Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Новый Мир 2005, 4

Призрак традиционализма

Н. Вахтин, Е. Головко, П. Швайтцер. Русские старожилы Сибири: социальные

и символические аспекты самосознания. М., “Новое издательство”, 2004, 292 стр.

Перед нами особая, не совсем традиционная этнография. Описание антропологического типа, хозяйства, языка, одежды, жилища, а также обычаев и верований сибирских старожилов никак не является главной задачей антропологов из Европейского университета в Санкт-Петербурге. Тех, кому это интересно, Николай Вахтин, Евгений Головко и Петер Швайтцер отсылают к своим предшественникам. Объектом их собственного исследования становится самосознание современных русских старожилов Северо-Восточной Сибири, а точнее — жителей трех поселков: Русское Устье на Индигирке, Походск на Колыме и Марково на Анадыри, где авторы работали в 1993, 1996, 1998 и 1999 годах. Население этих поселков не превышает полутора тысяч человек, что по масштабам нашего Отечества не слишком много, а потому роль, которую эти люди играют в нынешней российской жизни, не назовешь уж очень значительной.

Тем не менее о проблеме, побудившей авторов к проведению исследования и написанию книги, этого никак не скажешь.

Еще этнографы начала ХХ века, оказавшись в Восточной Сибири, отмечали, что искать культуру коренного населения в чистом виде — затея в большинстве случаев обреченная на провал. Представители малых народов легко и с удовольствием отказываются от традиционной утвари и орудий труда, если их можно заменить на что-то более удобное и полезное, пришельцы, напротив, перенимают методы хозяйствования и вступают в браки с местным населением. Сказать однозначно, кто кого ассимилировал, в таких случаях весьма непросто, потому что в результате возникают новый смешанный разговорный язык и антропологический тип, а вместе с ними и особая форма самосознания.

К истории старожилов Восточной Сибири вышесказанное имеет самое прямое отношение. Эти люди происходят от русских промышленников, пришедших на Колыму и Индигирку сразу после присоединения Якутии к России. Почти полностью истребив в этих местах пушного зверя, к концу XVII столетия промышленники были вынуждены сменить род занятий и перейти к оседлой жизни, главным образом к оседлому рыболовству, и породниться с местными оседлыми рыболовами, то есть стали брать в жены юкагирок. В мировой истории сибирские старожилы не одиноки, почти так же возникли более известные этнографам и социологам смешанные группы в обеих Америках — канадские поселенцы, креолы, метисы.

Таким образом, можно назвать по крайней мере две причины для изучения самосознания старожилов Северо-Восточной Сибири. Во-первых, это вклад в развитие науки о смешанных группах, во-вторых, возможность заглянуть в будущее таких народов, как буряты, якуты, ненцы или чукчи, — причем не столько в материальном, сколько в духовном отношении.

Книга открывается краткой историей поселений и соответствующей статистикой, затем рассматривается отношение властей и исследователей к старожилам и лишь потом — их представления о самих себе, признаки, по которым старожилы противопоставляют себя другим. В конце авторы помещают очерк о современном положении старожилов Восточной Сибири.

Отношение государства к старожилам, по мнению авторов, являет собой некий исторический парадокс. Как и всякая колониальная держава, Российская империя всегда нуждалась в создании особой группы населения, которое бы считала Сибирь своей родиной, Россию же — своим государством. Тем не менее практические распоряжения властей очевидным образом противоречили стратегическим интересам государства. С самого начала церковь не особенно поощряла сожительство русских с некрещеными туземками. Когда же в результате этих браков возникла целая группа населения, она оказалась вне официальных сословных классификаций. Например, русскоустинцы de jure были лишены прав на используемые ими de facto промысловые угодья.

Эта ситуация неизменно подталкивала старожилов к довольно своеобразным решениям. В XIX веке русскоустинцы записывались в верхоянские мещане, несмотря на то что от их села до Верхоянска добрая тысяча верст; походчане и марковцы, зачастую не умевшие держать в руках оружие, — в казаки.

Несмотря на то что с тех пор многое изменилось, ситуация конца ХХ столетия напоминала век XIX — высокооплачиваемая работа доставалась приезжим специалистам, а льготы — коренным народам, но не смешанному населению.

Помимо непростых отношений с властями, смешанное происхождение усложняло для этой группы взаимоотношения с русскими “с большой земли”. Если для коренных этносов старожилы были русскими, то для приезжих они всегда оставались “местными”, то есть недостаточно русскими. В результате к середине ХХ века возник довольно унизительный термин “местнорусские”, который часто употреблялся как самоназвание и даже проник в официальные документы.

Неудивительно, что возникшее в таких условиях самосознание не допускает окончательной национальной или групповой самоидентификации. По наблюдениям исследователей, современный житель поселка Марково в зависимости от контекста может называть себя то русским, то чуванцем (названия одной из ныне исчезнувших территориальных групп юкагирского народа, перешедшее к жителям села Марково), то камчадалом или же, наоборот, категорически отрицать свою принадлежность к какой-либо из этих групп.

За этим неустойчивым словоупотреблением стоит не только история старожилов, но и довольно специфичный набор признаков, используемый ими для того, чтобы отличать себя от аборигенов и русских с “большой земли”.

Наиболее ярким и интересным для изучения оказался случай Русского Устья. Уже почти сто лет в распоряжении жителей этого поселка имеется особый комплекс представлений, который можно обозначить как “русскоустинская идея”.

В начале XX века ее впервые сформулировал ссыльный этнограф Зензинов. Суть “русскоустинской идеи” в том, что русскоустинцы, или, как их называл Зензинов, “старинные люди у холодного Океана”, не только не подверглись влиянию аборигенов, но и в неизменности сохранили культуру Древней Руси — православную веру, древнерусский язык и фольклор.

Тезис этот безусловно имеет под собой некоторые основания и потому на протяжении XX столетия не раз успешно доказывался путем акцентирования одних черт русскоустинской культуры и игнорирования других. В центре внимания неизменно оказывались архаические черты русскоустинских былин, песен и сказок, местный колорит оставался в тени или же получал довольно своеобразные объяснения. Например, перенятое русскоустинцами у местных народов бытовое шаманство Зензинов абсолютно некорректно уподоблял древнерусскому двоеверию.

Именно из контраста между “русскоустинской идеей” и современными русскоустинскими реалиями и возникает наиболее интересный сюжет книги, поскольку экспедиции конца XX века показали, что если “русскоустинская идея” живет и побеждает в умах, то русскоустинская культура по большей части ушла в прошлое.

К примеру, русскоустинцы уверяли исследователей и сами были уверены в том, что говорят на древнерусском языке и поют песни XVII века так, как они пелись тогда, однако при этом в быту изъяснялись на стандартном современном русском, а в ответ на просьбы “побаять по-досельному” или спеть заглядывали в книги или тетради.

Несмотря на религиозное возрождение, обнаружить в Русском Устье какую-либо активность вокруг церквей исследователям опять-таки не удалось. Зато выяснилось, что старожилы по-прежнему, так же как якуты и чукчи, “кормят” огонь и реку. Более того, некоторые обычаи аборигенов вошли в представление русскоустинцев о собственной традиции. Например, обычай делать дырки в одежде покойника, ломать вещи, которые потом кидают на могилу, — эти исконно русские, по заверениям старожилов, ритуальные действия прежде всего известны из описаний быта якутов и чукчей.

Ситуация, при которой “русскоустинская идея” не вполне соответствует жизненным реалиям, заставляет авторов прибегнуть к введенному британским антропологом Тимом Ингольдом различению между культурой “реализуемой” и культурой “заявленной” (“culture as lived” и “culture as declared”).

В нашу эпоху та и другая не совпадают не только у русскоустинцев, специфика заключается лишь в степени расхождения. В культурной жизни остальной, “материковой” России наблюдается нечто похожее — контраст между стандартными, а потому общими для многих стран массовыми формами культуры и ее “исконными”, “национальными” образцами, ретрансляцию которых современный человек бестрепетно передает в ведение телевидения, радио и газет.

В обоих случаях несоответствие между “реализуемой” и “заявленной” культурой можно увидеть лишь со стороны, но никак не изнутри.

Остается лишь поблагодарить авторов за прекрасное описание этого явления, а также за рассказ о нынешнем положении старожилов Восточной Сибири.

После прочтения заключительных глав жители прилегающих к Москве областей, которым приходится вставать в четыре утра, бежать на электричку, жаться в давке, мерзнуть и мокнуть под протекающими крышами, чтобы успеть на работу в столице, кажутся просто баловнями судьбы.

Василий Костырко.

Версия для печати