Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Новый Мир 2005, 4

Волной о причал

стихи

Бобышев Дмитрий Васильевич родился в 1936 году. Окончил Ленинградский технологический институт. Принадлежал к плеяде молодых поэтов из ближайшего окружения Анны Ахматовой, посвятившей ему стихотворение «Пятая роза». С конца 70-х годов живет в США. Автор нескольких лирических книг, вышедших на Западе и в России, и получивших широкий резонанс мемуаров «Я здесь» (2003).

“Боинг”

Высоко пепелится
белесый по синему след.
Летит неотмирная птица:
то ли есть она, то ль ее нет.

Вот и след разметало
по периметру бледных небес, —
сплав пластмасс и металла,
дух из бездн?

Не скажи, миллиардная штука, —
мы летали не раз.
Неужели ты кукла, ты шутка,
неужели не гулко и жутко
сердце бухало в нас?

Залетая
за оранжево-жаркий рубеж,
золотым залитая,
желто-рыжей ты делалась, беж...

И откуда выпрастывал силы? —
А землились мы с ней
мимо белых и синих,
чуть не черных огней.

Мимо темно-хвостатых
оперений наш плыл фюзеляж,
оставляя гигантку в остаток:
— Слазь, летатель, — земля ж!

Разорвала разлукою тело
на четыре огня
и в ядре громовом улетела
от меня.

 

Душенька

 

1

...Она мне была нужна,
я тоже ей, для того же,
так как желала меня, нежна,
в жарких крапинах ее кожа,
что хотел я трогать и обонять,
касаясь губами, гладя ладонью,
обожая каждую пядь,
нежа ее и вдоль, и вспять
ложбиною молодою.

Жаль, но ее приходилось красть
(а небылицы внушались мужу),
чтобы нам отведать вдвоем и всласть
эту ловитву, приваду, страсть,
что цвела из нее наружу.

Я осуждал себя: плохо, грех...
Какой бы случай меня переделал?
А у самого на глазах у всех
счастье зашкаливало за пределы.

Но не о себе я. И, значит, не
о нежности нестерпимой, —
я о том, что роилось вокруг нее, вне,
неверной, нервной, нетерпеливой.

Из нее выпрыгивала душа,
словно из сумочки вдруг поклажа,
я же — любовался, едва дыша,
капризулей, цацей, да злюкой даже,
как она на публике хороша,
в на отпад наряде и макияже:
всех и вся закручивая на винте,
поправляя и поправляя пряди...

Тем, что: то ли я у нее, то ли те
на примете, что сзади?

Бесполезно было тут ревновать —
ведь она заведомо не моя же.
Мужнина, например? Навряд...
Пеной выплеснутая из морья,
может быть, одна из наяд на пляже.

Или же из лазури блаженный жар
небожители на меня излили, —
я удачу таил и длил, и длил и
душу — ее — держал, как шар,

куст густой сирени, охапку лилий.

Пока объятия не разжал...

2

Те желанья, словно арктуры, веги,
казались несбыточно далеки.
Но вот недотрога смежала веки,
а я заставлял ее глядеть в зрачки.

И по обе стороны от астрала
душа на душу могла взглянуть:
как два лемура. При этом странно
крапивило шею у ней и грудь.

Кому-то увидеть, было б нам стыдно!
Но ведали мы да, пожалуй, лишь
те лемуры. Только никто не выдал.
Что же ты, душенька, вновь шалишь?

 

Эпизод

Из толпы ничевоков,
как не раз в старину,
взял девушку-Волгу
и увлек за волну.

Из тусовки славянской
и от вкусной халявы, увы,
от дыма слоями
на волю увел.

В евразийской столице
иноземцами стали мы с ней,
такой милолицей
в наряде “еще чтоб стройней”.

Лепетала про тексты,
где что ни слово, то перл.
Я же думал простецки:
— Куда б нам теперь?

Вышло — некуда. Но не важно.
С Волгой разве сочтется Нева?
За былое не будет реванша
и за сегодня — едва.

Погляди хоть на юное фото:
вот с ним и водила б дела.
Где, в каких генофондах
тогда, не родясь, ты спала?

Ни за какие кадила
не отдал бы нежных наград,
лишь бы эта ходила
в мой вертоград.


Но, когда жизнь — финита,
вот такие и льнут
к старикам именитым
в кишмиш их поздних минут.

Ависага скорей, не Далила,
как волной о причал,
все ж одарила,
и — прощай!

 

На вырост

Били руками, ногами, палками. Сотруднику МЧС Дмитрию Бобышеву, совершившему попытку побега, отрезали голову двуручной пилой.

Из Интернета.

Вы умерли. А мы не умирали?

Стась Красовицкий.

Да с детских лет и многажды.
                                                    Недаром,
кто под бомбежкой побывал,
тому все бьет по темечку подвал:
и в подсознанье, и под Краснодаром.
Хотя Люфтваффе в цель и не попал,
ты все живешь кадавром.

А это вот — за что тогда?
                                                    За то, что
ты с однокурсницей, едва
смеркалось, шел Сталиногорском-2,
и — в бок тебе бандитская заточка
(гуляла круто местная братва), —
ты в печень мечен был, почти что точно.

Почти, да не совсем.
                                                    И, вероятно,
то — хлястик, соскользнувши, спас.
Но просыпался ты потом 100 раз
в поту от этих вариантов:
останешься — убьют, сбежишь — ты трус и мразь.
Хоть посадили их тогда? Навряд ли.

А то вдруг за звонком звонок.
                                                    В запале
— Ты жив! — за свой вдруг в кои веки счет
Рейн любопытствует меня “почившего” насчет,
как “голоса” передавали.

...А то: ты — я. Однофамилец, тезка,
ну, Дима Бобышев на службе у Шойгу.
Чеченцы — люди. Брату, не врагу
постелят мягко, спится жестко.
Попался в рабство. Скручен был в дугу.
Рыл схроны. Жрал навоз, известку.


Был бит. Вскипел и — в ухо Зелимхую
Ахмадову. Но тут Ахмадов-брат
на козлы повалил тебя (меня) в обрат.
Двуручную пилу схватили ножевую
и, словно чурку, прочим на погляд
по шее распилили наживую...

Такое прочитаешь: ну, не слишком?
Не слишком ли? Пилить живого — чтоб?
Ахмадовы к тому же... Где мой гроб?
Обидно и до слез ведь жаль мальчишку.
Дождался мой на вырост гардероб:
сам лягу и захлопну крышку.

2004,

Шампейн, Иллинойс.

 

 

Версия для печати