Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Новый Мир 2005, 8

Социальная структура или социальный хаос?

Фрумкина Ревекка Марковна — лингвист, эссеист, доктор филологических наук, автор многочисленных научных книг и статей на русском и английском языках, мемуарных и социокультурных очерков. Неоднократный автор “Нового мира”.

 

Благосклонный читатель! Не хотите ли сыграть со мной в нехитрую игру? Закончите фразу: “Наше общество состоит из ...”.

Лет тридцать назад мне бы, скорее всего, ответили штампом: “из рабочих, крестьян и интеллигенции”. Сегодня ответы колеблются от откровенно шутливых (“из нормальных и бандитов”) до неожиданных, как, например, “из тех, кто кормит себя и других, и тех, кого кормят другие”; “из выигравших и проигравших”, “из своих и чужих” и т. п. Подобные формулировки не столько отражают представления о социальных различиях, сколько свидетельствуют о психологическом настрое отвечавших.

Признаюсь, что приведенная выше фраза-вопрос высветилась в моем сознании после чтения книги, повествующей о структуре социума совсем иной эпохи: это работа Ю. П. Уварова “Франция XVI века (опыт реконструкции по нотариальным актам)” (М., 2004). На мой взгляд, самые интересные книги те, которые открывают проблему и демонстрируют ее многослойность, не претендуя на то, чтобы исчерпать тему до дна. Согласитесь: одно дело — представлять в общих чертах, что феодальное общество являло собой витиеватую иерархию сословий, где социальные и имущественные отношения регулировались не только писаным, но и “обычным” правом, а также системой разнообразных привилегий. И совсем иное — читать нотариальные записи пятисотлетней давности, из которых видно, как все эти структуры “работали”, как привилегии осуществлялись или нарушались, в каких терминах в старинных актах формулировались правовые нормы и представления о достойных или недостойных поступках, благородных или низменных целях и т. п.

Как известно, французское общество XVI века было сословным и состояло из дворян, клириков и так называемого “третьего сословия” — к тому времени весьма неоднородной группы, поскольку туда входили и бедные крестьяне, и ремесленники средней руки, и богатые купцы, и влиятельные бюргеры. Помимо деления на три крупные социальные группы — бetats (а именно это слово на русский язык обычно переводится как “сословие”), действовало и куда более дробное социальное членение на ordres — например, приходские священники и монахи принадлежали к одному йtat, но к разным ordres.

Хотя деление на бetats и ordres просуществовало вплоть до Великой французской революции, ни одно из “сословий” не было ни социально, ни культурно однородным — были бедные дворяне и состоятельные землепашцы, стиль жизни монаха нищенствующего ордена имел мало общего со стилем жизни епископа, член парижской гильдии суконщиков пребывал на заведомо более высокой ступени социальной лестницы, чем парижский зеленщик. Известный французский историк Ролан Мунье, опираясь на нотариальные брачные контракты, показал, что положение той или иной группы лиц на социальной лестнице определялось не столько доходом, сколько престижем. Последний же зависел от социальных функций, которые общество в целом отводило данной социальной группе, а также от оценок других социальных агентов — например, от того, кто считается “ровней” с точки зрения возможных брачных уз.

Как бы то ни было, всякий человек принадлежал той или иной сословной клеточке. Другое дело, что мы, отдаленные потомки, испытываем немалые трудности в определении количества и соотношения тогдашних “клеточек”. Еще сложнее отыскать эту клеточку для конкретного лица. Ю. П. Уваров, много занимавшийся такой специфической институцией, как университет времен “старого порядка”, предположил, что надежным источником сведений о социальной структуре Франции XVI века могут служить нотариальные акты дарений, в частности — дарений в пользу студентов Парижского университета (тех, кто хотел бы понять, почему выбраны именно эти акты, а не иные, отсылаю к книге Уварова).

В нотариальном акте дарения нотариус со слов дарителя обязательно указывал его социальный статус: дворянин, адвокат, торговец, буржуа, прокурор, виноградарь и т. д. Однако адвокат мог иметь или не иметь дворянства, буржуа мог быть владельцем большого дела, но мог располагать и скромной мастерской, так что требуется немалая изощренность, чтобы по этим источникам сколько-нибудь надежно реконструировать социальные характеристики дарителя. Уварову это удалось — и здесь я завидую тому, кому чтение этой увлекательной книги только предстоит.

А теперь вообразите нашего потомка, который попытался бы составить представление о социальной структуре современного российского общества, опираясь на нотариальные документы — доверенности, завещания или пока мало распространенные у нас брачные контракты. Для упомянутой цели все эти документы будут совершенно бесполезны, поскольку в них не указывается ни имущественный, ни социальный статус агентов соглашения.

Начнем со статуса имущественного. Вспомним, что до недавнего времени имущества у наших граждан, по сути, не было. Все уже забыли, что, например, квартира наследовалась только в случае, если законные претенденты на наследство были там прописаны, поскольку практически все городское жилье принадлежало государству. Даже кооперативную дачу нельзя было просто передать по завещанию — наследовался паевой взнос, но не само строение. Кто мог думать о собственной земле или, боже упаси, о собственной автозаправке?..

Если бы сегодня закон требовал указать в нотариальном акте социальный статус, то никакой нотариальный документ вообще не удалось бы составить. Оформляете вы, к примеру, нотариальную доверенность на жену, чтобы она могла получать вашу зарплату или гонорары, почтовые переводы, брать деньги с вашего счета в банке. И вдруг выясняется, что надо не просто написать “Я, Смирнов Владимир Петрович...”, а как-то отрекомендоваться. Но как?

Не так давно в наш обиход вошли визитные карточки, где принято указывать место работы, должность, e-mail и телефон, а также ученое звание или степень. При этом о должности сообщают преимущественно руководители (генеральный директор; главный редактор) и PR-менеджеры, а данные о профессии на наших визитках я пока видела только у врачей (стоматолог, фитотерапевт). Очевидно, что подобные сведения не могут быть использованы для характеристики положения человека в нашем обществе: одно дело — районный стоматолог, совсем другое — стоматолог в частной клинике; сегодня ты главный редактор, завтра — безработный.

За свою жизнь я встретила только одного человека, который подписывался “Павел Шапиро, инженер”. Диплом путейца Павел Шапиро получил в Льеже, перед Первой мировой войной — то есть без малого сто лет назад. Он имел мужество напоминать об этом следующие пятьдесят лет — даже в лагере под Интой...

Бесструктурных социумов не бывает, так что и наш как-то структурирован. А вот как — неизвестно. Западные социологи свой “модерный” социум более или менее описали в тех аспектах, которые являются определяющими для его функционирования, — открытое общество, представительная демократия, социальные гарантии, достижительские ценности и, разумеется, социальные институты, обеспечивающие функционирование всего этого. Мы же отказались наконец от представления нашего социума в терминах социально-учетных категорий (рабочие, крестьяне, служащие и т. п.). Но при этом, естественно, обнаружился теоретический и интерпретационный вакуум. А поскольку, как сказал один поэт, “природа не терпит пустот”, в сознании большинства без особой рефлексии возникают представления, этот вакуум замещающие.

Если не обращаться к специалистам, а исходить из бытового поведения и высказываний обычных граждан, то окажется, что современный российский социум состоит из богатых и бедных. Прочие деления, даже отраженные в известной фразе “понаехали тут”, хоть и важны, но несомненно второстепенны.

В массовых представлениях именно богатые “они” распоряжаются не только своей жизнью, но и нашей — жизнью бедных. Бедным остается сочинять анекдоты про Абрамовича, который держит книги в деньгах, и пытаться выжить любой ценой, рассчитывая на себя и “своих”. “Свои” определяются прежде всего как те, на кого можно рассчитывать: близкие родственники, старые друзья, давние товарищи по работе, в деревне — соседи. “Чужие” — не просто “не свои”, они — источник опасности, подвоха, обмана и насилия. “Кругом враги” — такова фактическая установка, которая, минуя уровень сознания, реально определяет повседневное поведение наших сограждан. Притом подобная установка характерна отнюдь не для одних лишь действительно бедных, озабоченных выживанием в прямом смысле слова. Эту же установку разделяет огромное число граждан, остро ощущающих свою относительную бедность, психологическим эквивалентом которой является острое чувство незащищенности. Поэтому враги подстерегают нас везде — в метро, в очереди к врачу в поликлинике, на рынке, в многоэтажном доме и в приемной любого муниципального учреждения.

“Богатые” не воспринимаются массой не только в качестве лидеров, но и вообще в качестве людей, способных на позитивное действие. Если NN заведомо очень обеспечен, а то и богат, то массовое сознание отторгает замечания типа “NN — яркий человек и талантливый организатор”. Миллионер — сволочь “по определению”; причем в массовом сознании этим его сущность исчерпывается. Когда в разговоре с давним знакомым — отнюдь не бедным столяром — я уважительно упомянула своего приятеля и коллегу NN, который при Ельцине некоторое время занимал высокий государственный пост, мой собеседник посмотрел на меня с откровенной жалостью, как на “блаженную”.

Недавно депутат К., обсуждая на радио “Эхо Москвы” наглое поведение милиционера, сказал: “Попробуйте быть честным за семь тысяч рублей зарплаты”. Депутат не может не знать, что доцент вуза, библиотекарь или воспитательница детсада зарабатывают вдвое меньше. Значит, фраза, которая у него вырвалась, выдает даже не его убеждения, а что-то близкое к инстинкту. В милицию, как известно, идут добровольно. В депутаты — тоже. Кстати, депутаты наши откровенно богаты: достаточно сравнить “депутатские” зарплаты и привилегии с зарплатой учителя обычной школы или даже научного работника. Интересно, сколько стоит честность этого депутата. Потому что она, конечно, имеет прямое стоимостное измерение. Ну а честь его, на мой взгляд, не стоит ничего — он, поди, не знает, что это за штука такая.

Если в глазах бедных все богатые нажились неправедным путем, то с точки зрения богатых бедные сами виноваты в своей бедности. Это клише (в разных вариантах) восходит к глубокой древности и отражает свойственное человеку стремление объяснить и оправдать собственную участь, что невозможно сделать, не объясняя хоть как-то участь других людей.

Но, быть может, “бытовые” объяснения социальных фактов следует просто игнорировать? Однако современная наука об обществе придерживается других позиций. Если большинство социальных агентов считает, что общество, в котором они живут, состоит прежде всего из богатых и бедных, то следует ожидать и действий, основанных на этих представлениях. И без учета этих представлений многообразные социальные действия — от бытового поведения до электорального — не удастся ни объяснить, ни прогнозировать.

Меня, в частности, продолжает впечатлять убежденность “богатого” (по нашим меркам) человека в том, что купить можно все и всех, вопрос — за сколько. Персонаж, убежденный в том, что жизнь устроена именно и только так, вовсе не представитель нашего фантомного “среднего класса”. Это браток. Браток в костюме “от ...”; с машиной “BMW” и аккуратным немолодым водителем; дети ходят в приличную частную школу, он умеренно курит и почти не пьет.

И вот этот приятный молодой человек слегка за тридцать приходит ко мне за советом: стоит ли переводить дочь в гуманитарный класс известной московской школы? Ситуация, казалось бы, обыденная. Однако слово за слово, и я начинаю понимать, что посетитель мой ни в каком совете не нуждается: он просто хочет узнать, кому и в какой последовательности надо дать, чтобы девочку приняли. Для начала он с осторожностью, достойной Штирлица, пытается выяснить, готова ли я сама взять, — никаких слов таких, боже упаси, — но нельзя ли помочь девочке написать такой вступительный реферат, чтобы с гарантией?

Аккуратно обходя острые углы, мой собеседник дает понять, что он знает, кто я (видимо, в графе прайс-листа “нужные люди — подраздел Дочь” я занимаю одну из топ-позиций); он даже знает, что у меня учился N и что с упомянутым выше NN у нас были совместные работы. На нормальный русский язык его обходительные пассы переводятся просто: “назовите вашу цену”. С его точки зрения я, видимо, хоть и бедна, но хитра — набиваю цену (кругом враги), самонадеянна (полагаю, что он не найдет мне замену) и притом глупа — деньги, можно сказать, идут мне прямо в руки, а я хочу быть “владычицей морскою”...

И куда теперь мне вешать табличку “НЕ ПРОДАЕТСЯ”? Браток таких слов вообще не понимает — разве что табличка висит на памятнике Пушкину.

Я живу в старом многоэтажном доме, где почти никого не знаю. Резон прост — у меня нет ни машины, ни собаки, ни ребенка, играющего в песочнице. Деревья во дворе тоже очень старые. Однажды, вернувшись с дачи, я была поражена исчезновением почти половины из них: еще могучие липы спилили, а на их месте поставили металлическую ограду и разбили нечто вроде сквера с мощенными плиткой дорожками (говорят, что за деньги муниципалитета).

Вскоре ко мне явились две возбужденные дамы. С одной из них я была знакома — это наша соседка сверху. Дамы пришли требовать с нас деньги на охрану — но уже не подъезда (домофон мы давно оплачиваем), а двора и сквера. Предлагалось запереть на ключ наши огромные въездные ворота, а около них в будку посадить круглосуточную вооруженную охрану с телефоном. Я усомнилась в перспективности этой затеи. Мне казалось, что жильцы не вправе без разрешения муниципальных властей запирать двор, куда выходит 15 подъездов двух больших домов...

Развить эту мысль мне не дал муж, мгновенно схватывающий скрытый смысл такого рода ситуаций. Он заметил, что названная сумма никак не может покрыть расходы на охрану, которые будут расти в разы по сравнению с первым взносом, в силу чего нашей семье это просто не по карману. “Я тоже живу на пенсию!” — воскликнула дама, живущая над нами. “Но я не живу на пенсию, — сказала я, — я профессор и служу в Академии наук. У нас нет таких денег”. Дамы настаивали, а одна из них даже сказала нечто вроде “Как это нет денег?”.

А ведь в подобном контексте такая фраза совершенно немыслима нигде в мире! Я вспомнила, что лет тридцать назад прочла в “Reader’s Digest” статью о пользе выражения “I cannot afford this” (“это мне не по карману”), которое надо произносить не потупляя взоров, потому что данная позиция свидетельствует о вашем человеческом достоинстве: ведь вещи и услуги — для вас, а не наоборот.

Они приходили еще дважды. Один раз — в надежде, что мы передумаем. Мы не передумали. Тем более, что на самом деле смысл всей этой затеи был вовсе не в охране квартир, а в охране стоящих под нашими окнами машин. Второй раз — за деньгами для оплаты ключей. Деньги взяли не без некоторой брезгливости: “вы же отказались участвовать” (подразумевая, что таким, как мы, здесь не место). Но потенциальная возможность гражданских отношений строится на уважении прав другого быть другим, оставаясь гражданином. Сосед выходит гулять с чудовищным бультерьером, а соседка и в слякоть ходит в норковом манто до пят. Кто-то имеет много денег, а кто-то роется в мусорном ящике под моим окном. Я не могу позволить себе публично и в лицо выражать свое отношение к этим людям. Потому что каждый имеет право быть богатым, или бедным, или просто экстравагантным. Но на уровне гражданских отношений никто не может требовать от меня платить за ненужную мне услугу.

Замечу, что без сообщества граждан, будь то обитатели одного дома, квартала, деревни, невозможно никакое местное самоуправление — а ведь оно, как известно, считается важнейшим институтом гражданского общества. Но сообщество граждан не может строиться на основании нравов подворотни. А это ведет нас к нехитрому умозаключению: в отсутствие необходимых институтов общество и впредь будет делиться на “своих” и “чужих”, то есть жить по законам стаи.

Аномия, то есть отсутствие внутренних представлений о социальной норме, в пределе и превращает общество в стаю. Там, как известно, тоже есть законы — но свои: это право сильного — а в нашем случае, видимо, право богатого. Или бандита. Точнее сказать, богатого бандита, который презирает всякие права.

Вот и приехали.

Бандиты были всегда и везде, скажете вы. Верно. Но социум сам ставил их вне закона: моральное осуждение воровства и насилия наличествовало вне зависимости от того, насколько успешно в каждом отдельном случае действовало государство. Если же общество в целом находится в состоянии аномии, то есть явного размывания всех представлений о социальных нормах, то исчезают даже примитивные возможности социальной саморегуляции.

Замечательно интересный пример аномичного поведения, рассматриваемого субъектом как залог если не жизненного успеха, то хотя бы приемлемого уровня выживания, находим в работе саратовского социолога В. Г. Виноградского “Оружие слабых” (“Социологический журнал”, 1999, № 3/4). Автор приводит (видимо, все же в своей обработке) текст социологического интервью с женщиной, благополучие которой обеспечивается знакомыми мужчинами. Мужчины, естественно, ожидают, что она расплатится с ними своими женскими прелестями, а она всякий раз умудряется их перехитрить — получить свое, так сказать, “задаром”. Приведу фрагменты этого интервью.

“Сейчас у меня есть постоянный друг, он мне помогает. Но я одновременно пользуюсь и другими мужчинами, залетными. Потому что я не могу на него одного, на своего постоянного мужчину, взвалить весь объем услуг и продуктов. Потому что ему, я понимаю, тоже тяжело, у него своя семья есть. Он ведь от семьи отрывает! <...> Я не думаю, что он жадный, но денег он мне почти никогда не дает. А если и дает, то я должна отчитаться за каждый рубль, доложить ему, куда я его потратила. А мне это не нравится! <...> И потом, я стала много и систематически пользоваться такими мужчинами, которые надеются на что-то. Ну, которые надеются меня, так сказать, приобнять. Вот прошу одного из них: └Не отвезете ли меня в райцентр?..” — └Ой, да пожалуйста!” И я еду. А расплачиваться — нет. Отшучиваюсь: └Вы же мне друг! Или — нет?!” — └Конечно, друг!..”” И на этом дело кончается. <...> И потом, у меня их много, мужчин. А я у каждого — одна. <...> В среднем я постоянно использую человек пять-шесть. Но они периодически меняются. Я могу распределить внимание только на пять-шесть человек — чтобы помнить свое поведение, чтобы не спугнуть и не ошибиться...

Я выживаю в основном за счет того, что я женщина. Если раньше мне помощь оказывали семьи, женщины, хозяйки, то сейчас ситуация очень изменилась. Все семьи сегодня постепенно ушли в себя. Поэтому я основную ставку делаю сейчас на мужчин”.

На жаргоне улицы такое поведение называется “динамить”. А на языке социологии описанная героиней структура взаимодействий называется “сетью”. Хотя в данном конкретном примере термин сеть прочитывается как эффектная метафора, но это случайность: сети никто не “раскидывает” специально, они возникают как компенсаторные механизмы, замещающие недействующие социальные институты.

Сети — это “горизонтальные” структуры, образуемые вашими родными, знакомыми, соучениками, сослуживцами, соседями, бывшими однокашниками, а также знакомыми знакомых и т. д. В сетях циркулируют товары, услуги и информация. Вам отдали вещи, из которых выросли дети, и яблоки из своего сада, а вы отдали ненужные книги и компьютер относительно устаревшей модели. Приятель с машиной отвезет вас на дачу (такси стоит весьма дорого), а вы будете “пасти” его собаку, пока он в командировке.

В отсутствие нормальных социальных институтов в сетях нуждаются не только малообеспеченные граждане, но и сравнительно обеспеченные. Поскольку в наших условиях цена услуги отнюдь не гарантирует ее качества, мы начинаем не со справочника, а со звонка знакомым, родственникам и сослуживцам. Я называю подобные ситуации “по блату и за деньги”. Так лечат зубы, ремонтируют квартиру, находят няню и медсестру, которая делает уколы на дому. Так подыскивают преподавателя игры на флейте и репетитора по физике. Именно включенность в сети смягчает аномию, потому что позволяет ориентироваться в условиях социального хаоса.

В “нормальном” обществе среднеобеспеченный гражданин имеет “своего” нотариуса и своего адвоката (или адвокатскую контору), выбор которых обусловлен прежде всего возможностью оплачивать соответствующие услуги, хотя разумный человек не станет пренебрегать рекомендациями более опытных знакомых. Так включенность в сети обеспечивает “тонкую настройку” наличных возможностей.

В нашем обществе с его институциональными дефицитами многие функции нотариуса еще недавно исполнял “отдел кадров” и ЖЭК, а к серьезному адвокату обращались лишь в исключительных случаях и, разумеется, искали его через родных и друзей. Но и сегодня без включенности в сети просто не проживешь. Это в Швеции в любой семье есть медицинский справочник, а среди моих друзей я одна являюсь счастливым обладателем современных медицинских справочников как для врачей, так и для больных.

Принадлежность одновременно к нескольким эффективным сетям является весомой “добавкой” ко всем видам капитала, которыми располагает данный социальный агент, — экономическому, культурному и даже символическому. Выходит, чтобы описывать такое общество, надо перестать мыслить только в терминах групп, страт, доходов и даже самоидентификаций.

Что касается принципа “по блату и за деньги” — боюсь, что это надолго.

Версия для печати