Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Новый Мир 2005, 4

WWW-ОБОЗРЕНИЕ СЕРГЕЯ КОСТЫРКО

Предварительные итоги — об интернетовских мемуарах Сергея Кузнецова

Эти заметки спровоцированы содержанием ностальгической, про Интернет 90-х, книги Сергея Кузнецова “Ощупывая слона” (М., “Новое литературное обозрение”, 2004), в которой один из “отцов основателей” сетевой журналистики собрал часть — малую — своих интернет-текстов и написал к ним сегодняшний развернутый комментарий; для меня это возможность продолжить начатый в февральском (прошлого года) WWW-обозрении разговор о смене эпох в русском Интернете.

У книги точное название — Кузнецов отдает себе отчет в неспособности дать некую внятную картину истории русского Интернета хотя бы потому, что сам он представляет своего рода персонификацию описываемого явления. Глупо было бы предъявлять ему, например, претензии в неполноте представленной им картины, — перед нами скорее лирические мемуары, чем историческое исследование. Это ситуация, когда уместно вспомнить высказывание Райх-Раницкого: спрашивать у писателя про его произведения — это все равно, что заводить с птицей речь об орнитологии. Мои заметки тоже будут написаны отчасти в жанре “ощупывая слона”, то есть “к вопросу о некоторых особенностях”.

Главным героем книги автор пытается сделать “мы”, составлявшее интернет-сообщество 90-х, первое и, похоже, последнее в строгом значении этого слова: пространство Интернета расширяется настолько стремительно, что само слово “сообщество” очень быстро потеряло смысл. Но во второй половине 90-х оно означало нечто вполне реальное. Русский Интернет был необыкновенно “персонифицирован”: М. Вербицкий, Е. Горный, А. Грызунова, Линор Горалик, Л. Делицын, А. Лебедев, Р. Лейбов, А. Носик, М. Якубов и другие — имена уже почти легендарные, хотя многие из них остаются и поныне действующими фигурами. (“Нет ничего более естественного для духа русского Интернета середины девяностых, чем это определение темы через автора/издание: сетевая культура — это то, про что пишет └вестник сетевой культуры” Zhurnal.ru, Интернет — то, о чем пишет └Вечерний Интернет”, и так далее. В 1996 — 1997 годах Рунет был адамическим миром, где, ткнув в любой объект, можно было дать ему имя и быть почти уверенным, что оно за объектом закрепится”.) Кузнецов был одним из тех, кто давал имена, и он имеет право говорить от имени определенного поколения интеллектуалов (программистов, филологов, журналистов и писателей), точнее, части его, претендовавшей на роль новой интеллектуальной элиты или как минимум на статус самой продвинутой части этого поколения. Кузнецов пишет историю “своей интернет-тусовки”. О людях, которые делали первые информационные и культурные сайты.

Книга Кузнецова дает возможность увидеть этих людей их собственными глазами. “Мои коллеги, относясь к так называемой богеме, вели себя временами столь разнузданно, что вселяли в меня гордость — вот, мол, насколько девиантна моя референтная группа! За то же я любил и Рунет времен Калашного (это когда основные проекты рождались в компании, собиравшейся на квартире Ицковича в Калашном переулке. — С. К.) <...> обстановка общего беспредела, когда кто-то пьет, кто-то курит, кто-то уже спит, а все вместе делают историю Интернета в России…”

Высказывание это, забавное прежде всего инфантильным, почти подростковым восторгом автора перед “разнузданностью” друзей-соратников, снимает какие-либо подозрения в излишней “девиантности” этой среды, потому как по-настоящему “разнузданный” человек не способен воспринимать разнузданность как экзотику.

Люди эти, действительно “вместе делавшие историю Интернета”, — предприимчивые, энергичные, ответственные трудоголики; тот же Кузнецов появлялся когда-то в Интернете с новыми текстами, как правило, ежедневно, а были периоды, когда писалось по два-три текста в день; Антон Носик выдавал по двадцать страниц в день, это сверх колоссальной организаторской работы.

И еще в процитированном высказывании чувствуется интонация некой завороженности своей миссией, обостренное ощущение избранничества. Знаком этого избранничества была уже причастность к Интернету, самому прогрессивному, самому продвинутому, так сказать, явлению современности. Отсюда уходящее в прошлое самоуважение, с каким употребляются в текстах Кузнецова все эти “юзер”, “модем”, “браузер”, “домен”, “аська” и прочие термины. Это сегодня пятиклассники, обмениваясь дисками с новыми играми, хладнокровно, как слова “магазин”, “уроки”, “лыжи”, произносят “операционная система”, “драйвер”, “загрузка”; да и само понятие Интернет сегодня уже почти встало в ряд с будничным: почта, телеграф, факс, прайс-лист, рекламный проспект, справочник, словарь. А тогда еще была магия в самом жаргоне сетевиков.

Но продолжу цитату: “…собравшиеся демонстрируют именно те черты, которые я люблю в людях, — они одновременно социально успешны и чудовищно асоциальны”. Здесь принципиально важное для автора и его тогдашней среды — асоциальность как социальная установка. То есть мы осваиваем абсолютно новое информационное пространство, которое намерены делать “под себя”. Хозяевами в Интернете будем мы. Никакого давления извне, никаких стереотипов поведения, социальных, нравственных и проч., — полная раскрепощенность.

Пафос раскрепощения стал пафосом поколения 90-х, и время этому как бы благоприятствовало (в романе того же Кузнецова “Серенький волчок” есть точная дата, когда кончилось для того поколения “их время”, — август девяносто восьмого года, и это получилось в его романе убедительно). Период “цветения” того поколения оказался очень коротким, но и необыкновенно плодотворным, переоценить его значение для развития русского Интернета трудно. Собственно, русский Интернет во многом состоял из проектов перечисленных выше людей — сайтов информационных, литературных и, может быть, в первую очередь литературно-дискуссионных. “Интернет был прежде всего электронной почтой и ньюсгруппами, где велись бурные дискуссии <...> Главной идеей тогда было свободное общение, коммуникация. Привлекательность этой идеи в России объяснялась пафосом времен перестройки: свободная информация, отсутствие цензуры, либерализм и гласность...” Сравнивая начало русского Интернета с его сегодняшним состоянием, можно сказать, что то было, может быть, самое культурное почти во всех отношениях время русского Интернета (и самое романтическое, естественно, тут я с авторской интонацией полностью солидарен).

Возвращаясь вместе с автором к тогдашним интернет-проектам, ловишь себя сегодня на простых и даже грубых вопросах. Например, что это было? Какой смысл был в большинстве этих проектов? В чем их содержание? Что определяло их стилистику? А можно еще тупее: это все было всерьез или то была забава, игрушка молодых интеллектуалов?

Да нет, большинство проектов того времени были абсолютно серьезны и действительно значительны. Та же библиотека Максима Мошкова — подобных собраний текстов классической и современной литературы, по свидетельству автора, зарубежный Интернет не имеет. Или, скажем, могучие информационные сайты наподобие “ИнфоАрта”. Или литературные — “Тенёта”, “Арт-Лито”, “Вавилон”, в которых выбраживала сегодняшняя наша литература. И множество подобных.

Но и, разумеется, играли. И в разные игры играли.

Прежде всего — в литературные. Скажем, проект Романа Лейбова “РОМАН”, попытка коллективного писания романа. Или игра в поэзию — на сайтах “Буриме”, “Сонетник”, “Сад расходящихся хокку” (наш журнал писал об этом в “WWW-обозрении Михаила Визеля” — 2002, № 4).

Игровая природа многих сайтов и продолжающая ее стилистика общения в гестбуках и на форумах — черта тогдашнего Интернета. Естественная для самой среды сетевого пространства, с его атмосферой дружеского междусобойчика, провоцирующего на доверительность высказывания.

Ну а какими сегодня видятся другие сайты, тоже как бы игровые, но делавшие упор на игре в асоциальность, на легализацию мата, порнографии, темы наркотиков, политического экстремизма? На интерес к “трэш-эзотерике в духе детских страшилок и мифологизированного гностического фашизма”, — закавыченное словосочетание взято мной из материалов сайта “ЛЕНИН”, по-своему знакового для Интернета 90-х годов. Здесь регулярно вывешивал обозрения основатель сайта и “интернет-культуролог” М. Вербицкий. Обозрения назывались “Ужас и моральный террор” и представляли собой развернутые цитаты из разного рода “трэш-сайтов”. Вот характерная цитата из материалов этого обозрения: “Наше искусство — террор-арт. Падающий самолет — это шедевр. ГУЛАГ — развлекательный центр, вы получаете бессрочный билет на все аттракционы. <...> Мы открываем набор в наши Карательные Отряды Духа. Каждый истинный творец с нами. Каждый акт творчества — наша очередная победа. Последняя Революция — Великая Революция Духа уже уничтожает сегодняшний мир, возвращая нам РОДИНУ. ВСЕЛЕНСКИЙ СОВЕТСКИЙ СОЮЗ” <http://imperium.lenin.ru/LENIN/2uzhas/37.html>. Игра? Разумеется. И всерьез с гражданским пафосом наезжать на сайты с подобной стилистикой текстов вроде как глупо.

Или, скажем, как относиться к “пропаганде” Кузнецовым самодеятельных “девичьих порносайтов”, которым он посвящает не один текст? Самой интонацией, иронично-благожелательной, автор обозначает эти обзоры как игру, как попытку перенесения сексуальной и нравственной проблематики в эстетическое пространство. Так же, как, скажем, и в большинстве текстов Линор Горалик времен ее интернет-проекта “Нейротика”, в котором она, по словам Кузнецова, “временами делала настоящую литературу из новостей, посвященных сексу, эротике и порнографии”. Но ясно же, что не будет Линор Горалик писать сегодня рекламные тексты к фотографиям барышень из отнюдь не игрового уже сайта “Проститутки.ру”.

Конечно, игра. Способ расстаться с ханжеством.

Но у каждой игры есть свои законы, и в определенных ситуациях они способны подчинять себе игроков. Особенно когда игры в “девиантность” переносятся на поле социально-нравственной и политической проблематики. Тут уже легко переиграть самого себя. Сама природа “социального” отличается от природы “эстетического” как минимум по признаку смысловой одномерности высказывания. Форма здесь не играет той роли, какую играет в художественном тексте. И есть своя закономерность в том, что тот же “интернет-культуролог” Вербицкий в конце концов становится реальной идеологической фигурой, выступая на международных “научно-политических форумах” в качестве борца с мировым еврейским заговором, а тексты его подвешиваются на определенных сайтах рядом с соответствующими сочинениями Сергея Нилуса и “Протоколами сионских мудрецов”. И это уже не интеллектуальная игра с “антисемитофобией” среди своих. Интернет с самого начала претендовал на аудиторию, несопоставимую с аудиторией даже самой популярной газеты, и сохранить здесь атмосферу дружеского междусобойчика невозможно. То, что было приперченной игрой в 90-е годы, приобретает в нынешнем интернетовском пространстве дурную однозначность идеологической установки или политического лозунга.

Сегодня “мы”, на котором настаивает Кузнецов в своей книге, даже в самом усеченном варианте (“Мы — это, скажем, Пелевин, Вербицкий, Эпштейн и я”) таковым не воспринимается. Сошлюсь хотя бы на ту отстраненность от всего “интернетовского” (от “интернет-колумнистов”), которую так демонстративно подчеркивает Пелевин в своем последнем романе.

Многие особенности русского Интернета 90-х объясняются еще и тем упомянутым выше обстоятельством, что это было в значительной мере явление поколенческое — новое поколение интеллектуалов заявило о себе через Интернет.

Здесь, как мне кажется, не мешает уточнить само понятие “новое поколение”. И наше, “старших”, отношение к “молодым”. Здравствуй, племя молодое, незнакомое? А почему, собственно, незнакомое? И в какой степени незнакомое? Откуда берется новое поколение — молодое? Чем формируется? Да нами и формируется, “старшими”. Только не целенаправленно и соответственно не так, как нам хотелось бы. А естественным путем. И механизм этого формирования я бы определил словом “фильтрация”. Младшее поколение в момент созревания как бы фильтрует нас. Подчиняясь инстинктивному чутью на подлинное, оно отсеивает из выработанных нами жизненных стереотипов всю шелуху, все наши иллюзии и заморочки, с помощью которых мы идентифицируем себя как поколение, оставляя для своей жизни только то (и плохое, и хорошее), что действительно жизненно существенно. Можно сказать, что во многом образ нового поколения — это еще зеркало для поколения старшего. Бывает, что в зеркало это жутковато глядеться. Но что делать, какие есть. Молодое поколение создаем мы, желая этого или не желая. И, собственно, потому мы так и зависим от них внутренне.

Так вот, если обратиться к новому поколению, образ которого явил русский Интернет 90-х годов, одним из самых громких и категоричных заявлений, обращенных к миру, то есть к “старшим”, было: мы не такие, как вы. Мы свободны от вашего ханжества, заторможенности, оглядчивости и одышливости, от всех ваших заморочек, в том числе и “либерально-демократических”, моральных и проч. Мы — другие!

И очень интересно читать книгу Кузнецова, держа в голове как раз этот вопрос: насколько другие?

Вот Кузнецов воспроизводит типичный для его обозрений новостной блок, помеченный 1999 годом. И эта выборка более чем репрезентативна для кругозора и уровня контактов с миром того интернет-поколения — в выборе тем и форме их подачи Кузнецов как обозреватель был свободен абсолютно. Единственное, на что он ориентировался, так это на интересы своего потенциального читателя, как огня боявшегося всего, что отдавало бы “ширпотребом”, — “только те, кому не везет в жизни, ходят на большие концерты на └Горбушку”, — пишет Кузнецов. — Те, кому в жизни повезло, знают ходы в небольшие ночные клубы, на камерные концерты, где <…> собираются только └свои””.

Итак, вот новости от популярного интернет-обозревателя, адресованные “своим”:

вечер поэта Бахыта Кенжеева,

Мэрилин Мэнсон сделал предложение Рози Макгоун,

английский бизнесмен купил для своего бизнеса имя Элвиса Пресли,

отмена концерта рок-группы KISS,

суд над Авдеем Тер-Оганяном,

новое интервью Майкла Джексона,

торговля автографами Сальвадора Дали и т. д.

Это к вопросу о культурном кругозоре. То есть самый что ни на есть ширпотреб — стандарт “продвинутого молодого человека”, среднестатистического потребителя глянцевого журнала и посетителя клуба “О.Г.И.”.

Уровень проработки новостей:

“Седой и косматый Кенжеев пришел с молодой рыжей девушкой, получил в качестве гонорара бутылку └Ливадии”, которую не спеша потягивал весь вечер” — это про содержание поэтического вечера, поэт здесь как персонаж светской хроники.

Или вот образ независимости и “интернетовской крутизны”, приводимый автором с симпатией, — программист Чернов, автор кодировки КОИ-8, то есть человек, который плоть от плоти нашего Интернета, выложив без согласования с автором и издателем текст “Голубого сала”, на упреки в пиратстве и несоблюдении элементарных норм поведения отвечает так: “Учить меня, что мне следует делать в Сети, а что нет в свете того, что в т. ч. благодаря мне эта Сеть здесь и появилась, есть верх наглости. <…> Со своими цивилизованными нормами идите в цивилизованную ж…у… А тем временем в моей Сети будут мои нормы и правила…” Ну что ж тут нового? До боли знакомый, родной, можно сказать, рык обкомовского функционера.

Увы, продекларированный самим строем интернетовских текстов Кузнецова пафос: мы молодые, мы — другие, — повисает (для меня по крайней мере) в воздухе.

Да нет, ребята, что-то непохоже, что “другие”.

…Установка на социальный успех, о которой много раз упоминает в своих заметках и в воспоминаниях Кузнецов, разумеется, присутствовала в том азарте, с каким делались первые литературные сайты в Интернете, но, как мне кажется, не она выполняла роль дрожжей, на которых взбраживало интернет-клокотание 90-х. Да и сам автор признается, что ни особых коммерческих успехов, ни какого-то значительного приращения общественного статуса их интернетовская деятельность не принесла даже самым знаменитым интернет-фигурам. Тут другое грело, другое заводило — притягательность Интернета как феномена эстетического. Волновала, держала в напряжении доступность для каждого из участников того процесса новой сценической площадки. Площадки, которая еще до начала действа уже успела обрасти своей мифологией. От которой общество ожидало чуть ли не чудес, ожидало самого продвинутого слова и жеста.

И надо сказать, что сама технология Интернета как бы давала право на подобные ожидания. Здесь будет уместно употребление слова “сцена” (рампа) как эстетической категории, обозначающей выделение из сырой, текущей действительности некоего эстетического явления. Рождение бытийного из бытового. Вот, скажем, ты — это ты. И то, что ты пишешь на своем компьютере, это еще часть тебя. Но вот ты выкладываешь написанное на сайте или хотя бы в гестбуке — и происходит преображение: текст начинает жить отдельно от тебя, в контексте других текстов. Он оживает для десятков, а может, сотен глаз, которые его сейчас читают, — а то, что читают, ты знаешь, потому что через полчаса на форумах начнут появляться реплики. И ты, оставаясь собой, наблюдаешь себя уже как бы со стороны. Ты как персонаж сетевого диалога. Ну а чем он формально отличается от платоновских диалогов? Да ничем. А если учесть, что интеллектуальный уровень тех первых дискуссионных клубов в русском литературном Интернете бывал, как правило, достаточно высок и что эстетическая состоятельность многих текстов, которые вывешивались на страницах тех же “Тенёт” или “Вавилона” (Сергей Соколовский, Станислав Львовский, Сергей Солоух, Линор Горалик и т. д.), была более чем убедительна, то эта игра превращения своей жизни в интернет-текст становилась уже и не только игрой. И даже авторы откровенно игровых проектов не могли не чувствовать, что на самом деле здесь, в этой как бы игре, начинает складываться культура завтрашнего дня; что скоро — думаю, многие даже и не подозревали, насколько скоро, — выложенные ими в Интернете тексты станут книгами, станут предметом серьезных рассмотрений.

Разумеется, за этот предельно укороченный путь к сцене нужно было платить. Как минимум платить ощущением некоторой “кукольности” своего литературного мира, сомнением в прочности выбранной сцены. Очень многие Саши, Тани, Миши так и останутся навсегда Танями и Сашами из Интернета. Но в целом процесс был вполне серьезный, “взрослый”.

Обустройство, обживание нового информационного пространства молодым поколением литераторов счастливо совпало с процессами в современном искусстве, в частности с актуальностью для него разного рода перформансов, инсталляций, “актов” и проч. То есть с очень развитой современным искусством — и изобразительным, и литературным — изощренностью восприятия уже самого потребителя, с изменением, так сказать, процентного соотношения в участии художника и зрителя (читателя) в художественном событии. Если традиционно акт эстетического проживания произведения искусства предполагал большее усилие со стороны художника и меньшее со стороны потребителя, то сегодня все поменялось — художник делает некий жест, рассчитывая на то, что зритель наполнит этот жест собственным содержанием. И можно сказать, что та работа, которой занимались наши концептуалисты, скажем, Андрей Монастырский в 70-е, продолжилась в поэтике многих интернет-проектов, активизируя творческие потенции потребителя. Во многом наша арт-тусовка 90-х годов занималась, по сути, дожевыванием самого понятия “рампы”. И это имело свои плодотворные стороны, создавая интенсивность творческой атмосферы в Интернете, несопоставимую с традиционной. Может, потому Интернет дал нам чуть ли не целое поколение писателей.

И пусть не оправдались ожидания пришествия совершенно новых поэтик, того же гипертекста, о котором столько было писано в свое время, пусть сугубо интернетовские стилистики, перенесенные на бумагу, выдержав это испытание, становились явлением в принципе стилистически независимым от эстетики раннего Интернета (как, например, проект Макса Фрая, который стал книгой под названием “Идеальный роман”, именно книгой), свою роль Интернет выполнил, став как минимум стимулирующей творческой средой. Это только для литературоведов важно, что рубленая фраза Хемингуэя или “драная” эссеистская проза “Опавших листьев” Розанова — след сотрудничества авторов с газетами, но для собственно литературы, для широкого читателя это обстоятельство уже несущественное.

…С некоторым усилием я прекращаю здесь свои заметки на полях книги Кузнецова, потому как действительно — “ощупываю слона”. Тема почти безбрежная. Последнее замечание, уже о тональности кузнецовского повествования. Тональность ностальгическая: хорошее все-таки было время. Да. Присоединяюсь без каких-либо оговорок.

Версия для печати