Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Новый Мир 2005, 3

Гротескный шаг обезьян

ГРОТЕСКНЫЙ ШАГ ОБЕЗЬЯН

Лев Лунц. “Обезьяны идут!” Проза. Драматургия. Публицистика. Переписка.

Составление, подготовка текста, комментарии Е. Лемминга. СПб., “Инапресс”, 2003, 752 стр.

И большим форматом, и цветом, и тиснением (золото по зеленому полю) книга эта приводит на память серию “Литературные памятники”. Это и вправду памятник — литератору, прожившему до нелепого короткую жизнь и до странности — особенно после смерти — влиявшему на советскую литературу. А памятники, как известно, возводятся долго.

Какой-нибудь дотошный читатель, надумавший заглянуть в выходные данные, с удивлением обнаружит, что книга, которая сдана в набор летом 2002 года, была подписана в печать только весной 2003-го. И это во времена компьютерных технологий и книжного рынка-Молоха, ежедневно требующего новые жертвоприношения. Но куда удивительней то, чего выходные данные не отразили: в свет, вопреки указанию на титуле, книга вышла только летом 2004-го (уточнение, важное для библиофилов и библиографов).

Однако чтбо каких-то два года, если вспомнить о судьбе самого сочинителя. Бойкий мальчик из интеллигентной еврейской семьи (отец — провизор, а позднее — аптекарь, торговавший, кроме прочего, и оптикой, мать — музыкантша), одаренный, легко усваивающий науку, — и в каком-то смысле приподнятый эпохой, в каком-то смысле сбитый эпохой с толку.

Аттестат, дающий право на получение золотой медали (фактически позволяющий купить эту медаль за собственные деньги и потом запереть ее в шкатулку с семейными реликвиями), — чего стоил такой аттестат в 1918 году, когда Лунц окончил гимназию, и откуда взять деньги не на медаль — на прожитье, если аптека, которой владел почтенный Натан Яковлевич Лунц, реквизирована, а бывшему владельцу пришлось вновь сделаться рядовым провизором.

Впрочем, чтбо юному Левушке — а был он, родившийся в 1901 году, по нашим понятиям беспредельно юн — до каких бы то ни было знаков отличия. Ведь и в университет на историко-филологический факультет поступил он не ради академических степеней (позднее его оставляли при кафедре), а ради знаний и по глубокой любви к романской культуре. Из-за той же неисчерпаемой жажды знаний посещает он и Вольфилу, и литературную студию при издательстве “Всемирная литература”, где знакомится с будущими “серапионами”.

Два важнейших события в его короткой жизни почти совпали. 1 февраля 1921 года считается днем образования группы “Серапионовы братья”, одним из основателей которой стал Лунц, в самом начале того же года он уходит из семьи и селится в ДИСКе, где обитают и старые, и новые литераторы, где голод пытаются заглушить бурными спорами, где пишут страницу за страницей, забывая про холод и неуют.

Что же касается Лунца, неистовость пророков и познания книжников жили в теле слабом, болезненном, быт оказался ему явно не по плечу. В. Ф. Ходасевич в очерке, посвященном Дому искусств, рассказывает:

“Пройдя через кухню и спустившись этажа на два по чугунной винтовой лестнице, можно было очутиться еще в одном коридоре, где день и ночь горела почерневшая электрическая лампочка. Правая стена коридора была глухая, а в левой имелось четыре двери. За каждой дверью — узкая комната в одно окно, находящееся на уровне тесного, мрачного колодцеобразного двора. В комнатах стоял вечный мрак. Раскаленные буржуйки не в силах были бороться с полуподвальной сыростью, и в теплом, но спертом воздухе висел пар. Все это напоминало те зимние помещения, которые в зоологических садах устраиваются для обезьян. Коридор так и звался └обезьянником”. Первую комнату занимал Лев Лунц — вероятно, она-то отчасти и сгубила его здоровье. Его соседом был Грин, автор авантюрных повестей, мрачный туберкулезный человек, ведший бесконечную и безнадежную тяжбу с заправилами └Диска”, не водивший знакомства почти ни с кем и, говорят, занимавшийся дрессировкою тараканов. Последнюю комнату занимал поэт Всеволод Рождественский, в ту пору — скромный ученик Гумилева, ныне — усердный переводчик всевозможных джамбулов.

Между Грином и Рождественским помещался Владимир Пяст, небольшой поэт, но умный и образованный человек, один из тех романтических неудачников, которых любил Блок. Пяст и был Блоку верным и благородным другом в течение многих лет. Главным несчастием его жизни были припадки душевной болезни, время от времени заставлявшей помещать его в лечебницу. Где-то на Васильевском острове жила его жена с двумя детьми. Весь свой паек и весь скудный заработок отдавал он семье, сам же вел существование вполне нищенское”.

Безрадостная картина: все, помянутые мемуаристом, по-своему обречены — переводы советской поры то же смертное занятие, хоть убивающее не сразу, оно сулит по меньшей мере поэтическую анемию старательному переводчику. Лунц же предпочитал переводить и иных авторов, и по-иному. Так, перевел он для театра “Габима” драму Альфьери, увы, не поставленную, так, собирался — лишь собирался — вместе с Е. Полонской, “серапионовой сестрой”, перевести “Озорные рассказы” Бальзака.

Планы его не исполнились. Наотрез отказывавшийся выехать с семьей за границу (родители Лунца как уроженцы Литвы могли беспрепятственно оставить Советскую Россию, Лунцу для этого необходимо было принять литовское гражданство), он все же вынужден был отправиться на лечение в Германию, откуда не вернулся. Часто повторяемые утверждения, будто Лунц эмигрировал, неосновательны. Чтобы в том убедиться, достаточно прочесть его письма к родным и друзьям. Он с нетерпением ждал возможности возвратиться на родину и умер, не дождавшись. Было ему двадцать три года от роду.

Здесь, собственно, и берет начало сюжет данной рецензии. И начинается он с парадокса. Будь редакторы в двадцатых годах двадцатого века чуть опрометчивее, Лунца поостерегся бы цитировать в своем докладе А. Жданов, трактующий постановление ЦК о журналах “Звезда” и “Ленинград”. Что там слова о свободе от каких-либо партий: “Мы собрались в дни революционного, в дни мощного политического напряжения. └Кто не с нами, тот против нас! — говорили нам справа и слева, — с кем же вы, Серапионовы братья, — с коммунистами или против коммунистов, за революцию или против революции?”

└С кем же мы, Серапионовы братья? Мы с пустынником Серапионом”…”

Ну а если бы огласку получили не эти слова о неприятии утилитаризма и пропаганды в литературе, а написанное тогда же одержимым Лунцем, но вымаранное благоразумным редактором: “Слишком долго и мучительно истязала русскую литературу общественная и политическая критика. Пора сказать, что └Бесы” лучше романов Чернышевского”. Такого рода высказывания не подходят для официальных цитат, они способны взорвать любой текст. Точно так же человек, подобный Лунцу, может разрушить любое сообщество, даже сообщество единомышленников. Максималист Лунц и нарушал спокойствие “серапионов”, а статья “Почему мы Серапионовы братья”, опубликованная вместе с серапионовскими автобиографиями в № 3 журнала “Литературные записки” за 1922 год, — один из вереницы примеров раздражающей “неблагостности” Лунца.

Со статьей этой, опять-таки, нет полной ясности, но в общих чертах можно понять, что к чему. Публикация иронических, скандальных автобиографий могла стать для “серапионов” отличной рекламой, если бы не лунцевская статья. Воспринята она была как общая декларация (кто уж там вчитывался в строчки, что у “серапионов” нет уставов и председателей), понята — как прямой вызов (публика не удосужилась разобраться, куда он направлен). Иначе и быть не могло — статья пришлась к моменту, “серапионы” представляли все большую угрозу для других объединений и группировок. Талант, агрессивность, свободолюбие давали возможность оказаться на первых ролях. К “серапионам”, которых стали постепенно приручать сильные мира сего (и Л. Троцкий, и А. Воронский), взревновали — и кто бы? — лефовцы. Дескать, мы единственные революционеры в искусстве (и далее выпады, воспринимающиеся как косвенный донос).

Здесь не место излагать перипетии борьбы с “серапионами” и “серапионов” с противниками, борьбы поучительной и жесткой. В рецензируемом сборнике представлены и коллективные письма, написанные “серапионами” в ходе полемики (не столько литературной, сколько политической, так как любое высказывание и действие расценивались в политическом контексте), и частная переписка, где многое, о чем воспрещено было говорить публично, заявлено напрямую.

Читателю вообще представляется редкая возможность взглянуть на историю “Серапионовых братьев” (а короткая жизнь Лунца накрепко связана с историей братства) и извне, и изнутри, и в упор, и сквозь перспективу времени, что, кроме переписки и документов эпохи, позволяют сделать фрагменты из мемуаров К. Федина и В. Каверина, повествующих и об умершем друге, и о себе, какими они были в давних двадцатых и какими больше не будут никогда. Немало дают и впервые собранные вместе некрологи и памятования о Лунце, написанные столь разными людьми, как Н. Берберова, С. Нельдихен, Ю. Тынянов, А. М. Горький.

Что ж, перед читателем огромный свод ценных источников, на основании которых можно судить не только о становлении эстетических и литературных канонов, но и о возникновении того менталитета, каковой следовало бы назвать “менталитет советского писателя первого призыва”. Это, должно быть, не менее важно, ведь проблема не исчерпана в известных работах Е. Добренко — из-за того хотя бы, что тип писателя, появившийся во время призыва ударников в литературу, отличается от типа писателя, возникшего после Великой Отечественной войны, и т. д.

Тем не менее не забудем о столь немаловажной вещи, как то, что перед нами все же не свод материалов по истории того или иного вопроса, а собрание произведений одаренного писателя, чье творчество представлено с возможной полнотой. И собрание в своем роде единственное.

Оценивая написанное Лунцем, в очередной раз удивляешься, насколько современники могут обманываться. Драматургия Лунца — а воспринимался он в первую очередь как драматург — очень несовершенна. Желание возродить романтический театр на опустевших и выморочных пространствах Петрограда 1919 — 1920 годов — желание, опять-таки, романтическое. Остры коллизии, положенные в основу пьес; это неизбежный конфликт поэта и властителей и неизбежный конфликт поэта с самим собой, когда, вынужденный обстоятельствами, он сдался и утратил независимость. Иное дело — пьеса, давшая название сборнику. Лунц ориентировался здесь на театр С. Радлова, на эстетику массовых театрализованных постановок, характерных для первых революционных лет. И опыт этот куда успешней.

Несмотря на домашнее воспитание (оранжерейное, сказали бы мы, когда бы все, в том числе и оранжереи, не просвистал насквозь ветер эпохи), несмотря на академичность занятий, Лунц оказался очень восприимчив к современным веяниям. Он слышал новый язык, улавливал неожиданные интонации. Его рассказы и фельетоны, в которых разочаровался вскоре и сам сочинитель, предвосхитили и “гнутое” словцо Зощенко, и “блатной” лексикон раннего Каверина (забавно, что каверинская повесть “Конец хазы” по жаргону беднее короткого лунцевского рассказа “Верная жена”). В дюжине сохранившихся прозаических опытов Лунца заключен своеобразный проспект будущей советской прозы двадцатых — тридцатых годов. И как жаль, что произведения этого автора приходят с опозданием на восемьдесят лет, вместо того чтобы давно быть прочитанными и усвоенными и публикой, и историками литературы.

Книгу Лунца и книгу о Лунце пытались издать вскоре после его внезапной смерти (знавшие его никак не ожидали, что этот вечно больной, скитающийся из больницы в клинику и из госпиталя в санаторий юноша все же умрет, столько в нем было жизнелюбия и в моменты просветов отчаянного веселья). Вопросы издания обсуждались в переписке, но книги так света и не увидели. Вновь вопрос об издании возник в шестидесятых годах, когда была даже создана комиссия по литературному наследию Лунца, подготовившая к печати сборник, после долгих издательских мытарств отклоненный.

Зарубежные публикации — переписка “серапионов”, напечатанная в двух номерах “Нового журнала” за 1966 год Г. Керном, сборники, подготовленные М. Вайнштейном (Иерусалим, 1981) и В. Шриком (Мюнхен, 1983), — сыграли важную роль и в собирании, и в усвоении лунцевского наследия, но на нынешний момент, к сожалению, устарели (так, комментарии не выдерживают сколь-либо серьезной критики). А многие вопросы публикаторами и вовсе не затронуты. Казалось бы, где, как не в Израиле, заниматься изучением “еврейской темы” в творчестве “серапионов”, темы продуктивной и многоплановой, — но она и по сей день ждет своего исследователя. Вышедший в 1994 году в Санкт-Петербурге сборник Лунца был, по сути, переизданием сборника иерусалимского (недавно сборник переиздан опять).

Всего этого явно недостаточно. Минула целая эпоха, открылось великое множество фактов, таившихся в государственных и частных архивах, уточнены годы и обстоятельства жизни и смерти тех или иных лиц, героев и персонажей российской истории. Так что и подготовленный компетентной комиссией сборник, положенный на хранение в ЦГАЛИ, теперь устарел.

Составителю пришлось начинать работу заново и в одиночку. Обстоятельства, перечисленные здесь, отразились, конечно, на изданной наконец-то книге. Отразились уже и в том, что за исходные пришлось брать в том числе и зарубежные публикации, которые, как упоминалось выше, не всегда выполнены на должном уровне.

Начинать приходилось с таких азов, которые могут показаться смехотворными мелочами. Скажем, название сборника. “Обезьяны идут!”, заглавие лунцевской пьесы 1920 года, — это предостережение, крик, раздающийся в самый неподходящий момент, который означает, что надо быть начеку, готовиться отразить нападение, ведь на город наступает не какой-то абстрактный враг, а дикие обезьяны, забавные в своих ужимках, но беспредельно жестокие к покоренным. В названии санкт-петербургской книги 1994 года слова эти утеряли кавычки и восклицательный знак, что, несомненно, ошибка. И сколько еще ошибок и неточностей исправлено…

Очень многое вообще сделано впервые. И указатель всех известных на данный момент художественных и литературно-критических произведений Лунца, и краткая хроника его жизни и творчества, которая может и должна впредь дополняться. А чего стоят одиннадцатистраничный список использованной литературы или двенадцатистраничный аннотированный именной указатель в два столбца очень мелким шрифтом. И в традиции издания литературных памятников — отдельный блок комментариев, занявший более 10 авторских листов; кроме того, прокомментированы все документы, представленные в приложениях, даны пространные комментарии к каждому письму. А комментарии к памфлету “Хождения по мукам” нельзя назвать иначе как образцовыми.

Е. Леммингом выбран единственно верный подход: творчество Лунца представлено с предельной полнотой (и пьесы, и киносценарии, и рассказы, и статьи), представлено в биографическом контексте (особый раздел отведен заявлениям Лунца, запискам и т. п., которые проясняют и его судьбу, и судьбу его произведений, в частности пьес) и в контексте эпохи (письма, коллективные выступления, некрологи). Предисловие Валерия Шубинского, где Лунц и включен в ряд знаменитых литераторов, трагически рано окончивших свои дни, — каковы Т. Чаттертон, Р. Радиге, В. Г. Ваккенродер — и решительно исключен из этого ряда, ибо в него не вписывается, дает вероятную модель его литературной судьбы. Послесловие Е. Лемминга предлагает иное прочтение той же судьбы, кроме того, автор отмечает, что за пределами тома остались материалы и наблюдения, не введенные пока в научный оборот. Ну а название книги вновь звучит как предостережение в эпоху, когда многие научные и культурные навыки утрачены.

Разумеется, сочинения Лунца будут еще переиздавать. Это внушительное собрание — первое в ряду научных изданий, и тираж 600 экземпляров совсем не велик при том интересе, какой проявляют читатели и слависты к литературе советского периода. Однако приоритеты определены.

Марина Краснова.

 

*

Версия для печати