмы и шипящие голыши слов, стали в тот вечер неотменимой частью моего читательского мирочувствования. Казалось, сама интонация вливает в тебя силы и подключает к таинственному, вдохновенному механизму любования Божьим миром:

Шагает, шею шепота вытягивая,
проносит ношу, царственен и худ, —
песчаный лебедин, печальный работяга,
хорошее чудовище верблюд.

Последнюю строчку этой строфы Борис Алексеевич произносил бережливо-ликующе, как бы поглаживая своего метафизического двойника по “моргающей морде”:

хорошее…

чудовище...

верблюд…

В своих воспоминаниях о муже Лилия Семеновна пишет: “└Чичибабинское” чтение привлекло к себе внимание сотрудника фондов записи Литературного музея Сергея Филиппова. Услышав фонограмму вечера в ЦДЛ, он влюбился в голос поэта, и благодаря его стараниям в 1989 году на фирме └Мелодия” вышла пластинка └Колокол”. <…> Настолько правдив и достоверен (курсив мой. — П. К.) записанный его голос, что трудно поверить, что его нет в живых…”

А на конверте пластинки, соседствуя с эссе В. Леоновича “Звонкая треба” (в котором, между прочим, говорилось и о том, что поэт продолжает трудиться на своем бухгалтерском посту6), приведены и слова самого Чичибабина, что-то вроде послания слушателям этого диска:

“Спасибо всем, кто любит мои стихи. Я до сих пор не могу поверить, что они пришли к людям, что их печатают, читают, слушают, что их, — вот чудо, — кто-то любит. Ведь людей, любящих стихи, — я убежден в этом, — неизмеримо меньше, чем людей, пишущих стихи. <…> Многие годы я писал стихи без всякой надежды на то, что их когда-нибудь прочитают, что их услышат, писал свободно и призванно и, может быть, поэтому написал очень мало и, наверное, не очень профессионально. Я никогда не считал себя поэтом, но и мне всегда хотелось говорить стихами о главном, о самом главном в жизни для меня и, значит, по моей вере, для всех людей.

В сотворении этой пластинки принимало участие много хороших людей7. К сожалению, я не могу назвать их имен, потому что и сам их не знаю. Но уж точно этой пластинки не было бы без Сергея Филиппова, фантазера и энтузиаста, разыскавшего меня и буквально заставившего начитать эти стихи, которые я с великой любовью и с великой благодарностью дарю всем, кто их готов принять и полюбить”.

Осенью прошлого года мы встретились с Лилией Семеновной Карась-Чичибабиной в редакции “Нового мира”, и она передала мне изящно оформленную коробку с пятью компакт-дисками: это оказалось звуковое “Избранное” — большая часть звучащего чичибабинского архива: записи творческих вечеров, фонограммы выступлений по телевидению, интервью. Это издание и послужило поводом к сегодняшнему обзору.

Но прежде чем представить этот уникальный архив, я должен вспомнить еще об одном звуковом издании — аудиокассете “Плач по утраченной Родине”, бережно составленной и выпущенной в свет малым, “методическим” тиражом. Она была сделана тем самым Сергеем Филипповым (1951 — 2004), тем самым “фантазером и энтузиастом”, по слову Леоновича — “голосописцем”, не раз упоминавшимся в наших обзорах.

Дело не столько в том, что в составленное Л. С. Карась-Чичибабиной “Избранное” не вошли записи с этого носителя: харьковское издание, очевидно, имело свою концепцию, — сколько в том, что кассета оказалась, как я теперь вижу, своеобразным автопортретом звукорежиссера-составителя. Я никак не могу привыкнуть к тому, что Сергея уже нет на этом свете, никогда не смогу забыть встречи у него “на борту”, в подвале на Вспольном — в его почти “музейном” жилище, уставленном аппаратурой и увешанном живописными работами его мамы. Хорошо помню, как Сережа подарил мне эту кассету: “Нет, ты посмотри, посмотри, как сделано!” — и нетерпеливо вытягивал из пластмассовой коробочки трогательный самодельный вкладыш, на который, по своему обыкновению, он поместил все опознавательные “знаки” своего труда. Каждая эмблема имела тут значение: над гослитмузеевским “гербом” красовалось обязательно-корректное “Составление. Звук. Графика”. Напротив логотипа ГЛМ было помещено таинственное клеймо “ЖАК” с инскриптом: “Творческая архитектурная мастерская”. “ЖАК” отвечал(а) за то, что именовалось как “Оформление. Компьютер. Редакция”. Между этими опознавательными символами помещалось филипповское “родовое” — плашка с надписью “Киммерийский воздух” (о, его ежегодные путешествия в Крым!), и, наконец, всю эту композицию венчало сдержанно-горделивое “Авторство и ответственность — С. Филиппов”.

Тогда меня, помню, слегка раздражало и многословие в этом самодельном оформлении, и его непрактичность: “хвост” вкладыша накалывался на те выступы, которые фиксируют в аудиокассете бобины с пленкой. Причем забавно, что места проколов выделялись на бумажке специальными черными квадратиками…

Господи, с каким умилением и с какой грустью верчу я сейчас в руках этот раритет!

Кассета вышла через год после смерти Бориса Чичибабина8. На обороте вкладыша (составленного из набранных на компьютере “кусочков” и неоднократно “прокатанного” через копировальный аппарат, дабы вышло целое) Сережа поместил автограф поэта, датированный 18 ноября 1988 года. Это было то самое обращение к слушателю винилового диска, цитированное мною выше.

На кассете есть уникальная запись чичибабинского чтения, сделанная Львом Шиловым в 1962 году (четыре ранних стихотворения); большая часть материала, включенного в диск-гигант, восемь стихотворений из легендарного вечера в ЦДЛ (1987); выступления поэта на вечерах памяти Пастернака (1989) и Мандельштама (1991).

Пунктиром сквозь составные части этой звуковой публикации шли фрагменты из телепередачи 1995 года, которые Сергей просто “снял” с видеозаписи. В аннотации они представлены лаконичным: “Поэт говорит о себе”. Тут слышен шум улицы, гул летящего самолета, пение птиц, — и поверх всего звучит неповторимый чичибабинский голос:

“…Те годы, которые мы называем годами застоя, — это не моя мысль, это много говорилось уже — они в чем-то были благоприятны для думающих людей…

Поскольку все вокруг нас было ложью, мерзостью, стыдом, — мы уходили в Глубину. Мы вот то, что опять-таки… не могу без этого термина, к сожалению, — мы были… раньше это называлось: └мы искали Бога”.

И мы уходили в Глубину, мы открывали для себя какие-то вечные вопросы, какие-то вечные ценности. Понимаете? И вот как раз накануне этого перелома в нашей жизни, накануне перестройки, я пришел к этим вечным темам, к вечным истинам — Добра, Любви, Зла, Красоты, Жизни, Смерти. И я о том уже говорил: ну хорошо, это все прекрасно — чем сейчас заняты люди. И я не могу этим не заниматься. Но ведь если мы устроим свое государство ничуть не хуже, чем любое нормальное человеческое общество, но сами останемся недобрыми, бездуховными, — ведь ничего не изменится в нашей жизни, понимаете… Вот в чем дело. И вот как совместить то, что я нашел для себя — вот это глубинное, вечное, человеческое, — с тем повседневным, что сейчас волнует?

Я, наверное, еще не нашел связи. Поэтому я не знаю, какими будут мои стихи, если мне еще Бог даст их писать, — потому что я не знаю, о чем писать. Вот то, что сейчас волнует всех людей… я как-то… не то что… ну, смешно сказать, не то что я перерос все это… Но я знаю, что это не главное. Я хочу говорить людям о Главном. Но это Главное должно быть увязано и с сегодняшним, и с сиюминутным…”

Я специально процитировал один из трех чичибабинских монологов на этой кассете дословно — с паузами и вводными словами. Скорее всего, это часть фонограммы документального фильма “Исповедь”, снятого за год до смерти поэта режиссером Киевской студии документальных фильмов Рафаилом Рахмановичем. Сам Борис Алексеевич этого фильма не увидел.

Из сокровищницы духовной жизни Слобожанщины. 5 CD. Limited Edition.

БОРИС ЧИЧИБАБИН. Избранное.

їp 2000 — 2004 NN Studio Records. Kharkov, Ukraine.

Составитель — Л. С. Карась-Чичибабина. Ремастеринг произведен звукозаписывающей компанией “НН Студия”. Звукорежиссер: Олег Немцов. Дизайн: Юлия Гайворонская. Продюсер студии: Евгений Немцов. “Выражаем особую благодарность О. А. Демину, Н. П. Копице, В. А. Кучеренко за помощь в выпуске данного издания”. В оформлении использована фотография Александра Карзанова (“Литературная газета”).

На оборотной стороне коробки для этих пяти дисков помещена краткая биография поэта, заканчивающаяся пояснением к факту издания и обращением к будущему слушателю этого звучащего архива:

“После кончины поэта в Харькове был создан Фонд памяти Б. А. Чичибабина, целью которого является сохранение и популяризация его творческого наследия. Кроме издания книг встал вопрос о сохранении произведений, озвученных голосом поэта. Л. С. Карась-Чичибабина, вдова поэта, передала студии записи, хранящиеся в архиве, для реставрации и перевода их в формат компакт-дисков.

Настоящий комплект представляет └Избранное”, озвученное голосом поэта. Во избежание повтора одних и тех же стихотворений записи выступлений даны в сокращенном варианте. Просим прощения за помехи, связанные с неважным качеством записей, но уверены, что голос поэта и сами стихи заставят вас забыть о них”.

К последним словам этого в высшей степени уважительного по отношению к слушателю обращения я должен добавить и другие важные “технические” дополнения, замеченные мной в аннотациях к каждому из пяти дисков. В “Избранном” опубликовано 93 стихотворения, надеюсь, я сосчитал верно. Двадцать два из них имеют в названии сноску-звездочку — “единственная запись”, а два — еще одно необходимое для архивиста пояснение: “единственная редакция и запись”9.

CD № 1. Борис Чичибабин. “Кончусь, останусь жив ли…” Выступление в Центральном Доме литераторов. Москва, 13 декабря 1987 г. Ремастеринг произведен звукозаписывающей компанией “НН Студия”, 2001 — 2003 гг. В оформлении использованы фотографии Александра Кривомазова и неизвестных авторов. Запись дается в сокращении. Запись велась на аппарате “Тесла”. Формат: лента скорость 9, моно, 4 дорожки, качество среднее, большие шумы ленты.

Открывает эту фонограмму запись вступительного слова критика и литературоведа Бенедикта Сарнова — “премьерно-дружеского”, точного в интонации и в содержании. При прослушивании стихов отчетливо заметно, когда зал устраивает настоящую овацию, с вставанием и аплодированием стоя: при чтении “Не умер Сталин…” и весьма рискованных тогда “Крымских прогулок” (1961):

..........................

Чепухи не порите-ка.
Мы ведь все одноглавые.
У меня — не политика.
У меня — этнография.
На ладони прохукав,
спотыкаясь, где шел,
это в здешних прогулках
я такое нашел.
..........................

Перед началом чтения “Прогулок” (остро чувствуется, что это было спонтанное решение) Борис Алексеевич с чуть ли не озорной, мальчишеской интонацией говорит так: “…Вы знаете что: я рискну, прочитаю └Крымские прогулки”!” Тут сразу возникает какое-то замешательство, я с трудом улавливаю в наушниках чей-то вроде бы протестующий возглас, но кто и что именно говорит Чичибабину — непонятно. Через паузу поэт со смущенным смешком бормочет: “Ни за что?.. Ну как хочешь (или “Ну не хочешь”, не разберу. — П. К.). Ну ладно, хорошо…” Из зала, конечно же, закричали: “Прочтите, прочтите!” И мгновенно — поддерживающие желание поэта аплодисменты. А после — долгий грохот аплодисментов с криками “браво!”.

Вот как вспоминала об этой истории Лилия Семеновна10: “…Его долго не отпускали, просили читать еще и еще. Я сидела в первом ряду, как всегда готовая подсказать, если Борису изменит память. Вдруг он глянул на меня в упор и спросил: └Прочитать?” Я почти крикнула: └Ни за что!”, но он уже начал └Крымские прогулки”. Это сегодня поэму можно видеть в сборниках Чичибабина, а тогда… На весь зал гремело: └…и на земле татарской ни одного татарина”, └умершим не подняться, не добудиться умерших, но чтоб целую нацию — это ж надо додуматься”. Ответом были овации, а я украдкой вытирала глаза — и радовалась за него, и переживала”.

В оформлении компакт-диска использована групповая фотография, сделанная в тот памятный день: Бенедикт Сарнов, Лев Шилов, Борис Чичибабин и Наталья Познанская — вдохновитель и организатор (и ныне тоже) множества знаковых литературных вечеров в ЦДЛ.

CD № 2. Борис Чичибабин. “Я на землю упал с неведомой звезды…” Выступление в Доме культуры железнодорожников 5 марта 1988 г. в Харькове. Ремастеринг произведен звукозаписывающей компанией “НН Студия”, 2001 — 2003 гг. В оформлении использована фотография Юрия Щербинина.

Первый легальный вечер Бориса Чичибабина в своем родном городе прошел только после выступлений в Москве и в Киеве. Киевские записи не сохранились, а эта — символическая — уцелела. Вдова поэта вспоминала, что на вечер пришла вся тогдашняя партийно-гэбэшная харьковская номенклатура, деловито занявшая три первых ряда.

Открывал вечер (трек № 1) друг Чичибабина, поэт и филолог Марк Богославский. Они познакомились и подружились в те месяцы, когда Чичибабин вернулся из лагеря. Богославский был неизменным участником многолетне знаменитых домашних чичибабинских “сред”. Его выступление на вечере было каким-то удивительно нежным и по интонации своей походило на рассказывание сказки — предвкушающим счастливую развязку — детям. Поэт еще не начал читать, а его друг словно бы ласково уговаривает недоверчивых: полюбите его, смотрите, какой он чудесный, а знаете, какие у него стихи!

И он тут же набрасывал портреты стихов, соединяя с портретами стихотворца: “…Когда читаешь его стихи, то на каждом шагу сталкиваешься с каким-то магическим действием”.

Поведав о том, что в стихах друга звучит голос сегодняшнего времени и голос Вечности, Богославский неожиданно произнес нечто важное (и сегодня часто ускользающее от критиков-читателей): “…Насколько я знаю Чичибабина, а я знаю его не один десяток лет, — он всегда спорит с собой. Причем он сам этого не понимает, ему кажется, что он спорит с кем-то другим. Но когда вспоминаешь, что он говорил год назад, пять лет тому назад, — становится ясно, что он спорит с самим собой. Эта черта в нем напоминает мне одну из самых ценных черт русской культуры. Эта черта была присуща Федору Михайловичу Достоевскому, ибо только тогда, когда мы спорим не с другими, а сами с собой, мы постигаем истину во всей ее бездонной глубине. Слово — Борису Чичибабину…”

Мне кажется, что во время своего чтения Б. Ч. как-то особенно волнуется. Но то и понятно: перед ним — земляки, многие из которых только сейчас узнали, что среди них жил все эти годы этот — так быстро ставший знаменитым — поэт. Иные и ведать не ведали, что его легенда “началась” полвека назад.

CD № 3. Борис Чичибабин. “…а у ранимости лика лишь два — Пушкин и Лермонтов…” Выступление в Центральном клубе авторской песни (Москва, 22 февраля 1992 г.)11 и запись в доме Б. Я. Ладензона (1970 — 80). Ремастеринг произведен звукозаписывающей компанией “НН Студия”, 2002 — 2003 гг.

Это публичное выступление, на которое поэт согласился, будучи больным, было особенным, потому что особенной была публика. “…Мне сейчас тяжело выступать, физически тяжело — по состоянию здоровья, поэтому, если я устану, я себе сделаю перерыв, и мы поговорим просто: вы меня будете о чем-то спрашивать…”

Наверное, специальным подношением любителям авторской песни была в тот день знаменитая и озорная “Ода русской водке” (1963), с поминанием авторитетных имен Пушкина, Толстого, Есенина, Разина и соответственно Емельки Пугачева:

.................................

Под Емельяном конь икал,
шарахаясь от вольных толп.
Кто в русской водке знает толк,

тот не пригубит коньяка.

Сие народное питье
развязывает языки,

и наши думы высоки,
когда мы тяпаем ее.

..........................

Что же до камерной записи, то она делалась на тот же “магнитофон системы └Яуза””, на котором в доме многолетнего друга поэта, талантливого конструктора-гидравлика Бориса Яковлевича Ладензона (и, кстати, блестящего художника: на вкладыше помещен чудесный графический портрет Чичибабина его работы), слушали тайком записи еще одного близкого Чичибабину человека — поэта Александра Галича. Подпольный бард посвятил, между прочим, Борису Чичибабину одно из лучших своих стихотворений “Я вышел на поиски Бога…”.

Борис Яковлевич был единственным, кто записал поэта в 70-е годы. Единственная же запись стихотворения “Солженицыну” (“Изрезан росписью морщин, / со лжою спорит Солженицын…”), написанного за пять лет до изгнания писателя из России, была сделана именно его аппаратом. В тот день Чичибабин прочитал и “Больную черепаху” — стихотворение, финал которого мне не раз цитировал, ликуя от “звука и смысла”, поэт Бахыт Кенжеев12:

............................

От вашей лжи и люти
до смерти не избавлен,
не вспоминайте, люди,
что я был Чичибабин.

Уже не быть мне Борькой,
не целоваться с Лилькой,
опохмеляюсь горькой.
Закусываю килькой.

(1969)

К самодеятельной песне как таковой Чичибабин относился, насколько я знаю, довольно сдержанно. А она его — любила. Впрочем, в его кругу был человек — артист и художник — Леонид (Леша) Пугачев, который одним из первых начал исполнять песни на его стихи. Леша и обожал своего “кормильца”, и не упускал случая яростно поспорить с ним — а впоследствии отчаянно ревновал Бориса “старого” к Борису “новому”. Что же до Чичибабина, то он был, кажется, искренне привязан к своему верному песенному оруженосцу.

На выступлении в ЦАПе Борис Алексеевич прочитал, в частности, редко им исполняемые старинные “сонеты к картинкам Леши Пугачева” — “Паруса”, “Вечером с получки”, “Что ж ты, Вася?” и “Старик-кладовщик”.

CD № 4. Борис Чичибабин. “Поверьте мне, пожалуйста…” Выступление на Харьковском телевидении 9 января 1993 г. Ремастеринг произведен звукозаписывающей компанией “НН Студия”, 2002 — 2004 гг.

Это, пожалуй, самый необычный диск в представляемом нами “Избранном”: три четверти его занимает чичибабинский монолог — проповедь “в жанре” исповеди. Как видеоматериал его почти ежегодно повторяют по харьковскому ТВ в день рождения поэта. Саму передачу и сняли в день его 70-летия.

Борис Алексеевич говорил перед камерой — почти не переводя дыхания — в течение тридцати семи минут и в завершение своего обращения (размышления? признания? завещания?) прочитал три стихотворения.

Мне неловко пересказывать этот монолог. Коротко говоря, весь он — о чичибабинской Вере, о той самой Глубине, которую он столько лет искал, но, обретя, не сумел и не захотел останавливаться в своем мучительно-счастливом поиске. Здесь в который раз Б. Ч. вспоминает и самодельную молитву, которой, как он любил говорить, научила его Зинаида Миркина: “Господи, как легко с Тобой, как тяжело без Тебя. Да будет воля Твоя, а не моя, Господи!” На самом-то деле “духовная тема” в этом монологе — скорее связующая нить: Борис Чичибабин говорит тут о своих человеческих надеждах-разочарованиях; подчеркивая, что он человек неполитический, касается политики; размышляет о нравах и, в целом, о времени.

Поражает, конечно, его отсердечная “детская” доверительность: обращаясь к очень многим (этой интонации он и придерживается), он одновременно очень интимен, как будто перед ним один человек, нуждающийся в искреннем, сочувствующем слове. Не сразу, но я догадался, кто это. И назвать этого “человека” человеком можно только с помощью блоковской цитаты: “О, Русь моя! Жена моя!”

Проповедуя, исповедуясь ли публично, Борис Чичибабин, естественно, пытается оформить свою личную религиозность в слова. И здесь опять проступает, измученная тяжестью мирского, его детская душа — изумленная пониманием непрерывающейся собственной греховности. Должен сказать, что размышления Б. Ч. о своем отношении к Богу и о религиозности в целом (как он ее переживал внутри себя и представлял умозрительно) неоднократно публиковались, и возможная реакция на них находится у меня где-то между смущенным недоумением и осторожным умилением...

Но эта тема увела бы в сторону, чего мне совсем не хочется, — потому что (повторюсь) главное, и в записанном на диске телевизионном монологе тоже, это — живая душа стихотворца. Душа поэта, сказавшего о себе в стихотворении 1972 года “…я никто и даже не поэт”13. Напомню себе волошинские слова о том, что голос поэта — это “внутренний слепок его души”.

CD № 5. Борис Чичибабин. “Скачут лошадки Бориса и Глеба…” Выступление в телеконцертной студии “Останкино” 17 октября 1993 г. Ремастеринг произведен звукозаписывающей компанией “НН Студия”, 2000 — 2003 гг.

Итак, имя Волошина само подвело нас к финалу. В последнее лето Бориса Чичибабина пригласили участвовать в “выездном” заседании Международного ПЕН-клуба, проводимого в коктебельском доме поэта. Телевизионные режиссеры Дина Чупахина и Ионас Мисявичюс, которые превращали это событие в телепередачу, пообещали пробить выступление Б. Ч. на главной телестудии страны. Оно состоялось, и на диске — его весьма качественная фонограмма. Перед началом чтения, которое перемежалось и ответами на записки, и трогательными репликами из зала, Чичибабин извинился, что будет читать много “старых”, “классических” стихов: “…Дело в том, что я первый раз в жизни — и, наверное, последний — выступаю в Останкино. И эту передачу будут смотреть многие люди, очень много людей… потерпите. Просто я хотел представить себя, свое творчество как можно полнее”.

Избранное” заканчивается интервью радиожурналистке Ирине Бедеровой, которое Борис Чичибабин дал через два дня после останкинской встречи. 19 октября ему вручили “апрелевскую” премию имени А. Д. Сахарова “За гражданское мужество писателя”. Центральной, на мой взгляд, частью этой беседы стал рассказ поэта о своем старинном и легендарном стихотворении “Сними с меня усталость, матерь Смерть”: “…у меня был такой период в жизни. И поскольку я его прошел, преодолел, победил, — значит, я могу теперь его не стыдиться. Я не стыжусь этих стихов. Но — стихи отчаяния, безверия… А это не может быть нормой в искусстве, в культуре, в жизни…”

 

1 “Директором издания”, а проще говоря, человеком, оплатившим его выход в свет, был давний приятель поэта и его неутомимый “болельщик” — Владимир Нузов. Он же взял на себя и все юридические хлопоты. В издательстве “Советский писатель” “Колокол” вышел через два года и, как вспоминала вдова поэта, Л. С. Карась-Чичибабина, несмотря на свой “официальный” статус, не сумел перекрыть читательской привязанности к непарадному “известинскому” близнецу.

2 “└Всему живому не чужой…” Борис Чичибабин в статьях и воспоминаниях”. Харьков, “Фолио”, 1998.

3 Ныне Эсфирь Семеновна заведует Домом-музеем Марины Цветаевой в Борисоглебском переулке. Первый московский вечер памяти поэта проводился именно в цветаевском доме.

4 Между прочим, среди гостей вечера была и Л. К. Чуковская, которую встретили стоя. Это было одно из первых ее появлений на широкой аудитории. В тот день и она, и Борис Алексеевич были еще “исключенными” из СП писателями: его восстановят в октябре 1987-го, ее — значительно позднее.

5 Борис Чичибабин. “Колокол”. Стихотворения. Читает автор. ВТПО “Фирма Мелодия”, 1989. На диске — надпись: “Лидия Корнеевна, я преклоняюсь перед Вами, — с любовью. Борис Чичибабин. 4.12.1989”.

6 Именно в том, 1989 году шестидесятишестилетний Чичибабин оставил наконец работу в депо.

7 Звукорежиссером диска был Л. Должников, редактором — Т. Тарновская. Художественное оформление — В. Барышникова с использованием фотографии Б. Палатника.

8 На вкладыше имелось и сообщение: “Благодарим Лилию Семеновну Чичибабину за полное доверие и посвящаем свои труды ПАМЯТИ БОРИСА ЧИЧИБАБИНА. Публикацию предпринимаем к годовщине памяти поэта. Ноябрь 1995 г. Москва”.

9 Такое пояснение встречается лишь на одном диске (CD № 3. Борис Чичибабин. “…а у ранимости лика лишь два — Пушкин и Лермонтов”) — в разделе, представляющем запись в доме Б. Я. Ладензона (1970 — 80).

10 См. ее воспоминания “Ты и сама б до смерти не забыла” в сборнике “└Всему живому не чужой…” Борис Чичибабин в статьях и воспоминаниях” (Харьков, “Фолио”, 1998).

11 Создатели диска благодарят В. П. Тимченко за участие в технической обработке пленки.

12 См. его статью “О самом главном” в упомянутом сборнике “…Борис Чичибабин в статьях и воспоминаниях”.

13 Именно этим абсолютно, на мой взгляд, гениальным стихотворением (“Не льну к трудам, не состою при школах…”) заканчивается финальный, пятый диск звучащего чичибабинского “Избранного”.

Заканчивая свои воспоминания о покойном муже, Лилия Семеновна вспоминает о вечере памяти Б. Ч. в Доме-музее Марины Цветаевой и этой самой строчке, тонко интерпретированной З. А. Миркиной: “…└Высшее мужество сказать о себе, что ▒я никто и даже не поэт▒, суметь отказаться от себя во имя вхождения в это ▒Никто▒ — Бога. Борис сумел это сделать”. Думаю, присутствуй он в зале, усмехнулся бы смущенно и остался доволен…”

Версия для печати