Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Новый Мир 2005, 4

ЗВУЧАЩАЯ ЛИТЕРАТУРА. CD-ОБОЗРЕНИЕ ПАВЛА КРЮЧКОВА

“ГОЛОСА ШИЛОВА” (1)

Однажды поэт и ученый Валентин Берестов, зная, как я люблю и ценю авторское чтение, сказал мне: “Хотите услышать голос Пушкина?”

Если бы я не знал, с кем разговариваю, то решил бы, что это — неудачная шутка.

Берестов и раньше “показывал” мне голоса. В имитации авторской манеры Бориса Пастернака, Алексея Толстого, Маршака и Чуковского он был пугающе убедителен — особенно когда тот, кому это показывалось, был знаком с оригиналом. Я имею в виду не столько факт личного знакомства, сколько сохранившиеся аудио- или видеозаписи, которые собеседнику Валентина Дмитриевича могли быть известны.

Проживи Пушкин восемьдесят, а не тридцать семь лет, познакомься он каким-нибудь чудом с Эдисоном, окажись перед фонографом, как оказался перед ним в начале 1890-х великий американец Уолт Уитмен — уже почти умирающий, но еще звучащий, — словом, если бы… Но гадать тут не стоит, и все, что нам остается, — это письменные воспоминания современников, слышавших, как читал Александр Сергеевич.

И я услышал “голос Пушкина”. Высокий, звонкий, но не резкий голос, подчеркивающий ритм стиха и чуть-чуть — не иронизирующий, нет! — но слышащий себя, очень отчетливый. Это было не мандельштамовское пение (певец себя не слышит!), не камлание Пастернака, но скорее ахматовская модель: чеканная мелодия. Тут хорошо подходила формула Кольриджа: нужные слова в нужном порядке.

Я не помню, что именно читал Берестов, помню лишь, что это был Пушкин “зрелый”. Наверное, он был уже автором “Бориса Годунова”, которого, как известно, читал публично, например, в доме Веневитиновых.

Тут я хочу самому себе напомнить, что Валентин Берестов был помимо прочего незаурядным пушкинистом, учеником Ахматовой и Томашевского. Однажды он сказал мне, что, выбирая из литературной и жизненной судьбы Пушкина конкретную тему, определяя для себя форму и жанры работы, литературовед-пушкинист — этим самым выбором — бессознательно создает свой портрет, “проговаривается” и “раскрывается”.

Скажем, самого Берестова больше всего волновало в Пушкине детство поэта, а также все, что относится к многообразной теме народного творчества, фольклору. Достаточно вспомнить убедительные доказательства ученым того, какие именно среди народных стихов, переданных Пушкиным Киреевскому, принадлежат перу самого Александра Сергеевича. У меня хранится аудиозапись, на которой Берестов трогательно поет один из таких текстов — “Как за церковью, за немецкою…”.

…Берестов остановился посреди стихотворения. Я видел, что он устал и взволнован. Нам обоим было немного не по себе, почему-то ясно чувствовалось, что душа поэта сейчас где-то рядом с нами, что Пушкин как будто смотрит поверх наших голов, переживая в себе услышанное.

Когда слышу, как читает сам поэт, мне всегда кажется, что я присутствую при написании стихотворения, потому что настоящие стихи всегда рождаются из звука. И еще знаю, что, когда я слушаю аудиозапись — поэт читает только мне и никому больше, что нас — двое. Посредник — голос, в котором, по слову Максимилиана Волошина, сокрыта “душа поэта”. Звук — голос — текст.

В стихах “на эту тему” лучше всех, по-моему, написала Ахматова. В “Тайнах ремесла”, в первом стихотворении цикла.

Самого текста еще нет, слова еще не послышались, “сигнальные звоночки” “легких рифм” еще не зазвучали.

…Мне чудятся и жалобы и стоны,
Сужается какой-то тайный круг,
Но в этой бездне шепотов и звонов
Встает один, все победивший звук.

(“Творчество”)

Последние двадцать лет я прихожу на поэтические авторские вечера с диктофоном. О том, что в авторском чтении заложена важнейшая часть таинственного кода, способствующего рождению стихотворения, я догадался, очевидно, давно. И когда в октябрьском номере нашего журнала за прошлый год я прочитал “тезисы к исследованию” Владимира Губайловского (“Голос поэта”) — увидел, что моя давняя догадка может быть зафиксирована сегодня четкой, непреложной литературной формулой: “Поэт должен читать свои стихи, потому что никто другой этого сделать не сможет. Стихи, не наполненные его живым голосом, еще не вполне существуют. А прочитанные, они могут получить необходимый импульс для путешествия в будущее”.

Когда же я получил предложение заняться обозрением звучащей литературы (а сюда ведь неизбежно войдет и актерское чтение!), то обрадовался и растерялся одновременно. Обрадовался потому, что на страницах толстого литературного журнала появится наконец возможность как-то собирать воедино и представлять читающей публике ту особую, странную, “элитарную” часть культуры, для которой с недавнего времени в книжных магазинах уже выделяют свои отдельные, пока еще очень небольшие пространства.

В музыкальных магазинах такие пространства выделялись и ранее: многие помнят, что в знаменитой “Мелодии” на Калининском проспекте был такой отдельный прилавок со своим продавцом. На полках стояли пластинки с голосами писателей и актеров, читающих художественные произведения.

Сегодня виниловые диски и даже литературные компакт-кассеты обрели исключительно музейно-коллекционное бытование, но, после некоторого переходного оцепенения, звучащая литература стала постепенно выходить и на CD — в современном и массовом формате. О чем и о ком рассказывать — есть.

Конечно, я немного лукавлю, обозначая в заголовке тот факт, что собираюсь ограничить себя в этом обозрении одними лишь компакт-дисками. Ведь если говорить не об актерском, но об авторском чтении, то надо иметь в виду, что издание CD — довольно дорогое удовольствие для российского литератора (если, конечно, имя писателя не является устойчивым “брендом”), — так что в поле нашего зрения неизбежно попадут какие-то издания на магнитофонных кассетах. Кстати, некоторые из них уже поднялись на “ступеньку” цифрового формата, надеюсь, дойдет очередь и до остальных. Ведь записи мастеров сохраняются.

А растерялся я потому, что представлять сегодняшнюю звучащую литературу без опоры на всю предшествующую ей историко-культурную эпоху отечественной звукозаписи, с ее эволюцией, ее мастерами и адептами, — невозможно. У нас была уникальная школа реставрации звука, у нас были — и есть еще — подвижники-профессионалы и по части работы со старыми записями, и по формированию государственных архивных фондов, опирающиеся не только на вчерашний, но и на сегодняшний день…

В конце концов, у нас есть коллекционеры, умеющие делиться с любящей литературу аудиторией — своими сокровищами. Появились, наконец, и совсем уже современные звуковые проекты — и с авторским, и с актерским чтением. Используются сложные аранжировки, писатели и актеры читают свои и чужие произведения, используя наложения голосов, приглашая для записи ультрасовременных музыкантов, снова, как и в старое доброе время, записываются целые мюзиклы и театрализованные постановки. История продолжается.

Но я говорил о старом опыте, о наработках звукоархивистики недавнего, прошлого века.

К счастью, немногие, но важные следы этой деятельности (а не только современные литературно-музыкальные перформансы и отдельные звукозаписи голосов сегодняшних литераторов) также проявились за последнее время. Причем в том самом современном формате, который обозначен в названии нашего обозрения. И без ретроспективного, “просветительского” контекста нам, конечно, не обойтись.

Однако очерками по истории российской (да и зарубежной) звукозаписи мы заниматься не станем. Будем лишь надеяться, что однажды вся эта история под названием “Звучащая литература” будет кем-нибудь обработана и изложена при поддержке, скажем, Государственного литературного музея и других российских музейно-архивных учреждений — от Театрального музея имени Бахрушина и архива МГУ до крупных госхранилищ — радио- и телевизионных, фонодокументов; центральных, региональных, частных, наконец. Работа эта, честно говоря, для одного человека неподъемная, тут надобно совместить чье-то личное желание — и не одного человека, а многих — с серьезной государственной поддержкой, как это делается нынче у буржуинов. Нам до этого пока далеко.

К сегодняшнему дню в распоряжении тех, кто интересуется культурой литературной звукозаписи, охватывающей весь XX век — до наших дней, имеется всего только одна внятная ретроспективная книга — “Голоса, зазвучавшие вновь” писателя и литературоведа Льва Шилова.

Так получилось, и получилось более чем заслуженно, что именно на нем “скрестились лучи”. Пишущий эти строки еще школьником начал собирать виниловые пластинки с авторским чтением Льва Толстого и Александра Блока, Маяковского и Пастернака — словом, всем тем, чему отдал свою жизнь наш выдающийся звукоархивист. В своей последней книге он рассказывает помимо прочего об основателе “Института живого слова”, своем учителе, профессоре Сергее Игнатьевиче Бернштейне, который в двадцатые годы записывал на фоновалики лучших поэтов серебряного века.

Сначала спасать от исчезновения, потом восстанавливать, “оживлять” с помощью немногочисленных коллег1 эти стершиеся от многократного прослушивания записи пришлось именно ему, Шилову. С середины прошлого века Лев Шилов начал записывать и своих современников, участвовал в создании специального Отдела звукозаписи при Государственном литературном музее, объединил вокруг этой работы специалистов и коллекционеров. Составил и издал десятки и сотни пластинок, написал несколько книг, оказался единственным, кто зафиксировал и сохранил манеру авторского чтения многих знаменитых прозаиков и поэтов. Стал классиком жанра2.

В конце прошлого и начале нынешнего века Льву Алексеевичу удалось (со спонсорской, конечно, помощью) представить некоторые важные этапы своей многолетней работы на тиражных компакт-дисках.

Это классика отечественной звукоархивистики. Самое главное и бесценное теперь “в цифре”. Конечно, значительная часть оцифрованного материала ранее публиковалась на выпущенных в советские и раннеперестроечные годы винилах, но многое оказалось представленным впервые.

Большинство попавших на компакт-диски записей за несколько лет до цифрового издания было “опробовано” на малодоступных (тиражом от 5 до 200 экземпляров) компакт-кассетах. Кассеты помечались трогательными, но строгими уведомлениями: “Музейное издание. Копирование и публичная трансляция запрещены”, “Лекционное пособие для работы в филиалах”, “Государственный литературный музей. Собственное издание. Тираж ограничен”.

Издавались записи Толстого, Блока, Пастернака, Ахматовой, Мандельштама. Выходили кассеты-сборники поэтов серебряного века и “шестидесятников” двадцатого, собрания авторского чтения Пришвина, Паустовского, Шукшина, Светлова, Чуковского, Самойлова, Набокова, Бродского. Выходили — уж совсем единичными “тиражами” — и актерские работы: чтение Яхонтова, Качалова, Хенкина, Дмитрия Журавлева…

Сегодня эти кассеты, составленные главным образом Львом Шиловым, — коллекционная редкость, для меня драгоценная вдвойне: звукорежиссером и монтажером многих записей, а также автором старательно-искусного, “самодеятельного” оформления этих привычных глазу прямоугольных коробочек выступал молодой, но многолетний сотрудник Отдела звукозаписи и коллега Шилова — Сергей Филиппов. Тот самый “Сережа” Филиппов, благодаря которому существует знаменитая пластинка Олега Даля, читающего Лермонтова, а также, например, “гиганты” Бориса Чичибабина и Наума Коржавина. Незадолго до кончины Валентина Берестова он записал большой корпус его стихов и, кажется, еще вчера рассказывал мне о своей недавно случившейся дружбе с Эммой Герштейн, к которой он часто ездит в гости и которая соглашается рассказывать в его микрофон. Что сейчас с этими записями?

Вот на этих двух людях, Шилове и Филиппове, по большому счету и держался последние годы московский форпост литературного звука.

Сергей Николаевич Филиппов скоропостижно скончался во время путешествия по своей любимой Киммерии — в конце прошлого года, через несколько недель после Льва Шилова. На прошедшем несколько месяцев тому назад вечере памяти их вспоминали вместе. Поле литературной звукоархивистики внезапно и резко опустело. Остались сделанная работа и благодарная память ценителей как авторского, так и актерского чтения литературных произведений.

Признаться, я одно время с некоторым удивлением относился к тому, что Шилов и Филиппов тратили себя на составление и выпуск тех самых малотиражных аудиокассет, многие из которых и стали “прологами” к представляемым в наших первых обзорах компакт-дискам3. Теперь я понимаю: они надеялись хоть чем-то заполнить — в сознании любителей литературы — пустое пространство между вчерашними виниловыми пластинками в бумажных конвертах и завтрашними CD в пластмассовых футлярах.

И прежде чем начать представлять диски, еще одно воспоминание из не такого уж далекого времени.

Зимой 2001 года Лев Алексеевич принес в переделкинский Дом-музей Корнея Чуковского, которым заведовал с 1996 года, какую-то очередную архивную кассету. Тиражом три штуки.

Я обратил внимание, что имя читающего автора написано на обложке кассеты фломастером от руки. Шилов перехватил мой взгляд и улыбнулся. “Это для раритетности, так интереснее”. Я вгляделся, и у меня, что называется, “перехватило дыхание”. Это было авторское чтение прозаика Юрия Казакова, голос одного из самых любимых моих писателей. Я даже и не знал о том, что голос Казакова существует в природе звукозаписи.

Протерев спиртом воспроизводящую головку кассетника, я бережно взял коробочку с формулировкой “Из коллекции Литературного музея” на корешке и размашистой надписью на обложке “Читает писатель Юрий Казаков”. Вставил в кассетник и нажал “Play”.

Заикающийся, глуховато-стеснительный голос произнес: “└Двое в декабре”. ...Он д-долго ждал ее на вокзале. Был морозный, солнечный день, и ему все н-нравилось: обилие лыжников и скрип свежего снега, который еще н-не успели убрать в Москве. Нравился и он сам…” Я слушал не отрываясь. Минут через десять в чтении возникла крохотная пауза, послышалось чирканье спички о коробок, звук выдыхаемого дыма, и чтение продолжилось. Казалось, писатель находится рядом, в моей комнате.

“Вот работа для сегодняшних звукорежиссеров и телерадиоредакторов, — зло подумал я. — Они бы ему эту вредную привычку живо повытравили”.

…Недавно я услышал необычную реплику. Разглядывая компакт-диски с записями голосов писателей, пробегая глазами аннотации и списки звуковых треков, неизвестный мне “простой человек” — очевидно, тот самый “любитель” — произнес понимающе: “А-а, голоса Шилова. Тогда понятно”.

Вооружившись книгой “Голоса, зазвучавшие вновь”, стопкой виниловых пластинок и полутора десятками малотиражных компакт-кассет, я раскладываю перед собой 10 компакт-дисков, подготовленных, составленных и выпущенных Львом Шиловым (или при его ближайшем участии) за последние годы.

В сегодняшний обзор мы помещаем два из них: записи Бориса Пастернака и звучащее собрание сочинений Льва Толстого, изданное на CD.

Читает Борис Пастернак. Полное собрание звукозаписей авторского чтения. Стихотворения, переводы, эссе. A-ram ltd., Дом-музей Бориса Пастернака. OCD 010. 1996. Made in Sweden. Составитель Л. Шилов, редактор Н. Пастернак.

Самая “старая” пластинка. Скоро этому CD исполнится десять лет. В 2002 году фонограмма диска была переиздана (с реставрационной правкой) компанией “Russian disk” (“Российский диск”).

Здесь 14 треков, представлены записи 1945 — 1950-х годов. В 1989 году ВТПО “Фирма Мелодия” выпустила почти идентичный винил-“гигант” (за исключением “Размышлений о литературе” на немецком и французском языках) — тиражом 10 000 экземпляров. Не указанный тираж издания 1996-го — это, я думаю, пятая, а то и десятая часть от той цифры. На CD тираж указывают редко.

Впервые знаменитый, “гудящий” голос Пастернака был воспроизведен на легендарной советской пластинке “Говорят писатели” (1965), которую комментировал еще Ираклий Андроников. Там звучало стихотворение “Ночь”, здесь к нему примыкает — из той же записи — “В больнице”.

Для представляемого нами диска Лев Шилов — конечно, не впервые — использовал записи двух шведских славистов, посетивших поэта в 1958 году, и свои собственные находки. В звуковом архиве “Дома актера” отыскались записи с шекспировской конференции 1947 года: с большим азартом и лицедейством Пастернак читает здесь из хроники “Генрих IV”. В одном тбилисском собрании нашлась самая ранняя по времени (1945) запись (перевод стихотворения Н. Бараташвили “Цвет небесный, синий цвет...”). Еще два перевода сохранились почему-то в архиве детского радиоальманаха “Невидимка”, который вел Лев Кассиль.

Интересно, что упомянутая фонограмма выступления о Шекспире с чтением перевода сцен из “Генриха IV” неожиданно обнаружилась Шиловым в фонотеке Всероссийского театрального общества во время безуспешных, как оказалось, поисков записей Михаила Булгакова. “...Я заново переслушал довольно много сохранившихся там тонфолевых дисков, часть которых еще оставалась неаннотированной. Услышал, например, неизвестную запись С. Маршака, голос шекспироведа М. Морозова... И как утешение, как компенсацию за потерянную фонограмму Булгакова воспринял зазвучавший с одного из тонфолей голос самого Бориса Пастернака!”

Жалко, что изданная уже в позднеперестроечное (1996!) время фонограмма оказалась без рискованного когда-то — но важного сегодня — вступления. “Стараясь скрыть волнение за шуткой, [Пастернак] говорит, что, делая перевод, думал └разделить шекспировскую судьбу”, но вышло наоборот: Шекспир в его переводе разделяет судьбу его собственных стихов, эти переводы тоже не печатают”, — пишет в приложенном к CD буклете Шилов. Понадеемся, что следующее издание будет полным.

На этом CD, конечно же, переизданы знаменитые пять стихотворений из “Тетради Юрия Живаго”, записанные известным чтецом С. М. Балашовым — буквально при застолье. Аудиозапись делалась “тайно”, но Л. Ш. говорил, что Пастернак догадывался о находящемся где-то рядом микрофоне — “для истории”. Об этой чувствительности вспоминала и З. Н. Пастернак.

Это, пожалуй, самая “вкусная”, самая живая и неожиданная запись декламации Пастернака. Поэт читает свои стихи и тут же, в процессе чтения, “как бы резвяся и играя” реагирует на них — реагирует интонацией, каким-то беспечным, “пьянящим и пьяным” удивлением от того, в какую живописную музыку сплетаются образы и волнующие повороты сюжетных линий.

Когда шведы записывали “Ночь”, “В больнице” и эссе о Блоке, Пастернак начал свое чтение так, как это было принято делать на радио еще в довоенное время. “Кроме поэта в комнате было только два человека, — пишет Лев Шилов. — Но он знал, что обращается ко многим и многим, в том числе и к будущим поколениям, к нам с вами. И он сказал, как бы выступая по радио: └…У микрофона русский писатель Борис Пастернак…” И вот мы слушаем его”.

Полное звучание 51.25. Фонограмма реставрирована студией ИСКУССТВО при участии института ОТКРЫТОЕ ОБЩЕСТВО (1996).

Говорит Лев Толстой. Фонографические и граммофонные записи 1908 — 1909 гг. Государственный музей Льва Толстого (фонограммы), Государственный литературный музей (составление). “Russian disk”, RDCD 00723. 2002. Москва. Руководитель проекта и составитель диска Л. Шилов. Научное издание.

К столетию звукозаписи, к 1977 году, “Мелодией” был издан виниловый “гигант” с аналогичным названием. Вообще, записи Толстого на пластинках издавали несколько раз.

Эдисон прислал писателю фонограф в начале 1908 года, и Лев Николаевич постепенно “втянулся”, уже с конца января диктуя в заморскую машину письма, которые его помощники переводили потом в письменный вариант. “Желание диктовать в фонограф возникло у Толстого, вероятно, и потому, что его мысль обгоняла процесс записывания”, — пишет в своей книге Лев Шилов. Вся глава о Толстом (“Старик говорил нам добро”) — пожалуй, наиболее “детективная” часть и без того приключенческого повествования. В первую очередь это касается усилий, предпринимаемых звукоархивистом, дабы разыскать тот или иной валик, ту или иную граммофонную пластинку, упомянутую в каком-нибудь письменном документе.

Толстой читал на фонограф и притчи, и сказки, и черновики статей, и мысли из книги “На каждый день”. Но больше всего записано именно писем. Очевидно, это произошло потому, что валики приходилось менять каждые 10 — 12 минут (да и было их не много). Под этот “формат” Толстому было легче подобрать жанр. Но и подобрав его, писатель приспособился не сразу: “Пишу вам это письмо, говоря в фонограф, и от этого простите, если оно будет бестолково и глупо...” И на следующий день продолжил: “...Продолжаю письмо по-человечески”. Когда аппарат по просьбе оговорившегося или закашлявшегося Толстого останавливали, а затем заводили снова, Лев Николаевич начинал читать сразу же после включения. А нужно было пару-тройку секунд выдержать “на разгон”. Реставраторам пришлось сначала догадаться об этой коллизии, а затем и учесть ее при перезаписи на современный носитель.

Звучащая на этом диске сказка “Волк”, сочиненная Толстым для внуков и записанная на фонограф в начале июля 1908 года, в рукописи не сохранилась. Толстой отлично интонирует, воспроизводя голос грозного Волка и напуганного им мальчика. Толстовское “Ай-ай” здесь так же трогательно и близко, как и финальное “Прощайте, будет” — в знаменитом обращении к мальчикам, учащимся яснополянской школы. В названии записывающего аппарата, которое он поминает в некоторых посланиях, граф явственно ставит ударение на последний слог, а некоторые из писем заканчивает “...любящий Вас Лёв Толстой”. Именно Лёв.

К сожалению, не вошла в этот диск запись 1895 года — рассказ “Кающийся грешник”. Валики с рассказом хранились в фонограмархиве Пушкинского дома. Они были не только изрядно подпорчены, но изначально записаны плохо: аппарат был куда хуже того, что через тринадцать лет прислал Эдисон. Л. Шилов потратил на реставрацию много времени, голос Толстого выплывал из небытия понемногу, сначала отдельными словами, потом целыми предложениями. “В конце записи Толстой произносит: └Говорил я в Москве 14 февраля 1895 года. Я, Лёв Толстой, и его жена”. Эта, может быть, и не очень складная фраза произвела не меня, пожалуй, самое сильное впечатление: я услышал голос, донесшийся из XIX века!”

Но зато в диск включены записи на немецком, французском и английском языках, а рядом с самым длинным по протяженности треком (вольный пересказ из Виктора Гюго “Сила детства”) помещена самая, как справедливо пишет Шилов, “впечатляющая”, к тому же последняя из сохранившихся в московском музее писателя записей. Тогда, в конце лета 1908 года, Толстой серьезно готовился к смерти: “Жизнь моя накоротке, и я умираю, и прежде чем умереть, мне хочется, не то что хочется, но мне необходимо, и я не умру спокойно, не сказав вам, всем людям, милым братьям моим, то, чем вы губите не только свои дела, свои души, но и детей...” И далее — слабым, прерывающимся голосом он говорит о бесстыдстве государственного устройства. Этой теме — в разных ее вариантах и приложениях — посвящена добрая треть пластинки.

Мог ли Толстой представить себе, что пройдет время — и почти весь его сохранившийся голос уместится в плоской коробочке размером с офицерский портсигар?

Я впервые, признаться, слушал Толстого не прерываясь так долго — почти 70 минут. И хотя знал, что эти записи — все-таки пусть даже и отчетливая, но “тень” его голоса, уже через четверть часа привык и к тембру, и к интонации, и к ритму. А через полчаса забыл и думать о качестве записи. Теперь знаю, что этот голос я могу узнать всегда: долгое, а уж тем более многократное прослушивание любых фонозаписей способствует, через привыкание, к таинственному “сживанию”.

Общее время 69.40. В реставрации уникальных фонограмм принимали участие Г. Булочникова, Н. Морозов, Т Пикалова. Звукорежиссер диска С. Филиппов, мастеринг Катя Жукова. Редакторы М. Горохов, В. Ремизов. Дизайн В. Лазутин.

В следующем обзоре мы продолжим разговор о “голосах Шилова”. За последние два года жизни (2003 — 2004) Льву Алексеевичу удалось невероятное: он выпустил семь CD и один мультимедийный компакт. Полностью подготовил еще две пластинки. Это голоса Блока, Ахматовой, Мандельштама, Петровых, Чуковского и Бродского. И диски “Голос Гумилева” и “Футуристы”.

Это тщательно срежессированные композиции, включающие в себя не только оригинальные звукозаписи, но и звучащие воспоминания современников. На некоторых компакт-дисках можно услышать и деликатные комментарии самого звукоархивиста — голос, хорошо знакомый тем, кто бывал на его знаменитых литературных лекциях в 70-е и 80-е годы.

 

1 Назову хотя бы некоторых звукооператоров, звукорежиссеров и реставраторов: Т. Бадеян, Т. Павлову, Т. Пикалову, Н. Морозова, В. Тоболина, Н. Нейча, О. Шорр, Г. Булочникову, А. Острину, Я. Познанскую, Л. Страканову, С. Филиппова… И хотя бы двух редакторов — Т. Тарновскую и Е. Лозинскую. И тех, кто взял на себя всю радиоинженерную работу по подготовке озвучивания первой в мире выставки “Звучащая литература” (1980, Государственный литературный музей) — Л. Муранову и Л. Абрамзона.

2 Ничего из ничего не получается. Мы всегда стоим “на плечах” у кого-то, кто-то дает нам первоначальное ускорение, а достанет ли нам благодарной памяти — зависит уже от нас самих. Я благодарен Шилову, незадолго до своей смерти поддержавшему добрым советом и наш новомирский проект “Звучащая поэзия” (см.: “Новый мир”, 2004, № 12, стр. 231). В ближайших выпусках обозрения мы подробно расскажем и об этой работе.

3 Собственно, это и выпуском назвать нельзя было: С. Н. Филиппов просто копировал некоторое количество экземпляров с помощью обычной двухкассетной деки. Штучные, “посчетные” копии передавались в методические отделы музеев.

Версия для печати