Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Новый Мир 2005, 2

Типичный Петров

Любовное чтиво. Окончание

Окончание. Начало см. “Новый мир”, № 1 с. г.

 

20. И ТЫ ЗВОНИШЬ…

У нас же с тобой прямо-таки телепатический контакт. Вчера я о тебе подумал, дернулся, а сегодня ты откликаешься.

— Ну как?

— Очень плохо.

— Что, у него? Опять?

— Ты о муже, что ли? Он уже работает вовсю. А по ночам со мной спит, и я его добросовестно ублажаю — для нормализации кровообращения. Плохо мне, потому что меня бросил любимый человек.

Что? Уже успела завести нового любовника и оказаться брошенной? А, понял: это обо мне, и опять в третьем лице и в прошедшем времени…

— Но мы же вместе пришли к этому решению…

— Ты, может быть, и пришел, а меня жизнь подняла до небес, напоила счастьем — и бросила вниз. Я вся разбитая, сломанная… Зачем ты таким добрым притворился? Я ведь поверила. Соединилась с тобой, ни о чем не думая…

Всхлип один, другой. Рыдания, а потом — обрыв связи. Не технический обрыв. И номер твой в ответ не наберешь…

Да, все, что было в душе собрано, накоплено, — все вмиг обнулилось. Это я уже с самим собой толкую — тем более что тебе не до меня, есть поважнее проблемы, чем нянчиться с избалованным мужчинкой, который когда-то тебя соблазнил, а потом, по сути, обманул и бросил. Забудь меня, пожалуйста. Не стою я внимания.

Вспомнилось: гуляем как-то с Бетой вниз по Фонтанке. Далеко ушли, потом на Измайловский свернули. И там, между базаром и собором, вдруг видим мальчика двух-трех лет, отбившегося от своего сопровождения. Без присмотра он залез в грязную лужу и полностью изгваздал свой голубой и весьма недешевый комбинезончик. Растопырил испачканные ладошки и, глядя в пространство, громогласно вопрошает: “Зачем я это сделал?”

Мы оба и рассмеялись, и умилились. Прежде всего потому, что в подсознании нашем живет мечта о таком вот внучонке. А потом, когда примчалась красивая юная мамаша и увела мальца домой отмывать, Бета прокомментировала: вот он, русский человек, в чистом виде, хотя и конкретно в грязном. Переступает заветную границу, зная, что нельзя, что хуже будет, а лезет все равно. После чего с той же искренностью и непосредственностью кается и понять не может, как и почему в лужу залез.

И вот теперь этот мальчик — я. Ну зачем тогда в этот Псков поехал? В Новгороде в безумие впадал… А зачем в Купчино потащился? Что я, донжуан, что ли? Да ни фига! Гордости ни малейшей не испытываю. Сексуальным маньяком, коллекционером новых ощущений тоже не являюсь. Пробовал себя потешить, вспоминая с физической точностью свои подвиги последнего полугодия, — так пришлось выключить память, потому что душа заныла-заболела со страшной силой. Тела могут с одним кайфом соединяться, но души — всегда еще и с болью.

Песня идиотская вдруг в голове заиграла: “Но вы вдвоем, вы не со мною”. Правильно я раньше жил — вдвоем и больше ни с кем. Редкая была удача. А теперь я не вдвоем, теперь я — один…

Что же до Беты, то у нее и я есть, и целый мир, с которым она может открыто и честно беседовать. И удивлять меня каждый день. Как она осталась такой девочкой непосредственной? Когда вижу ее обнаженной, не верится, что этого тела касался хотя бы один мужчина. В том числе и я: в такие мгновения сомневаюсь в том, что существую…

И в то же время мысли у нее такие взрослые и смелые, какие в мою голову даже по ошибке не заходят. Вот говорим мы на темы морали и нравственности, сравнивая нынешнюю молодежь с нашим поколением. Юные теперь очень рано начинают сексом заниматься: взять хоть Сашку нашего, который уже столько герл-френдов успел сменить. Но мы оба думаем, что молодая поросль, по хорошей буржуазной традиции, перебесится и в итоге придет к любви, к семейному идеалу. А наши ровесники были в свое время искусственно связаны, стеснены — и жилищными условиями, и советской моралью. Теперь дорвались до сладкой жизни и добирают недополученное.

— А вообще, — Беатриса резюмирует, — в этих вопросах нет и не может быть равенства. Все очень индивидуально. Один пять любовниц заведет и чистым душой останется, а другой только посмотрит с вожделением на чужую женщину — и тут же опустится до скотского состояния.

К какой же разновидности она меня относит? Не стал уточнять…

 

21. СЕРЕДИНА ДЕКАБРЯ…

Время покупать новогодние подарки. Только подумал об этом — вырастает передо мной парфюмерный бутичок. Ты заметила, что раньше мы везде магазины искали, а теперь они сами за тобой прямо-таки бегают, услужливо возникая перед глазами в нужный момент? Тогда большой длинный спрос рос отовсюду, а нынче сплошное предложение открывает нежные объятья.

Бета говорила мне, что забыла, возвращаясь из загранки, купить в “дьюти-фри шопе” тушь для ресниц (слишком коньяками увлеклась девочка!). Ничего, зато у меня теперь есть возможность отличиться. Рассматриваю разноцветные и разнофирменные трубочки. Есть круглые, есть граненые… Приближается ко мне длинноногая в форменном бордовом костюмчике и с бэджиком “Оксана” над левой грудью. Есть с кем поговорить на актуальную тему.

— Оксана, скажите, пожалуйста, какая из них самая лучшая? Такая, чтобы в принципе любой женщине подходила?

— Ну, это кому что нравится.

— А ваши изумительные ресницы во что одеты?

— “Ив Сен-Лоран”, — кокетливо плечиками поводит.

Так, значит, берем одну для Беты, еще одну — для Сашкиной подружки Насти (надеюсь, заглянут они к нам на праздники). Значит, всего…

— Мне тогда четыре “Ив Сен-Лорана”, пожалуйста.

— Какой покупатель интересный!

А чего, собственно, удивительного? Жизнь у меня такая — большая жизнь. Выхожу с гордым видом и с красивым пакетом, в который мне Оксана, помимо приобретенных “Сен-Лоранов”, еще и бесплатных пробных флакончиков с духами накидала.

Сегодня, между прочим, встречаюсь с одним пареньком из Новгорода. Я же тогда наладил связи, в том числе и деловые. Паренек тебя знает, работает по соседству с твоим офисом. Захожу в переговорный пункт у арки Главного штаба.

— Можно вам через новгородского товарища передать малюсенький, совсем символический новогодний подарок?

— А разве бывшим любовницам дарят подарки?

— Ты никакая не бывшая. Настоящая любовница не бывает бывшей, как не называют бывшим ни одного президента США. Он пожизненно именуется президентом Соединенных Штатов Америки, а один, Джонсон кажется, уйдя в отставку, этот титул даже на воротах своей загородной виллы начертал.

— Сравнение лестное. Только уж, извини, я на двери своей квартиры не напишу “любовница некоего Петрова”… Погоди-ка... Ведь реальное место американского президента занимает следующий. Значит, и у тебя следующая появилась?

— Это не совсем телефонный разговор. Можно потом расскажу?

— Не можно, а обязательно. Я из тебя все выну. Врать будешь жене, а мне доложишь всю правду. Можешь в письменном виде.

Господи, опять слышу твой смех. Что, ты успокоилась? Что, я действительно могу тебе и про Виту рассказать? Наверное, у тебя есть кто-то. Или мужа снова полюбила. Ладно, я ведь сам хочу, чтобы тебе было хорошо.

Теперь позвоним купчинской купчихе (так я Виту про себя называю за кустодиевские формы ее тела). Но тут происходит нечто. Только произношу свое скромное имя, как на меня обрушивается трехэтажный каскад из выражений, которые даже не каждому мужику впору выговорить. А потом короткие гудки. Не туда попал? Нет, голос был тот самый, и говор “ма-асковский”. Но какие основания, черт возьми, были у нее меня так далеко посылать?

В смятении отправляюсь в свой офис, но по дороге решаюсь еще раз набрать злополучный номер и в ответ на ее уже спокойное “алло” осторожно начинаю:

— Извините, я тут звонил и спрашивал Виту…

— Ой, это ты? Ты, который тогда в испанском ресторане?

— Да, в испанском, но, может быть, не один я…

— Да нет, теперь уж я твой голос точно узнала. А потом, после — ты такой нежный был и трепетный, я запомнила. Как здорово, что ты перезвонил! А я тебя спутала с другим Юрой, это такой гад… Положила трубку — и вдруг сообразила, что это мог быть ты. Сижу и ругаю себя последними словами…

— Ну, последние слова ты на меня вылила. Неужели бывают еще круче?

— Ой, да ты еще и остроумный! Я должна срочно возместить тебе моральный ущерб. Давай назначим время и место.

Нет, совсем она не купчиха. Дарит себя щедро и безоглядно. А как моему подарку скромному обрадовалась! Вообще девушка, я сказал бы, очень реактивная. В том смысле, что реагировать умеет классно. Лишних вопросов не задает, но уж если спрашивает, то ответ выслушивает с полной эмоциональной отдачей, прямо впитывает каждое слово.

О себе рассказывает довольно откровенно, не оставляя поводов для недоумения, но и не грузит собеседника чрезмерным объемом информации. Степ бай степ: надо что-нибудь и на следующие разы оставить.

С мужем давно в разводе. Воспитывает одна десятилетнюю дочь: “Она у меня такая серьезная и как бы мужское начало в нашей семье представляет”. Сейчас Вита оставила дочь на попечение своей матери и приехала в Питер по приглашению некоего “покровителя”.

— Он примерно твоего возраста. Женатый, но намеревается развестись. Сначала поселил меня в “Прибалтийской”…

— Зачем в таком дорогом месте?

— А для выгибона. Чтобы другим говорить: у меня тут в “Прибалтийской”…

— Я там был только однажды на фуршете…

— Жаль, что мы не встретились. Я тоже на фуршете одном там отличилась, когда еще только приехала, в самом начале. Напилась, забралась на стол в сторублевых туфлях и обматерила всю эту публику.

— Не сомневаюсь в твоих способностях, но как публика-то отреагировала?

— Да разве этих скотов проймешь чем-нибудь?.. Ну вот, а потом он мне эту халупу в Купчине снял. Даже не понимаю, почему не в центре. Ему-то, конечно, все равно, куда на “мерседесе” подъезжать.

О ее профессии я тогда, кажется, спросить не успел. Позже всплыло в разговорах, что она в Москве врачом работала, в простой народной больнице.

— Знаешь, сколько врачи там получают?

— Знаю, но хотел бы полюбоваться тобой в белом халате.

— Ха-ха! Давай я для тебя простыней обмотаюсь и изображу доктора.

— Да нет, без всего — это еще лучше.

А тогда мы поздравили друг друга с наступающим, и дежурные пожелания вдруг прозвучали живо и осмысленно.

— Для меня новое счастье — это ты.

— А для меня — ты.

Где чья реплика — не важно. Хорошо, когда приключается такая симметрия.

Итак, встретимся в новом году.

 

22. ОДНАКО…

На Новый год Вита уехала в Москву. И собиралась там пробыть все дочкины школьные каникулы. А я в это время о ней мечтал. Нет, совсем не в плотском смысле. Мечтал о ней отдельно от себя.

Начало января выдалось холодное. Для меня, сибиряка, морозец — это всегда воспоминание о детстве. Как только выйду из подъезда — сразу уношусь на сорок лет назад и на четыре тысячи километров в восточном направлении. Гуляю в валенках по хрустящему снежку, потом лечу с горки, гордо удерживаясь на ногах и только на финише валясь в общую кучу малу. Исследую содержимое бумажного пакета с нарисованным на нем Дедом Морозом. Мандаринки, грецкие орехи, какое-то печенье неинтересное, а вот и шоколадные конфеты в бумажках — столько разных названий: “Ласточка”, “Буревестник”, “Южная ночь”. Начинаю с примитивных “Школьных” или с цилиндрических соевых батончиков. Самые элитные поедаются в последнюю очередь: “Красная Шапочка”, “А ну-ка, отними!”, “Мишка косолапый”, “Мишка на Севере”.

Вот куда занесло меня воображение. А из сибирской в питерскую реальность оно возвращается через Москву. Там теперь минус тринадцать — пятнадцать. Вита собирается везти дочку на елку в Кремль. Ходит по дому серьезная, сосредоточенная, без малейшей игривости на лице. Натягивает на свои длинные ноги теплые колготки и Дашку одевает в шерстяные рейтузы, та капризничает. Конечно, бабушка тут ее избаловала, и теперь приходится девочку ставить на место, чтобы совсем на голову не села. Мать Вита преданная и даже самоотверженная, но в бытовом отношении отнюдь не царевна-лягушка. Готовить, например, не любит и не умеет, в чем уже успела мне признаться. Но ребенка-то надо в эти дни покормить, чтобы совсем не потерять материнские права.

Вечер. Дашка еще колдует в своей комнате над новой компьютерной игрой: каникулы же — пусть отведет душу. А мамочка ее уже выключила свет и вытянулась во весь рост на двуспальной кровати. На ней только шерстяные носки (замерзшие за день ступни так и не отогрелись) — и больше ничего. Женщина расслабилась, закрыла глаза, положила длинные ладони на тяжелые груди. В темноте не видна улыбка, слегка коснувшаяся ее губ. Может быть, засыпая, Вита на минутку вспомнила обо мне.

Такие были у меня спокойные и чистые мечты. Появился в моей жизни большой, красивый и приятный на вкус человек — разве это преступление?

Я даже не торопился звонить: наверное, она остается дома и на старый Новый год: охочие до застолий москвичи его всегда отмечают. Но пятнадцатого января праздничная полоса закончилась — пора напомнить о себе.

Два дня длинных гудков вызвали некоторое беспокойство. Задержалась дома? Ну почему я московский номер у нее не спросил? А ей, может быть, не до меня: мало ли что случается порой!

Дальше — то же самое… Чудовищное ощущение — набирать и набирать номер, зная заранее, что никто не ответит. Уже и ездил я на Белградскую улицу, чуть свет туда заявился. Понажимал на кодовые кнопки — без толку. Потом пожилая обитательница этого подъезда выводила на прогулку рыжую собачонку, и я, фальшиво-бодрым голосом прокричав: “Доброе утро!” — прошмыгнул в еще не захлопнувшуюся железную дверь. Сам, между прочим, терпеть не могу, когда в мой подъезд проникают таким воровским манером. А, думаю, ладно, пусть на меня милицию натравят: может, менты помогут разузнать, где же гуляют эти длинные ноги с отчаянной головой.

Поднялся на восьмой этаж. Давлю с отчаянной силой на кнопку, слышу, как звонок там, внутри, соловьем разливается: что за мещанство — имитация птичьего пения! В ответ — тишина, и интуиция подсказывает, что уже давно квартира необитаема. Нет, это мазохизм какой-то! Теперь-то я задним числом понимаю: Витой я ставил заплатку на то место, что стало болеть, когда я тебя от себя оторвал. А теперь и новая ткань закровоточила. Мне уже ничего не надо: только бы убедиться, что куртизанка эта цела, жива… Юридически она в нашем городе нигде не зарегистрирована. Исчезла — и поминай, как звали… Как звали ее Виточкой и целовали в исступлении…

Конечно, наведался не раз в тот ресторанчик “Лас Торрес” на Невском. Никакой Виты там не нашел, зато встретил Виталия — шапочного знакомого моего по вагону-ресторану и несостоявшейся деловой затее. С ним паренек еще помоложе. То-се, говорят, у нас сегодня банная ассамблея, приглашаем! Хорошая компания, девушки очень достойные. А, думаю, в конце концов, я не министр, не генеральный прокурор, если и снимут мою голую задницу скрытой камерой, то по центральному телевидению не покажут, да и по городской программе тоже. К тому же такая шальная мысль посещает: а что, если Вита там окажется? Могу я ее представить голую в обществе голых мужиков? Могу. С печально-высокомерным таким выражением восседает на банной скамье между двумя пузато-волосатыми господами. Большая грудь на всеобщее обозрение, а большая грусть — глубоко внутри.

За углом, на Марата, у Виталия припаркована скромная бежевая “шкода”. Садимся — и так хорошо катится усталая душа моя по вечерним проспектам. Загородный, Московский, Ленинский… Забрались аж куда-то на улицу Доблести. Никогда там раньше не бывал. На Стойкости бывал, а на Доблести не бывал. Потом еще дальше в проулки заехали. Темнеет. Что-то типа спортивной базы. А там — гибрид сауны с русской баней, и Виталиев приятель — умывальников начальник и мочалок командир.

Переодетый в набедренное полотенце, вхожу в своего рода гостиную. Пьянства особенного нет, только большие пузыри с пивом на столе да сухарики из пакетиков. Не пить собираются, не жрать, а вести беседы. И довольно занятные, надо сказать. С нашим приездом как бы уже составился необходимый кворум, и слово берет председатель банного сообщества — многогранная личность лет шестидесяти с хвостиком. Политик, ученый, представитель среднего бизнеса, театрал, меломан, бард, жизнелюб — и все в одном лице. Замечаю, что девушки и молодые люди называют его не по имени, а Алексеем Сергеевичем. Наверное, и фамилия у него небезызвестная.

Произносит он довольно остроумный спич во славу присутствующих девушек, украшая его надлежащей цитатой: “Быть женщиной — великий шаг, сводить с ума — геройство”. Догадываюсь, что это Пастернак, и тут же вспоминаю, как ты, рассказывая мне свою историю с художником, иронически про “великий шаг” вставила. Тогда я, честно говоря, не понял юмора. Писатель Гера так заводится, что начинает декламировать целое стихотворение “Август” — хорошее, хотя и не совсем по сезону, после чего неожиданно отключается. Но, к счастью, вырубается не по тексту стихотворения (где все-таки о смерти речь идет), а просто засыпает на скамье.

Нравится мне здесь. Ощущение такое, что пришел я в Эрмитаж да и шагнул внутрь большой картины Рубенса или какого-нибудь там Пуссена с обилием обнаженных женских и мужских тел. Излучение со всех сторон. И не сексуальное вовсе. Просто все, кроме меня, раскрепощены, и каждый говорит что хочет. Кто декламирует стихи, кто сплетничает про отсутствующих членов команды, кто блещет умеренно похабным анекдотом. Группового секса явно не предвидится. Не похоже и на то, что девушек потом развезут по разным хазам, чтобы утром премировать их купюрой, оставленной на прикроватной тумбочке. Вот одна шустренькая, парикмахерша по профессии, рассказывает, как в своем авто на кого-то наехала, а Алексей Сергеевич обещает употребить свои высокие гаишные связи и все уладить. Приятельские тут отношения, товарищеские. А почему, собственно, товарищество должно быть только мужским? Снова вспоминаю однополые банные компании своей молодости: вот скука-то была! А здесь — нечто совсем новое.

Мужской состав укомплектован вполне демократично, все слои общества представлены: ветераны, молодняк и лица среднего возраста (куда и я могу войти). Девушки заряжаются природной энергией от ровесников, а от стариков поднабираются мудрости и культурки. Могут здесь они и друга подцепить на время, и мужа на… более длительное время — слово “навсегда” в наши дни неактуально. В общем, вот где сегодняшняя Наташа Ростова находит своего Андрея Болконского.

На мой субъективный вкус, правда, не хватает в этом банном парламенте хотя бы одной зрелой женщины, сорокалетней или под сорок. Это увеличило бы степень представительности. Но… Вспоминаю тут же, как Виталий еще при начале вагон-ресторанного знакомства серьезно, раздумчиво признался: “Мужчины моего возраста сейчас интересуются девушками не старше двадцати пяти”. А ему самому — максимум тридцать. Нет, с сорокалетками, по-видимому, могут работать немногие и только в индивидуальном порядке…

Девушка Маша увлеченно повествует:

— У нас тогда денег не хватало, чтобы в стриптиз-бар сходить. Так мы зашли на почту, пенсию Сережкину получили и как раз ее в том баре потратили.

Хорошо сохранившийся могучий красавец Сережка самодовольно сияет. Вот с кого надо брать пример оптимизма! Ну что наши пенсионеры так ноют вечно, ведь месячной пенсии вполне достаточно для однократного посещения стриптиз-бара, да еще в обществе такой высокой и стройной подружки! Я, правда, не совсем понимаю, зачем этой счастливой парочке какой-то стриптиз понадобился. Эта Маша — сама по себе увлекательное шоу, да еще и личико у нее такое умное и живое, какое едва ли бывает у засмотренных профессионалок.

Алексей Сергеевич стучит карандашом по стакану с остатками пива. Пришло время для культурной программы — оперы “Ромео и Джульетта”. Трагедия переделана в комедию, с приколами и стёбом, а каждая ария сочинена на мотив какой-нибудь бардовской песни: Окуджавы, Городницкого, Кукина. Мужские партии автор-режиссер в основном сам озвучивает приятным баритоном (Виталию, правда, достается пара эпизодических ролей), а когда наступает время женского соло, он вручает очередной девушке листок-текст с указанием, на какой мотив петь. Никого не обделяет вниманием, все успевают побыть Джульеттой. Атмосфера, я бы сказал, вполне одухотворенная.

Небольшой бассейн сначала был холоден, и в него кидались, выйдя из парилки. Но вот наступает торжественный момент, переход к программе развлекательной. Хозяин дома нагревает в бассейне воду и одновременно выключает свет. Играет негромкая музыка, и как бы объявляется общий танец. Все погружаются в теплую влагу и начинают с хохотом играть, толкаться, опознавать друг друга на ощупь. Прятки для взрослых. “Ой, кто это?” — “Это не нога, а совсем другое!” — “Кто-нибудь один пускай меня отпустит, а то разорвете!”

Мне, пожалуй, еще рано принимать участие в этом спектакле. В следующий раз, может быть. Направляюсь в задумчивости в предбанник — и по глазам меня бьет внезапная женская нагота. Ничего особенного: еще одна девушка прибыла на банный бал и только что переоделась, так сказать, в костюм Евы. А я неожиданно Адамом оказался.

Неожиданность и непредсказуемость — вот что главное в том впечатлении, которое на нас производит обнаженная женственность. Вспомним детство: самое интересное кино — это раздетая тетенька, нечаянно увиденная в окне. Ведь к условности — пляжной ли, банной — мы довольно скоро приспосабливаемся и через несколько секунд уже не поедаем глазами откровенную наготу. Сейчас там, за порогом предбанника, резвится коллективное распаренно-розоватое тело. Чрезмерная чистота, отмытость — это, если на то пошло, состояние искусственное, не природное. А здесь, в девушке этой, взгляду предстает естественная бледность с оттенком желтизны, потная усталость, накопившаяся за день, на талии — следы от резинки только что снятых трусов. Женственность вместе с жизнью, а не отдельно.

Да, тело Вики я увидел раньше, чем лицо. И так меня тогда шарахнуло, что не меньше года пришлось в себя приходить. Я вообще-то не сторонник нормативов и стандартов: и дылды непомерные мне часто нравились, и толстушки грудастые, как большинству мужиков, и мини-создания. А Вика — она оказалась, одним словом говоря, очень ладненькой. Думаю, если привести ее в Лувр, раздеть и рядом с безрукой богиней поставить, какое-то сходство обнаружится.

А лицо — лицо, я бы сказал, миловидное, кроткое, к себе располагающее. Что меня тоже с толку сбило. Мелкие лица и остренький подбородок — это же мне категорически противопоказано. Почему, спрашиваешь? Не знаю. Но знаю, что мои женщины — это женщины открытые. Бета, ты, Вита. А закрытая, с мелкими чертами лица и остреньким подбородком может поделиться со мной только телом, но не душой. Раньше я этого не понимал, совершенно не сек фишку. В детстве, помню, меня поразила прописанная в каком-то календаре восточная мудрость: “Кто знал много женщин, знает женщин. Кто знал одну женщину — знает любовь”. Восточные афоризмы, в отличие от западных, всегда верны. Живя с Бетой, в Бете, я женщин не знал абсолютно, но любовь знал… И эта, первая, жизнь при мне, никуда не делась. А с тех пор, как ты меня совратила — уж не прибедняйся, окрутила тогда дурачка в два счета, — с тех пор я немножко начал и женщин как класс понимать…

Ее же внезапная встреча со мной нисколько не смутила. Прикрылась полотенцем и первая говорит: “Добрый вечер!” Вместе с ней прохожу в парилку, по дороге знакомимся. Она работает в каком-то новом, мне пока неизвестном театре пластической драмы — ну, типа пантомимы. Прямо после спектакля сюда приехала. В детстве акробатикой занималась, вот и пригодилось это теперь. Хотя театр, судя по всему, небогатый. И еще довольно быстро докладывает: “Мне тридцать пять лет”.

Тридцать пять! Так обнажиться перед незнакомым человеком! Ничего подобного не бывает, наверное, ни в каком стриптизе. Я, конечно, об этом виде искусства сужу по американским фильмам, но попробуйте представить себе, что кто-то сует голой танцорке купюру со словами: “Мисс, скажите, сколько вам лет?” Денег не возьмет и ответа не даст. Не так ли?

А тут, кажется, милая мисс какое-то особенное доверие ко мне испытывает. Да и вообще нравится мне, что она такая взрослая, даже постарше Виты. Из парилки Вика в бассейн ко всем не идет, а, положив полотенце на скамейку, становится под холодный душ, целомудренно повернувшись ко мне спиной. Я забираюсь в соседнюю душевую кабинку: есть что охладить…

Мы садимся рядом на скамью, по соседству с нами — спящий голый писатель, как бы в роли такого античного Пана. Вика ненапряженно молчит, слегка улыбается, но руки уже сцепила, прикрыв ими грудь. Мне хочется ее обнять, но не здесь и не так, а по-честному, одетую.

Возвращается основной состав. На появление Вики никто особенно не реагирует, только Маша подсаживается к ней и быстро-быстро рассказывает о прослушанной сегодня версии Шекспировой трагедии. Но — уже наступает время театрального разъезда. Негромкие разговоры: кто куда и с кем. Виталий усаживает в “шкоду” самую разбитную из участниц (ей уж точно не больше двадцати пяти — верен парень своему слову), а Вике и мне предлагает доехать вместе с ними до ближайшего метро.

— Мне “Ленинский проспект” подойдет, я ведь до “Пушкинской”, — объясняю не то Виталию, не то Вике.

— И мне “Ленинский” подойдет, — присоединяется Вика, не уточняя, однако, своего дальнейшего маршрута.

Бета завтра утром возвращается из Москвы. Не хотелось бы встречать ее после… Да и по отношению к новой девушке не очень честно — использовать ее в качестве аперитива перед радостным воссоединением с любимой…

Пока я болезненно раздваиваюсь, поезд пролетает два перегона, и Вика спокойно оповещает:

— Мне на “Нарвской” выходить.

— Я вас провожу.

— Я не домой, я к тете иду ночевать. И еще я ей укол должна сделать.

Чувствую даже некоторое облегчение. Тетю — пускай колет, а я уже начал побаиваться новых уколов в душу.

Это даже приятно — бескорыстно провожать молодую симпатичную даму до парадного на проспекте Стачек, пусть и рискуя не успеть на последний поезд метро. Как прощаются в таких случаях? Целовать руку — не в моем стиле, не умею. А потянуться губами к лицу не получается, это слишком серьезно, это не голышом рядом в бане сидеть. Вика улавливает мою внезапную скованность и протягивает узкую ладошку:

— Большое спасибо, что проводили. Если захотите — позвоните, буду рада.

И прощается со мной глазами. Во взгляде оба варианта: и навсегда, и до следующей встречи.

…Все это, конечно, красиво и трогательно, но уже с этого момента Вика меня начинает обманывать. Попрощаться попрощалась, а стоило мне домой прийти и лечь в постель, как она заявляется ко мне сновидением — в том самом неприличном виде, в каком я, на беду свою, углядел ее в предбаннике. Не могу сказать, что просыпаюсь в спокойном состоянии. Сначала был раздвоен, потом рас-троен, теперь уже речь о расчетверении идет!

Да-да, и о тебе всегда помню, можешь не сомневаться. Причем без каких-либо конкретных видов на будущее. Просто хочу, чтобы тебе было хорошо. Вот уладится все в твоей жизни — и я тебя с чистой совестью забуду. Сложный цвет глаз забуду, бутончик твоих губ, их прохладный вкус с ветерком на Ильмень-озере, бедра твои уютно-шелковые, широкие и гостеприимные забуду, искривленные мизинцы на ступнях, забуду подземный монастырь со свечками, учащенное твое дыхание и бесконтрольно вырывающиеся слова… И где у тебя синева неожиданная — тоже забуду…

 

23. ДВЕ НОВОСТИ…

И обе хорошие. И обе связаны с одним небольшим, но великим городом. Первая — твой звонок с позитивной информацией о семействе. Я уверен, что именно благодаря тебе и муж твой поправился, и дочка психологического равновесия достигла. Я же говорил, что у тебя феноменальная душевная энергетика. А ты, помню, еще так иронически: “Энергетика… Энерджайзер… Дюраселл…” Вроде девушка ты гуманитарная, а так плоско-материалистически понимаешь понятие “энергия”. Душевный потенциал эмпирически не исчисляется, но это — реальность. И дочь, и муж получили от тебя необходимую дозу излучения в нужный момент. А у меня ты была для кайфа, для блажи, для опьянения. Поэтому наши с тобой отношения там, наверху, и не утвердили — знали, что ты скоро понадобишься по месту жительства, брака и материнства. Сурово, но справедливо.

Повеселев, отправляюсь в свое бюро пешком. В ровном настроении я пользуюсь какими-нибудь транспортами, а пешком хожу либо в очень плохом, либо в очень хорошем расположении духа. Фирма наша уже дважды перелетала с места на место, а теперь угнездилась в Басковом переулке, между улицами Маяковского и Восстания. Скромненько так, простенько с виду. Вход со двора. Поднимаешься по замызганной лестнице на третий этаж, нажимаешь на кнопку и оказываешься в пространстве светлом, уютном и ароматном — сложный букет из запахов доброкачественного кофе, дорогих сигар и чистеньких деловых девушек.

Куда-то это все поразбежались? Сажусь рядом со столиком отсутствующей секретарши, и рассеянный взгляд мой падает на листок с довольно потешным текстом: “В целях повышения конкурентоспособности фирмы устанавливаются следующие правила для персонала…” И далее — подробнейшая инструкция по форме одежды. Никаких там маечек голопузых — “белая блуза и темные брюки (не джинсы)”. Можно в юбке, но тогда обязательны колготки в любое время года. Джинсы и мужикам запрещаются — слава богу, что я тут не “персонал”, а приходящий эксперт. Ничего шерстяного сверху надевать нельзя — ну это уж просто садизм, при нашем-то климате и не зависящем от погоды сезонном отключении батарей. Обувь должна быть начищенной — тут я готов согласиться, тем более что администрация обязуется обеспечить всех на рабочем месте щетками и кремом. Дочитываю до слов: “Нижнее белье должно быть…” — и тут, как назло, страница кончается. А второй нету. Какое же продолжение там следует?

Тут как раз секретарша возвращается. Европейского типа, молодая — но не слишком! — дама, живое воплощение спокойствия и уверенности. Извещает, что шеф будет с минуты на минуту, что он очень просил меня подождать: есть серьезный разговор. В этот момент у меня вырывается почти непроизвольно:

— А вы не покажете, каким все-таки должно быть нижнее белье? А то я просто заинтригован…

Она смотрит невозмутимыми зеленовато-продолговатыми глазами Орнеллы Мути — и вдруг медленно и плавно начинает расстегивать пуговицы своей белой, согласно должностному стандарту, блузы. Первую, вторую, третью. Белый бюстгальтер с розочкой между двумя чашами замечательно контрастирует с посмуглевшим где-то в Египте свежим и в то же время взрослым телом. Не всем женщинам и не всегда загар идет, но в данном случае то, что надо.

— Большое спасибо, — говорю. И начинаю осторожно объяснять, что вообще-то имел в виду письменный нормативный документ. Ну что, смутится или засмеется?

Ни то, ни другое. Находит и вручает мне вторую страницу приказа, после чего начинает в том же сдержанно-достойном ритме застегивать свои тайны.

Читаю, что нижнее белье “должно быть соответствующим и не отвлекать сотрудников-мужчин от работы”. Что за пошлость! Разочаровала меня бюрократическая мысль — в отличие от только что увиденной живой картинки. А тут уже и шеф своей стремительной походкой приближается. В строгом синем костюме, белой рубашке и бордовом галстуке: личный пример безупречности показывает.

У меня с ним сложились странноватые отношения. Он на несколько лет моложе и потому немного меня стесняется. Хоть и выпивали с ним пару раз, но так и остались на “вы”. Что вполне понятно. Проще ему будет когда-то сказать, ко мне обращаясь: “К сожалению, фирма в ваших услугах больше не нуждается”. “Твоих” прозвучало бы грубо.

Прежде чем приступить к разговору, шеф долго и внимательно на меня глядит, бессловесно. Я тоже молчу и смотрю в лицо, знакомое детально: близко посаженные небольшие глаза, тонкая носовая кость, на губах всегда двусмысленная такая усмешечка. Произнеся глуховатым голосом коротенькую фразу, шеф вынимает из стола и торжественным жестом шлет мне красивый конверт. Открываю, а там ни много ни мало тридцать зеленых купюр. Точнее, светло-зеленых, европейских. Большего, чем доллары, формата, а на сегодняшний день и большей покупательной силы — соответственно текущему курсу.

Три тысячи безусловных единиц! Таковы лавры за новгородскую разработку. Было за чем сюда приходить! И сумма симпатичная! Не слишком толстая, но и не слишком худая. Больших проблем — квартирно-ремонтно-дачно-автомобильных — ею не решить, конечно, зато сколько удовольствий можно купить! И моральный тонус приподнялся. В богачи мы не метим, но и в ряды нищих тоже пока не попали. Никак не скажешь ведь: в кармане этого нищего были жалкие три тысячи евро. Или: бесперспективный маргинал пришел в офис и получил сто тысяч рублей (а тут даже побольше ста тысяч будет). Абсурд!

Надо будет матери к Восьмому марта субсидию выделить. Или лучше купить ей новый телевизор с видиком и привезти на дом. Чтобы “Сагу о Форсайтах” смотрела и пересматривала она в правильном цвете.

А какие еще идеи? Денежки, когда я их в карман отправляю, уже начинают понемногу жечь руки, того гляди, прожгут конверт, пиджак, пальто и самого меня превратят в пылающий факел. Срочно требуется кутеж. Нужна какая-то роскошь. Где ее взять в нашем строгом, стройном городе?

Но — нашел… Нашел я город еще строже, хотя и отнюдь не стройнее. Называется Лондон. В Лондоне — гостиница “Уайт лиф”, в гостинице — скромный номерок, в номерке — двуспальное ложе, на ложе — нагая Беатриса со стаканом эля в руках. А я — не то рядом, не то прямо в ней, как часть ее неотъемлемая…

Дело в том, что, возвращаясь тогда домой с мешком евро, увидел я рекламку разных там туров и подумал: а чем я, блин, хуже какого-нибудь, на хрен, Березовского? Он торчит там в Лондоне, а “back in the USSR” у него не получается, разве что в Грузию на денек пробрался. А я могу и туда и обратно. Бета бывала в нескольких странах, но Ла-Манша еще не пересекала. Гордая она у нас дамочка: “Я езжу за границу только с научной целью, как написано в одной советской пьесе. Вот когда Англия дорастет до моей высоты — тогда и пригласит”. Ну, думаю, этого ждать не переждать. Англичане, с одной стороны, самые умные люди в мире: Шекспир типа, Льюис Кэрролл опять же. С другой стороны, они же самые консервативные и, что самое непонятное, больше всего на свете уважают нарушителей ихних же правил. Классический пример — пресловутая принцесса Диана. Несчастная женщина, севшая на иглу дешевой популярности. Манила к себе этих журналистов и фотографов — и от них же погибла. Что она, такая уж красавица, умница? Да у нас в любом провинциальном пед- или мединституте неотличимая от нее девушка-двойник точно найдется… Ладно, царство ей небесное, а я Беатрису в этот Лондон насильно отвез… Скромный подарок к международному женскому дню.

А тебе отсюда отправляю цветную английскую открытку вежливого содержания, чтобы и муж, и дочь могли прочесть. И почерк такой беспечный, и лондонская печать… Придет к тебе не раньше чем в начале апреля, так что я, чуть-чуть опережая время, вполне могу войти в роль Анны Снегиной и бормотать про себя с опережением на месяц: “Теперь я от вас далёко. В России теперь апрель. И синею заволокой покрыта береза и ель”. Черт, даже глаза повлажнели: какие, однако, строки слезобойные…

Да, о России в третьем лице я, может быть, вообще впервые в жизни подумал. Здесь, стоя на нулевом меридиане. Ну почему мы такие бегуны? Чтобы понять свою привязанность к жене-родине, нам обязательно надо сбегать в страну-любовницу… Такие вот дела.

А ты изменилась за последние месяца два. Ты все время себя слабой женщиной обзывала, но расставание со мной тебя, как ни странно, только укрепило. И, когда жизнь прижала, ты такой силы набралась… Просто чувствую, как ты ни от кого не зависишь, как живешь прежде всего внутри себя самой и притом другим можешь многое дать. Удастся ли мне на тебя, такую новую, когда-нибудь посмотреть? Не уверен. Но, как сказано в той же поэме, вы мне по-прежнему милы, как родина и как весна…

 

24. ВЕСНА…

Весны-то у меня с тобой как раз и не было. Ты у меня вся летняя, влажная и горячая, даже зимой. Пытался от тебя отделаться при помощи грустной и осенней большой Виты, а ее куда-то унесло. Вижу ее только в нервных своих снах. Быстро проходит она по темной улице в длинном атласном белом платье, на высоких каблуках, а ее кто-то преследует. Она убыстряет шаг, на лице ужас… Пробуждаюсь, снова засыпаю — и тот же кошмар прокручивается. Вот что у меня осталось от беззаботного приключения.

Теперь из нашей питерской мокрой и холодной весны звонит мне небольшая Вика и зовет на себя. Зрелище называется “Темные аллеи”. Два билета мне оставлено на входе.

У Беты лекция на вечернем отделении, да и едва ли уместно было бы с нею приходить. Как ей представить новую знакомую? Девушка, с которой я мало знаком, потому что видел ее в основном голышом? И вообще — идти или не идти? Тридцать пять лет и одинокая. Что одинокая — это точно. У меня слегка наметался глаз насчет женщин. Ведь я теперь донжуан, пусть с кандидатским, менее года, стажем.

Существует такое шахматное правило: тронул — ходи. Я Вику в буквальном смысле не трогал, хотя и с голой рядом сидел. В переносном же смысле она меня очень тронула. И есть, в конце концов, нормы вежливости. Я с артистами никогда не бывал знаком, но, наверное, на приглашение нельзя отвечать неявкой без уважительной причины… Будет она со сцены искать взглядом приглашенное лицо — и не найдет. За что так обижать человека?

Все! Нравственный императив заработал и везет меня куда-то в район Парка Победы, где я сижу в небольшом, но полностью занятом зальчике (снова стали люди в театры ходить, а я-то думал, что искусство погибло после моего ухода из рядов активных зрителей) и из третьего ряда смотрю прямо в глаза Вике, которая в черном трико изгибается на сцене. В руках у меня купленные по дороге три красные розы — большие, бросающиеся в глаза и делающие меня почти участником спектакля. Господин с розами.

Идея, конечно, довольно странная: молчаливыми жестами изображать “Темные аллеи”, где так важны слова, интонация. Я эти рассказы с юных лет почти наизусть помню: седьмой том из коричневого девятитомника Бунина был для нас когда-то книгой номер один. Теперь эротикой завалены все магазины, но уверен, что бунинского уровня никто не достиг. И не собираюсь проверять это путем чтения глянцевой похабщины. В скромной программке обозначены три рассказа: “Генрих”, “Зойка и Валерия”, “Руся”. Краткое содержание не излагается: очевидно, зрелище рассчитано на просвещенных знатоков и ценителей типа меня.

Степень Викиного участия от сюжета к сюжету возрастает, и это для меня лично изрядно усиливает интерес. В “Генрихе” Вика только в толпе присутствует, и, на мой взгляд, эта часть оказалась наименее удачной. Потом она играет Зойку, хотя по типажу ей гораздо больше подходит Валерия. Костюм Зойки решен весьма оригинально: верх черный, затем черная мини-мини-юбка, ничего, по сути, не закрывающая, а ниже пояса тело обтянуто прозрачной синтетической тканью телесного цвета. Издалека может показаться, что ниже пояса на Вике просто ничего нет, но вблизи видно, что это такие колготки, а под ними еще и трусики аналогичной окраски. У Валерии соответственно наоборот: черный низ и светлый верх, имитирующий обнаженную грудь.

Я сразу понял, как сработает Викин костюм, и с нетерпением ждал соответствующего момента. Вот Зойка-Вика делает вид, что ее какое-то насекомое укусило в попу, вскакивает на тумбу, задирает юбочку и, скорчив болезненную гримасу, требует от героя помощи: мол, подуй в место укуса. Тот вытягивает губы в трубочку и, пробежав круг по сцене, трижды припадает губами к Викиной ягодице. Публика тут даже аплодирует. Я, конечно, рад за Вику, хотя не могу мысленно не отметить, что Бунин имел в виду немного другие габариты. “Он, дунув, жадно поцеловал несколько раз в нежный холод широкой полноты ее зада”. Конец цитаты. Я ее и раньше припоминал — в других ситуациях. По поводу иного зада.

А Вике, повторю, впору была бы роль Валерии. Как хорошо бы она смотрелась в финальной сцене, когда роковая Валерия сначала прижимает голову героя к груди, а потом — резко отталкивает! Тот, отвергнутый, отброшенный, вертится волчком и бежит навстречу идущему поезду. И надо же — они так здорово этот поезд изобразили: десять пар, прицепившись друг к другу руками, таким извивом по сцене проносятся, и герой в первую пару врезается. По поводу самого рассказа у меня сохранялось недоумение: зачем Бунин обрек героя на самоубийство? А тут понятно: сама жизнь — это безумный поезд, и если настроение человека вступит с ним в резонанс — все, крышка!

Вот наконец и “Руся”. Здесь Вика в главной роли и в желтом сарафане, да еще с большой черной косой, как писатель изобразил. Косу постановщик обыграл надлежащим образом, сделав бутафорский парик как бы действующим лицом. Суровая мать то и дело связывает Русю этой косой, как цепью, а герой-любовник освобождает от оков. Наступает сцена катания на лодке. Появляется главный герой с веслом в руке. Где же лодка? А лодкой оказывается сама Вика. Два крепких юноши берут ее за руки и за ноги и ритмично так раскачивают. Да, акробатика в действии…

“Доплыли” они, значит, до того берега. Луч прожектора высвечивает Вику, она сбрасывает сарафан, оставаясь в лифчике и трусиках телесного цвета. А по всему телу приклеено штук шесть-семь “родинок”, упомянутых писателем, но, конечно, театрально преувеличенных — до черных кружков диаметром два-три сантиметра. И эти темные точки создают иллюзию полной обнаженности.

Герой к Русе-Вике практически не прикасается — это позволяет моей ревности дремать не пробуждаясь. Интимная близость изображается исключительно условными средствами. Парень блещет атлетизмом, совершая разные антраша, и Вика демонстрирует свою гибкость всеми возможными способами: и мостик делает, и шпагат, и танец живота. Сдается, что ее движения сильно пронимают зал, который в молчании ловит свой кайф, не нарушая его аплодисментами.

Дело близится к развязке. По сцене проносится сумасшедшая мать Руси. Ее играет высокая красавица, которая, конечно, помоложе исполнительницы “дочкиной” роли. Но это ощущаю только я один, поскольку Вика мне свои анкетные данные бесхитростно доложила, а публика, полагаю, воспринимает обеих актрис как двадцатипятилетних. Нехорошая мамаша стреляет из того самого пистолета, которым в первом акте укокошили писательницу Генрих, потом бьет этим пугачом героя по голове, и они начинают красиво драться: оба высокие, сильные — вот где возникает сексуальность, Буниным отнюдь не предусмотренная.

Мамаша перекидывается на Русю, длиннорукими жестами ставя ей ультиматум: “Мать или он!” Руся покорно становится на колени. И происходит мизансцена довольно шокирующая: эта дылда берет мою Вику за бутафорскую косу и трижды прижимает Викино личико к своему лобку. На третий раз они скульптурно застывают, а все остальные участники действа на цыпочках удаляются…

Конечно, это чистейшей воды искажение классики: ручаюсь за Бунина, что он не имел в виду никакого лесби между Русей и матерью. Но, с другой стороны, как сделать убедительным для зрителей тот факт, что Руся отказывается от любимого мужчины? Какого черта она не плюнула на безумную маманю и не спасла свою собственную женскую жизнь?

И тут во мне зародилась крамольная мысль. Бунин, повторю, — эротический писатель номер один. Кто еще умел так красиво и в то же время наглядно описать женские глаза и волосы всех цветов и оттенков, носы и губы всех форм, плечи, груди, руки, подмышки, животы, попы, бедра, лодыжки, даже ступни? То есть женщину от и до. И все это в сочетании с богатством природы, в симфонии цветов, звуков и запахов! Но… Есть одно “но”.

Как кончаются любовные сюжеты “Темных аллей”? То героиня коварно бросает мужчину, как Муза Граф, то уходит ни с того ни с сего в монастырь, как в “Чистом понедельнике”. Какая-то из-за пустяковой ссоры травится, какая-то гибнет из-за преждевременных родов, еще у одной любимый мужчина внезапно умирает в парижском метро… Даже если трагично, тем не менее всякий раз красиво и возвышенно. Не спорю, все это в жизни случалось и случается.

Но редко. А чаще, в абсолютном большинстве случаев, разрывы осуществляются по одному некрасивому и совсем не поэтичному сценарию. Мужики, холостые и женатые, просто бросают бедных женщин — жен, любовниц, случайных встречных — самым циничным и беспощадным образом. Бросают зачастую вероломно, внезапно и без объяснений. Те же отнюдь не травятся, не топятся, не находят себе “другого, который еще лучше”, а продолжают мучительно жить в холодном и жутком одиночестве…

 

25. НО ЭТО Я УЖЕ ПОТОМ ПОДУМАЛ…

А тогда я напряженно ждал конца немой сцены. То есть немым-то было все представление, финальной же сценой стал одно- или двухминутный неподвижный пластический дуэт Руси и матери.

Вот и мой выход. Он происходит уже после того, как первый каскад аплодисментов прокатился по залу, после того, как исполнителям главных ролей вручили положенные ритуальные букетики. Господин с розами делает решительный шаг на подмостки. Ни зрители, ни труппа еще не знают, кто же его избранница…

Ну, не просто же сунуть в руки цветы — и уйти. Худенькая щечка совершает поворот в мою сторону, она, конечно, чем-то намазана, и мои губы принимают на себя частицу грима. Искрящиеся глазки загадочного цвета — уже мои. Я даже не успеваю произнести какую-нибудь поздравительную реплику: пантомима так пантомима. Я принял условность, и теперь мы будем жить по законам большого молчания…

И вот она ведет меня в свою жизнь, в маленькую заманчивую глушь между Боровой и Воронежской улицами. Ни души вокруг. Как это она здесь ходит одна поздними вечерами? Четырехэтажное здание неопределенного возраста и цвета притаилось во дворе. Двери настежь, никаких замков: заходи и делай тут что угодно. Квартира у нее на первом этаже, а решеток на окнах нет. Ведь залезть могут…

— И залезали на кухню. Дважды. Один раз бутылку пива унесли из холодильника, а во второй — кошелку с помидорами, которые мама мне из Волгограда с поездом прислала.

Первого вора я бы, пожалуй, простил и помиловал. Так рискнуть ради бутылки пива — это даже романтично. А второй — подонок. Он оскорбил родственное чувство. Чувство, с которым мама там к поезду кошелку тащила. И чувство, с которым Вика своими тонкими ручками эти помидоры с вокзала домой несла.

У нее целых две комнаты. И в обеих так просторно, будто домушники только что вынесли все лишнее. Мебель пятидесятых годов. Магнитофон — из древних советских кассетников. Книжная полка — сплошь в поэзии, а на комоде тяжелые индуистские фолианты.

Теперь уже все предрешено. Я вошел в этот худенький, странный и молчаливый мир. Как занавес, снимается клетчатый плед, под ним — темно-зеленая простыня, а на ней — свежевымытая гибкая Вика. Завороженный поэтичностью картинки, я вдруг вспоминаю о прозаической стороне дела. У меня ведь так мало опыта и по этой причине даже нет в кармане серебристого или золотистого пакетика с резиновым колечком внутри… Говорят, молодые девушки теперь сами всегда снабжены… Или Вика уже не настолько молода, не настолько продвинута?

— А я не должен…

— Чтобы детей не было? Для этого я кремом пользуюсь. Приготовилась уже. А в другом смысле — я вам доверяю.

Не столько радует меня это доверие, сколько огорчают сами слова убийственные “чтобы детей не было”. Девочка, зачем ты привела к себе в жизнь этого постороннего, бесперспективного искателя приключений? Человека, с которым тебе даже на “ты” трудно перейти. Больно мне глядеть на твой целенький детский животик. Надо, чтобы у тебя как раз были дети. Затаскивай в постель молодого красавца — и никаких кремов! — зачинай, беременей тайком, а потом атакуй мерзавца, шантажируй, добивайся если не законного брака, то хоть статуса постоянной любовницы. Не засыхай, березка, цвети, сочись, ты же такая стройная и трогательная, подобных тебе не так уж много в нашем холодном городе, в нашем недобром мире…

Ты мне очень нравишься, но разве я люблю тебя? Разве я готов навсегда остаться в твоем убогом жилище или забрать тебя в свои небогатые, но все же не такие холодные апартаменты? Мне просто любопытно, что я сейчас почувствую, войдя в твое тело, какие воспоминания будут у меня завтра, вдали от тебя.

Так, заработал во мне орган по имени совесть. Но что толку? Одеться? Напялить на Викины точеные конусы маленький синий бюстгальтер, а готовую к встрече бездну облачить в трусики? Ведь на мне мои белые еще имеются, и пока не представал я… Нет, представал… В бане-то видела она меня во всей, с позволения сказать, красе… Запоздалой нравственностью своей только оскорблю женщину, у которой так мало хорошего в жизни, что за радость сойдет и мое скромное мужество.

А, пропадаем!

Какое покорное тело, однако. И какой у него горьковато-шоколадный вкус… Прежде судьба сводила меня с женщинами солнечными, яблочными, утренними. С ними весело, но каждый раз их приходится завоевывать как бы заново. А эта, ночная и печальная, — вся твоя. Пожалуй, впервые в жизни себя почувствовал этаким царем, царьком во всяком случае.

А она на меня так по-детски смотрит, беззащитно. Не позволяет себе вольностей, смиренно ждет, когда я первый к ней прикоснусь. Руку мою к щеке прижимает и взглядом говорит, что отдает себя в полное мое распоряжение. На все согласна. Даже страшно за нее становится.

Замечаю на лбу у основания волос маленький крестик беленький. Откуда он?

— В детстве с горки каталась и лоб расшибла. Зашивали мне его.

Бедненькая! Снова хочется ее гладить, утешать…

Вот опять я привязываюсь, с самого начала. Прямо как коккер-спаниель ушастенький, который живет-живет у любимого хозяина, а между тем всякий, кто его на улице приласкает, запросто увести может. Вика тоже оделась и тянется меня провожать. Разрешаю ей сделать со мной несколько шагов до Боровой и отправляю назад. Жду, пока она вернется и включит свет в комнате, где мое второе “я”, жадное и самодовольное, так и разлеглось на зеленой простыне.

Свернув направо, прохожу мимо заброшенного краснокирпичного собора. Архитектурный бомж какой-то! Весь избитый, исцарапанный, ободранный. Может, он большой исторической ценности собой не представляет, но разве можно так обращаться с творением рук божьих и человеческих! Кто над ним так надругался?

И все-таки не убит он! Над дверью дешевенькая табличка “Дом Евангелия” — стало быть, обитаем, не всегда на замке. Под башней у него, как бы на шее, имеется простейший крестик из двух деревяшек. А на плече, на уступе каменном, маленький зеленый клен листву пустил. Это меня особенно трогает…

Да еще мы с Викой оказались почти соседями. Перейти Обводный, свернуть на Звенигородскую — и я уже рядом с домом своим. Искушение поселилось в пятнадцати, от силы двадцати минутах от главной жизненной артерии… Ветерок подул со стороны автовокзала, с которого я отправлялся за запретными плодами. Новгородское счастье мне прощально улыбнулось.

Прохожу по площади мимо ТЮЗа. Металлический великан-очкарик, сидящий в железном кресле на высоком пьедестале, даже повернулся в мою сторону и всматривается внимательно. Что скажешь, Грибоедов? Ждет меня горе отнюдь не от ума? Это я и сам знаю.

 

26. ПИСЬМО…

Вот в таком мучительном состоянии я тебе его и написал. Ты сама сказала: изложи в письменном виде. А я, дурак, и поверил…

Извини, я знаю, что нельзя женщине говорить: “Ты сама сказала”. Женщина всегда имеет право отказаться от прежнего суждения или просто его забыть. А та же формулировка в мужском роде: “Ты же сам сказал…” — вполне законная, и пользоваться ею — неоспоримая привилегия женщины.

Мне тогда, правда, очень хотелось посоветоваться. Что предпринять по поводу пропавшей Виты? Не могла она мне целых два месяца не звонить, значит, что-то серьезное случилось. А с Викой? Не дать ли сразу задний ход? Или это будет неоправданной жестокостью?

С Бетой обсудить эти вопросы я не мог. Стал прикидывать, кому же исповедаться. Есть такое выражение “родные и близкие” (как правило, в соболезнованиях “родным и близким покойного”). Кто у меня родной и близкий, помимо Беты и сына моего несмышленого? И подумал, что ты.

Сбивчиво изложив на бумаге свои показания, я еще сомневался: стоит ли посылать? Может быть, это что-то типа дневника у меня получилось? Может, это послание я писал самому себе, и его надо припрятать на будущее в тайнике? А потом подумал: зачем-то ты ведь мне дала свой адрес “до востребования”? Не для такой ли секретной корреспонденции? Когда конверт шлепнулся на дно почтового ящика, отчетливо я понял: зря! Но улетело мое слово-воробей, глупое и наивно-самодовольное.

Дней десять выдерживаю и наконец звоню тебе. Знаю, что ты мне сейчас выдашь по полной программе, но уж лучше, чтобы ты это в себе не слишком долго держала.

— Я думала, что ты умнее. Но поскольку ты совсем по рукам пошел и скоро превратишься в банального бабника, то вот тебе совет как будущему донжуану: никогда не рассказывай женщине про чувства, которые ты испытывал к другим женщинам. Про жену я еще выслушивала, хотя и поеживалась всякий раз, но чтобы выносить тех, кто после меня… И каких советов ты от меня ждал? Танцорка эта тебя уже подцепила: не сомневаюсь, что ты с ней регулярно трахаешься, а московская куртизанка, как ты ее красиво назвал, — по-моему, так тут другое слово больше подходит, — никуда не денется и объявится в ближайшее время. Наверное, деньги зарабатывает одним местом, а как окажется в простое — придет к тебе чистой любовью заниматься. По-моему, таких, как ты, женщины подобного поведения называют котами. Вот так-то, котик мой… Ладно, все, что ни делается, делается к лучшему. Наверное, теперь мне тебя легче будет разлюбить…

Может быть, именно этого я и добивался своим дурацким письмецом: подсознательно хотел тебе помочь навсегда от меня избавиться и уже не испытывать лишних страданий.

Но можно и другое здесь увидеть — чисто эгоистическое и довольно свинское намерение показать тебе: мол, посмотри — молодые, раскованные женщины мне отдаются без всяких там гарантий и тем более без брачных обязательств. А ты… Очень невыгодное для меня истолкование, очень некрасивое… Однако оснований не лишенное.

А что тебе я тогда ответил — не помню. Нечем крыть было. В конечном итоге ты оказалась трижды права — и насчет меня, и насчет Вики, и насчет Виты.

С Викой не то чтобы регулярно, но встречался — уже в интервале между письмом и звонком. С ней так легко и просто. Пожалуй, слишком легко. И действительно, я балуюсь и порчусь от ее молчаливой покорности. Совсем не пришлось ее завоевывать, и это меня даже немного тревожит. Что она от меня скрывает? А я, не умея расположить ее к откровенности, сам распускаю язык. Лежа в расслабленном состоянии, недавно стал высказываться в том духе, что мне раньше нравились главным образом женщины крупных форм, а с нею я впервые оценил прелесть миниатюрной фигурки. (Тоже мне гурман нашелся! И как будто я снисхожу до нее, прощаю ей ее скромную весовую категорию!) А она так беззащитно: “Главное, чтоб я тебе нравилась”. И тут же стала рассказывать про одну свою подругу, высокую и грудастую, чуть ли не предлагая ее сюда пригласить и со мной познакомить. Может быть, у нового поколения секс втроем уже в порядке вещей, но я еще для него, пожалуй, не созрел. Нет, говорю, никаких подруг не надо.

Про свое женское прошлое говорит уклончиво и неохотно. Как о малозначимом факте сообщила, что побывала замужем: в двадцать лет выскочила за преподавателя электротехнического института, где тогда училась. “Он мне понравился, потому что он был похож на молодого Бунина”. Тот несколько лет назад умер, и вот теперь Вика живет в двух комнатах одна, причем на часть жилплощади может претендовать взрослая дочь этого “Бунина” от первого брака.

— А какая дальше была у тебя личная жизнь? — довольно бесцеремонно спрашиваю я.

— Да никакой, — отвечает. — Как-то мне не везло. Не будем говорить о присутствующих, но если бы я стремилась встречаться с душами, а не только с физическими оболочками, то, наверное, до сих пор бы осталась девственницей.

После такого признания уже неудобно стало дальше спрашивать ни о муже, ни о других “оболочках”. А мне, “присутствующему”, из вежливости исключение сделано — или я тоже “оболочка”?

И к театру любовь у нее тоже какая-то невеселая. Убежала в него от инженерной своей профессии — это понятно, это со многими произошло, особенно после крушения отечественной индустрии. Но не увидел я, честно говоря, в Викином лице после “Темных аллей” того просветления, которое дарует Мельпомена своим счастливым любовникам, удостоенным реальной взаимности. Девушка скорее из тех, кто в театре ищет чего-то абстрактно-высокого. И, как правило, не находит. И насчет меня она, может быть, заблуждается. Познакомилась со мной в относительно престижной банной компании. Я еще наивно проговариваюсь про жену-философа, разъезжающую по заграницам (тоже мне нашелся “товарищ Крупский” из анекдота!). Не решила ли Вика ошибочно, что я человек, вхожий в какие-то “сферы”?

Нет, “подцепила” — это не совсем то слово. Но — зацепила она меня. Хочется понять, чем она дышит, чего хочет.

А Виту ты мне предсказала просто с математической точностью. Буквально через два дня после твоей телефонной выволочки звонит она, веселая и, судя по всему, изрядно вкусившая какой-нибудь текилы:

— Ну что, соскучился по мне?

— Соскучился! Я тут с ума сходил. У меня не было уверенности, что ты жива. Где ты скрывалась?

— Да в тюрьме сидела.

— Какой тюрьме?

— Обыкновенной. “Кресты” называется. Приезжай в Купчино, я тебе с удовольствием отдамся и заодно все расскажу…

…Для меня главное теперь — убедиться в наличии. Не торопись, я буду тебя принимать по описи. Глазки золотисто-карие, таинственные — две штуки. Губы тонкие и нервные — на месте. Чудеса большие и сладкие — два экземпляра. Голова — одна и совершенно безумная…

А теперь — рассказывай.

— Тогда, тринадцатого января, утром вернулась я из Москвы. Знаешь, я раньше считала тринадцать своим любимым числом — думала, что я такая нестандартная. А теперь поняла наконец: все дурные приметы верны. В поезде я совсем не спала, поэтому как только добралась до Купчина, душ приняла — и в постель. О тебе помечтала — и заснула. Готова была до следующего утра дрыхнуть. Так нет же, звонит покровитель мой и требует, чтобы я к шести часам оделась позагребистее и была готова с ним в казино “Вегас” фигачить.

В заведении этом мне сразу не по себе стало. Было недоброе предчувствие, и живот вдруг у меня разболелся. И, когда я в туалете сидела, внутренний голос мне даже как бы посоветовал выскочить на холод в длинном платье с большим вырезом, остановить, как в кино, случайную машину и нестись куда подальше. Но я, конечно, вернулась к столу. А когда мы в два часа ночи выходили из заведения, нас прямо на крыльце и повязали.

— За что?

— Такого человека, как он, всегда есть за что. А у меня в сумке нашли лекарство, которое я должна была одной подружке передать и которое при желании можно рассматривать как наркотик. Привезли в “Кресты” — и в камеру, человек на двадцать. Встретили меня радушно — табуреткой по голове поприветствовали. Ну, я немного очухалась — и тоже начала себя показывать. Говорю им: “Вы все, суки, у меня еще лизать будете”. День на другой, на третий зауважали меня постепенно. Там по-своему правильные законы, и если кого унижают, значит, он сам того и заслуживает.

И, ты знаешь, мне там даже интересно было. Звонить, правда, могла только матери в Москву, где я прописана. А тебя мне подставлять не хотелось: что хорошего, если твой номер возьмут на заметку?

Покровитель сначала сам выпутался, а потом уже меня вытащил: это по его масштабам оказалось даже недорого. Поскольку я из-за него загремела, то он, как человек порядочный, обо мне теперь заботится и в мае на поправку отправляет, на Мальту или на Кипр.

— Что, опять мне с тобой расставаться?

— Господин Петров, да вы никак влюблены? Как мне это нравится! Приятно, когда в тебя влюбляются.

А мне приятно — равенство, равновесие. То, что мы тянемся друг к другу с совершенно одинаковой силой. Как на старинных рыночных весах клювики с двух сторон застывают на одном уровне — и парят, парят металлические птички в воздухе, не ощущая тяжести гирь, положенных жизнью им на спины.

Пока еще не хватает куража позвонить в Новгород, но нашел я способ взаимодействовать с тобой. Причем регулярно, три раза в неделю. Как? По вечерам телесериал потребляю. Тот самый, на который ты подсела когда-то. Теперь его крутят по второму разу, я и присоединился. Ничего, что не смотрел “предыдущие шесть” — или даже тридцать шесть. Главное, что нью-йоркские страсти мне живо напоминают другой город, тоже по-своему “нью”. Глазею на это твоими глазами. В одиннадцать вечера иду в Сашкину комнату, где обитает наш “ящик”, — и погружаюсь. Бета к моей новой привычке относится со снисходительным пониманием. “Это у тебя возрастное”, — говорит.

Как всякий зритель мужского пола, я довольно скоро выстроил иерархию четырех героинь исходя из собственного вкуса. На первое место у меня вышла… Нет, не блондинка Саманта. Внешние данные у нее впечатляющие, но есть два минуса в поведении. Слишком увлекается оральным сексом (все-таки разумная мера нужна и в этом), а также чересчур озабочена размерами мужского члена. Ни ум, ни душа для нее не важны. Нет, нам это глубоко чуждо. Посему пальму первенства я отдал темноволосой улыбчивой Шарлотте. Да, как ни странно. Такая кошечка, с невинно-добропорядочным видом и тайным блеском в глазах — это то, что надо (если не мечтать о чудесах). Саманте, стало быть, досталось серебро. На третьей ступени — Миранда, рыженькая дылдочка с детским личиком, есть в ней некоторая пикантность.

А вот главная героиня Керри осталась за пределами пьедестала почета. Понимаю, что актриса, ее играющая, — самая звездная из четырех, но по жизни мне такой типаж не импонирует. Я даже удивился, что ты себя отождествляешь именно с ней. У нее такое тело небогатое, уж совсем никакого сходства с тобой. Что же касается художественного образа, если тут допустимо такое выражение, то подобные дамы в жизни имеют место. И в американской, и в нашей. Женщины, не способные отдаться полностью. Это беда — и для них самих, и для мужиков.

 

27. МЕЖДУ ВИТОЙ И ВИКОЙ

Май выдался без Виты, потому опять зачастил я на Боровую улицу. Упорно всматриваюсь в Вику:

— Так и не пойму: какого же цвета у тебя глаза?

— Болотного. Мне мама всегда говорила, что они у меня как у козы. И взгляд такой же невинный, как у козы, когда она забредет в огороде куда не надо и погрызет там все…

Болтая, я стараюсь умерить в себе нервную дрожь, в которую меня повергает ее беззащитное тело, уже полностью вышедшее из одежд:

— А где же у тебя родинки? Ни одной не вижу. И как тебя на роль Руси утвердили?

— Лучше не говорить о том, как и за что роли дают. А у меня есть просьба одна. Не обидишься?

— Конечно нет.

— Можно так, чтобы молча? А то я начинаю думать, что ты уже скоро, и из-за этого не могу настроиться.

Смущаюсь. Оказывается, я не умею себя вести надлежащим образом. Хотя… Вита совсем другая: она и сама любит подавать реплики, не стесняясь в выражениях, и мои безумные признанья ей по вкусу, тает вся в такие мгновенья. Ладно, здесь будем соблюдать законы немой пластической драмы.

Но не получилось у меня молчаливую роль выдержать. То есть продержать рот несколько минут плотно закрытым, а в конце соединить свои разжатые губы с Викиными — эту техническую задачу я мужественно выполнил. Но то оказалась последняя встреча наших тел. Может быть, я сам и сделал ее последней…

В общем, сейчас ты будешь сильно смеяться над несостоявшимся донжуаном. Я не только не послушался твоих мудрых советов, но и — более того — стал им следовать с точностью до наоборот.

Мои визиты на Боровую улицу прекратились ввиду внешних обстоятельств и по причине более чем уважительной: к Вике приехала ее мама из Волгограда. Уважаю я родительские чувства: сомнительное удовольствие для матери узнать, что у дочки такой немолодой, женатый и небогатый любовник. А я и не спешил, не беспокоился. Все-таки, извини за циничное признание, сексуально голоден не бываю я никогда, и, увлекаясь женщиной, ни разу не пользовался ею как тренажером для нервной разрядки или резервуаром для излития излишков. А получать от встречи — с мужчиной, с женщиной ли — душевное облегчение, — так это, кажется, не грех ни по каким заповедям и кодексам.

Свидания с Викой превратились в прогулки, приятно волнующие. То провожаю ее после спектакля, то просто встречаемся на нейтральном поле. И вот однажды, в майский солнечный день, пересеклись мы у площади Александра Невского. Вика в красной маечке, с голым животиком, может она себе такой молодежный стиль позволить. По Лавре пошатались и двинулись в нашу общую сторону по Обводному. Потом удлинили маршрут, свернув налево и дойдя до “Литераторских мостков”. В общем, гуляя по кладбищам, отгрохали шикарные похороны нашей любви, сами того еще не понимая.

Вика, как всегда, была воды в рот набравшая, а я все ее провоцировал на откровенность. Говорю: так и не разгадал я твою тайну. А она мне тут же: “Может статься, никакой от века загадки нет и не было у ней”. Ох уж эти девушки, говорящие и думающие цитатами из русской поэзии! Как вы и самих себя недооцениваете, и от жизни ждете чего-то нереального! Но в то же время уйдет в прошлое этот трогательный тип — и что останется? Растленные малолетки, вопящие: “Нас не догонишь!” — и из всей мировой культуры усвоившие только воровской лозунг “Не верь, не бойся, не проси”?

Чувствую я какое-то возбуждение, думаю: что же ты так от меня душу свою прячешь — то в молчание, то в цитаты какие-то? И вдруг меня самого потянуло на идиотскую откровенность. При том, что трезв был абсолютно: мы только некрепкого кофе выпили на Невском. Показалось мне, что если я сам обнажусь, то и она вслед за мной. И не нашел ничего лучшего, чем изложить ей всю нашу с тобой историю — с Пскова начиная и Съезжинской кончая. Так меня понесло…

Как она слушала! Ни одного словечка не пропустила, не перебила ни разу, а потом задала о тебе парочку вопросов, на которые я увлеченно и совершенно честно отвечал. Все заново пережил, тебя как будто снова потрогал, да еще на Вику произвел такое глубокое впечатление.

Она никак, правда, не прокомментировала услышанное. Но и то сказать, что я своей исповедью занял все время и пространство. На Растанной вдруг на секунду почувствовал, что теряю Вику. Взгляд мой тогда упал случайно на два дома, тесно прижатые друг к другу. Один — четырехэтажный, сталинский, другой — пятиэтажка шестидесятых годов постройки. А по высоте — одинаковые, словно две половины одного здания. И с Викой соединение показалось мне таким же искусственным и ненадежным…

Но вот и Боровая. Есть там ее мама или нет — неизвестно, но “по умолчанию” надлежит проститься. Целую Вику всеми губами, и она как будто пока трепетом всего тела отзывается. Стоп-кадр. А дальше кина не будет.

 

28. ОНА НАЧАЛА УСКОЛЬЗАТЬ…

Как принадлежала мне Вика без слов и признаний, так же и удаляется незаметно, на нет сходит.

Глупая моя откровенность, конечно, никакого прямого ущерба мне не принесла. Ну как и кому могла она передать мою тайну? Даже подумать смешно. Вот если бы я нашу с тобой историю доложил лицу мужского пола, то навсегда бы дал ему на себя крючок, и компромат неизбежно бы просочился в окружающее меня информационное пространство. Потому что мужики в большинстве своем — страшные бабы.

Послушала бы ты, как они ближайших друзей поносят: ну, он вовсю гуляет, такой ходок… Будто сами — инвалиды неподвижные. А осуждают в основном из зависти. Некоторые даже вступают с дамами в контакты прежде всего для того, чтобы потом в мужской компании прихвастнуть. В этом для них главный кайф. Словом, с братьями по полу откровенность и неуместна, и опасна.

А женщины, как ни странно, надежнее, хотя ими в не меньшей степени руководит зависть и ревность. Но именно из ревности и зависти женщина не станет другой женщине делать рекламу, сообщая, как та добилась успеха у представляющего интерес мужичка. Потому что любовная связь в наше время — это успех дамы, а не кавалера. Может быть, в прошлых веках иначе было, но я не знаю, не живал. А по книжкам, по романам судить — дело крайне ненадежное.

Ладно, что-то я в теорию ударился. Не зовут нас с тобой больше на семинар по контактологии, а у меня столько материала накопилось с тех пор…

Но практика довольно мрачная получается. Раньше встречи происходили по Викиной инициативе, и моя задача состояла только в том, чтобы выкроить подходящее время. Теперь же я вынужден все затевать как бы с нуля. После нескольких неудачных телефонных попыток, когда Вика отрывисто-односложно отговаривалась, ссылаясь на всякие обстоятельства, я не выдерживаю и прихожу без приглашения на представление “Темных аллей”. Последнее в сезоне: пластическая драма закрывается до осени, причем неизвестно, возобновится ли она, — и со спонсорами проблемы, и с арендой.

Один раз она мне улыбнулась из толпы в “Генрихе”, очень сдержанно улыбнулась — типа “здравствуй!” или даже “здравствуйте” (в последних разговорах она уже плавно переезжала на “вы”). А дальше — ни Зойка, ни Руся в мою сторону и не посмотрели ни разу. Решительно двигаюсь за кулисы. Там нет персональных гримуборных, в одной комнате семь или восемь девушек, полуголых и потных. Я бормочу “Извините”, но никто не смущен, все даже не прочь свои обнаженные бюстики продемонстрировать истинному поклоннику искусства. И только Вика — представляешь! — от моего взгляда полотенцем заслоняется и вежливо, но решительно просит подождать в фойе.

А там я не один оказываюсь. Молодой человек с белокурой бородкой и в синем джинсовом костюмчике спокойно так стоит между колоннами. Сразу догадываюсь, что Вику он ждет. Помоложе, чем она, будет: явно до тридцати. Пока раздумываю, кем ей юноша приходится, выходит наша прима. Знакомит своих кавалеров, причем меня именует по имени-отчеству, и тут же поясняет, что они с Валерой едут в гости к маминым знакомым. Расплывчатая формулировка. Хоть бы сказала, с какого боку этот Валера появился. Может, это всего-навсего дальний родственник, юный представитель волгоградского клана… Никогда я этого и не узнаю.

Попрощались со мной. Выходить вместе с ними? Так меня никто не пригласил. Выйти, нервно зашагать вперед и обогнать парочку? Как-то нелепо. Присаживаюсь на обитую красным плюшем банкетку и растерянно смотрю в пол…

Все-таки хочется ясности, и дня через три я опять Вику вызваниваю. Она как ни в чем не бывало соглашается на совместную прогулку. Встречает меня с улыбкой, но улыбка эта как будто надета поверх лица. И лицо, и руки, и ноги — все дальше от меня, чем было при первом знакомстве в бане.

Заходим — уж не помню куда, пьем безвкусное, разбавленное пиво. Я долго продумываю формулировку вопроса, который хочу задать. Наверное, у нее кто-то появился. Но ведь и я, встречаясь с Викой, был, мягко выражаясь, не одинок как мужчина. Как бы все-таки выявить ее сексуальное кредо? Отпив из кружки, вопрошаю:

— А бывало у тебя два мужчины одновременно?

Ответ превосходит все ожидания. Глядя на меня невинными, как у той маминой козы, болотными глазками, Вика совершенно спокойно изрекает:

— И три, и четыре бывало. Но это все не важно…

Следующий автоматический вопрос: “А что же важно?” Но я его не задаю. Пора уже замолчать…

Принял я такое волевое решение: считаю, что ход теперь за Викой. Если она соблаговолит включить меня в круг “трех-четырех” своих поклонников, пусть звонит первая. А я еще посмотрю, стоит ли…

Но что тут приключается со мной! Подолгу заснуть не могу, а наутро просыпаюсь разбитым. Все из рук валится — в буквальном смысле. Например, выпрыгнула из моих ладоней и разбилась вдребезги большая пластиковая чашка, в которую у нас горячий кофе из машины стекает. Замену долго придется искать — проще, пожалуй, купить новый агрегат, но у меня уже стариковская привязанность возникла к привычным нашим вещам.

Работы сейчас немного, а у меня налицо полное СХУ. Синдром хронической усталости. Причем что характерно: болезнь эта в основном развивается у тех, кто зашибает сотни тысяч баксов, а я, такой изнуренный и осунувшийся, оказываюсь как бы самозванцем в их рядах. Того и гляди, рэкетиры ко мне по ошибке пристанут или киллер пристрелит, приняв за заказанного бизнесмена.

Да, все, что я из небольшой и коварной Вики выпил, — все это приходится теперь возвращать. Наверное, Чубайс насчитал, что слишком много энергии от женских тел и душ я получил, и включил меня в число должников своей естественной монополии.

И еще. Не учел я, не подумал заранее, что с Беатрисой мы — сообщающиеся сосуды, своего рода единая энергетическая система. И когда у меня топливо на нуле, автоматически начинается перекачка из Бетиного бака в мой. И это уж такое свинство получается: оплачивать за счет самой дорогой женщины свою случайную и легкомысленную интрижку!

Сижу вечером за осточертевшим, ставшим совсем чужим компьютером, прорисовывая очередную “эффективную модель”. Но смотрю в совсем другие “Windows” — в те, что у нас выходят на Фонтанку и глядят через нее на шестиколонный портик так называемого дома с ротондой. И вдруг мне начинает мерещиться, что мимо колонн этих Вика прохаживается и в наши окна глядит с того берега. Одежда на ней цветов непривычных, но рост, прямая осанка, размеренная походка — те самые. И главное, ведь я однажды, идя с ней по Гороховой, разговорился, расслабился и показал зачем-то такую интимную деталь, как наши окна.

Так она там или не она? И вообще: есть там кто-нибудь — или у меня уже крыша плавно поехала?

Тут Бета подходит ко мне сзади. Кладет руки на плечи и чуть-чуть касается моей спины грудью — только она умеет выстраивать близость всякий раз с нуля, как будто никаких прав на меня не имеет.

— Юркевич мой, это я, наверное, виновата во всем. Весь наш с тобой общий ум вложила в свое любомудрие. Давай теперь что-нибудь именно для тебя вместе придумаем. Вот, например, перспективное направление — проблема занятости женщин в России. Меня все время зовут в эту сторону, но я же в экономике полный нуль, а ты как раз вполне можешь исследовать женский ресурс.

Нет уж, дорогая, на этом скользком пути я и свои ресурсы до дна исчерпаю, и твои. Я же вижу, что глазки твои уже не так ярко светятся. Ни вопросов от тебя о моем досуге я не слышу, ни тем более допросов ты мне не учиняешь, но подсознание-то твое реагирует, страдает… Все, завязываю!

Но от высоконравственного моего решения толку пока немного, точнее, совсем никакого толку нет. По-человечески поговорить не с кем. Работа все больше концентрируется в он-лайне: скромные свои дивиденды я зарабатываю, по сути, сидя за дисплеем. Раньше, бывало, говоришь с человеком годами по телефону, а потом познакомишься и удивляешься: совсем не таким его по голосу представлял. А теперь у меня уже сформировался целый круг исключительно виртуальных партнеров, чьей живой речи я не слышал, с которыми я только по имейлу и знаком. Раньше от делового разговора можно было как-то соскользнуть в неформальную сферу. Как, мол, здоровье, как дела семейные, а что это вы так грустны — и так далее. А теперь не припишешь же к официальному электронному посланию: ох, Яндекс ты мой, как же у меня муторно на душе!

У Беатрисы вслед за взятием каждого духовного Эвереста следует неминуемое погружение в холодную океанскую впадину. В стране нашей теперь даже физико-математические открытия никому не нужны, а что уж говорить об открытиях философских! Написала Бета новую книгу, лучилась вся от вдохновенной радости, а институт ее труд ни поддерживать, ни издавать не собирается. Один бородатый и даже интеллигентный авторитет на обсуждении сказал: “Ваша ошибка в том, что вы что-то утверждаете. А главный наш принцип в том, чтобы никогда ничего не утверждать”. И ему самому вполне удается следовать этому доблестному правилу.

Теперь Бетина непозволительная “отсебятина” спрятана дома в ящике письменного стола. Как-нибудь это сочинение оттуда выберется, напечатается, и даже найдутся те, кто его прочитает с увлечением, но совет мудрецов Бетины идеи по-прежнему будет игнорировать, делая вид, что нет в России собственных Платонов, равных по смелости мысли всяким там зарубежным Дерридам.

Может быть, не надо нам было по Лондонам разъезжать, а те деньги стоило вложить в книгоиздание? Ну, ничего, еще заработаем, потом, есть у меня, в принципе, некоторые знакомые со спонсорскими возможностями. Давай посчитаем…

Но Бета категорически отказывается от счетов-расчетов:

— Я не городская сумасшедшая. Я — профессионал. Не желаю печатать свою монографию частным образом, как любители и графоманы. Хочу, чтобы моя книга вышла там, где положено, и распространялась как надо. Я верю, что она нужна обществу и культуре.

Все верно, но где это общество находится, по какому адресу?

Глажу философскую головку, полную мудрости и печали:

— Ну что я могу сделать, чтобы хоть как-то муки твои облегчить?

— Убей меня, пожалуйста. И мне сразу легче станет.

И ведь что ужасно, она это всерьез говорит, без игры, без рисовки. Разгуливает по границе жизни и смерти и строит там, на границе этой, свои концепции. Да, человек более или менее проясняется только после сорокалетнего возраста. Беатриса — из тех, для кого профессия на первом месте. Условно говоря, философия имеет контрольный пакет акций ее души, не менее пятидесяти одного процента. А для меня, стыдно признаться, работа никогда выше сорока девяти процентов не поднималась. Жизнь важнее. Хотя, по идее, у мужчины как раз должно быть — “первым делом самолеты”. Но теперь уже нам не поменяться ролями.

Помню, ты меня обозвала “помощником” Беты. Унизить, наверное, этим хотела. Но не получилось у тебя: ничего постыдного в том, чтобы быть помощником любимой женщины, я не вижу. Худо то, что я со своими функциями не справляюсь. Хреновый я помощник. Не хватает у меня чего-то важного внутри: смелости, цепкости… А у тебя как раз это самое имеется — и смелость, и цепкость… Хотя что это я вдруг? Совсем заблудился в треугольничке нашем…

29. “МНЕ ЛУЧШЕ БУДЕТ ОДНОЙ”...

Никогда не думал, что могу услышать такие слова от Беты. Причем не от вечерней и усталой, а от утренней, спокойной и ясной. И ночь ведь была нежна…

— Я не знаю, что со мной происходит, но, когда мы вдвоем, мне еще больнее от моих неразрешимых проблем. А оттого, что ты меня жалеешь, боль во мне только усиливается, такой резонанс возникает, что хоть в петлю лезь. Может быть, я неправильная женщина и хочу чего-то лишнего и невозможного. Кругом столько неустроенных, одиноких... С их точки зрения я, наверное, с жиру бешусь. Но нет во мне жира, никакого защитного слоя нет. И я такая не по выбору, а от природы. Наверное, тебе было бы лучше с женщиной нормальной, жизнерадостной, умеющей ставить реальные цели и их достигать.

— Да что ты, с нормальной-реальной я бы быстро соскучился.

— А со мной ты измучился. Не знаю, может быть, без тебя я совсем пропаду. Но сейчас нам надо побыть на расстоянии друг от друга. Мне сейчас лучше будет одной. Может, ты куда-нибудь съездишь или я на даче у родителей поживу…

Вот так она сказала, ошеломила, озадачила… Внешне все идет пока по-прежнему, но… Да, наверное, слишком вдвоем мы жили. Когда обоим плохо, нужно куда-то с нашей маленькой планеты перелететь. А рядом уже никто и не вращается.

Тем не менее в эту томительно-душную неделю, в эти самые долгие в году дни чувствую, как одна полненькая сероглазая планетка ко мне все-таки приближается. Двадцать третьего июня просто не могу не позвонить в Новгород. Помнишь, что было ровно год назад?

— “Помнишь”! Это ты у себя там воспоминаниям предаешься, перебираешь, как четки, свои донжуанские подвиги. А я нашим прошлым годом живу, хотя лучше было бы забыть!

— Ты знаешь, мне снова хочется в твой город приехать.

— Не знаю, как город, а я тебя жду всегда. Но только навсегда. Насовсем. Пока у меня еще есть силы и смелость жизнь заново начать. Так что ты уж, пожалуйста, все до конца взвесь и обдумай, прежде чем мне снова звонить и на моих чувствах играть. Ладно?

Нет, взвешивать, обдумывать — это не то, что мне сейчас нужно. А тут как раз Вита прорезалась. Летает туда-сюда. То дочь в Питер доставляла, то отвозила ее на юг. То блещет своей красой на презентациях, то отбывает срок на загородных пикниках. Ладно, лишь бы за решетку опять не угодила!

Бурную радость она щедро дарит, но чего мне не хватает — это разговора неспешного. До сих пор не могу сколько-либо внятно для себя историю ее выстроить. Несколько раз пытался расспросить о причине развода. Все-таки есть у нее с бывшим супругом общий ребенок, да и потом — столько нежной силы в этой большой женщине… Иметь с ней все тридцать три удовольствия непосредственно на дому — это для мужчины не такой уж пустяк. Почему же отвалил товарищ? Вита пару раз отвечала односложно: “Выгнала я его”. Но я не то чтобы сомневался — я не очень верю в саму идею “выгона”. Сдается мне, что настоящая женщина до конца бережет семейный очаг и кричит “Вон!” только в тот момент, когда супруг уже сам ступил одной ногой за порог.

Поцеловав и справа, и слева, прижавшись к круглому плечу, опять даю волю любопытству:

— А в чем все-таки главная причина твоего разрыва с мужем?

— Да орал он на меня…

— И только?

— А разве этого мало? Приятно, что ли, когда на тебя рявкают? Ты разве рявкаешь на свою жену?

Я задумываюсь. В буквальном смысле, конечно, нет. У нас с Бетой самое драматичное, что случается, — это когда она в отчаянии констатирует: “Ну, все: ты на меня раздражен”. Может быть, выказывать раздражение — это, по понятьям Виты, и означает “рявкать”?

Припоминаю два главных пункта наших с Беатрисой идейных разногласий. Первый дает о себе знать во время совместного посещения универсамов и супермаркетов. Бета ни за что не хочет брать на входе тележку или корзину: “Нам купить надо всего-то ничего, в руках унесем”. В итоге приходится стоять в очереди у кассы, прижимая к груди замороженную рыбу и роняя на пол мелкие пакетики с ее любимыми сухофруктами. С корзиной, что ни говори, удобнее!

Более того: при входе в магазин она ничего не желает сдавать в камеру хранения. В итоге нам однажды пришлось доказывать, что гель для душа, который мы с собой внесли, куплен чуть раньше в другой торговой точке. Хорошо, что я по чистой случайности чек в карман сунул, а то бы могли нам настроение основательно подпортить, несмотря на то что мы уж никак на мелких воров не похожи. А может быть, именно смотря на нас и испытывая какую-то классовую ненависть, к нам тогда привязались.

После этого эксцесса я категорически сдаю на хранение все, что вношу в магазин. Однажды даже стал требовать принять у меня газету “Коммерсант”, только что приобретенную в киоске. Бета покачивает головой: мол, совсем ты сбрендил. Приемщица ей подыгрывает, брезгливо притыкая мою газетку где-то сбоку: не помещать же ее в отдельную ячейку! Но что дальше? Гуляем мы по этому храму торговли и видим журнально-газетный стенд, где ровно тот самый “Коммерсант” имеется и, конечно, подлежит оплате на выходе. Я всего-навсего соблюдаю все правила, для своего же удобства и спокойствия — зачем же меня за это идиотом считать?

Магазины — ладно, в них я предпочитаю в одиночку ходить. Но другой пункт гораздо серьезнее. Беатриса не признает правил уличного движения и постоянно переходит дорогу на красный свет. Вынужденный за нею следовать, я иногда сдержанно выражаю свое недовольство: мало того что в науке она все время играет в русскую рулетку — она и на проезжей части жизнью рискует. Сержусь. Так что и я не такой уж сахарный. Не говоря уже… Нет, об этом мы не только говорить, но и думать не станем.

Через некоторое время снова спрашиваю Виту о муже. Не верится, что только его “рявканье” к разрыву привело. Должна быть более веская причина. За что бы тебя еще потрогать, чтобы ты призналась?..

— Ой, щекотно! И что ты пристал, как банный лист к жопе! Ну, была у него еще такая скверная привычка — залезать на меня, когда я не в настроении. А я люблю это только тогда, когда именно я хочу. И вообще, лучше, чтобы начиналось по моей инициативе…

— Как интересно! Отлично, что ты это мне сказала. А то я бы мог страшных ошибок понаделать, неуместную инициативу проявить.

— Не мог бы. Я встречаюсь с тобой только тогда, когда хочу. И хочу именно тебя.

Вот как! Оказывается, мне принадлежит отнюдь не вся Вита, а только ее определенная часть. Разом припомнились все встречи наши. В отличие от молчаливой Вики эта красавица всегда за мгновенье до полной близости словесно выражает свое согласие. Часто оно обозначается сверхкоротко: “Соскучилась!” или “Любимый!”, но всегда в начале слово бывает. Реже — развернутое предложение. Однажды после страстных и повсеместных поцелуев Вита так взволнованно, голосом, поначалу приподнятым, но тут же осипшим, севшим от эмоционального напряжения, провозгласила: “А теперь я хочу, чтобы ты меня по.бал…” И это совершенно меня тогда не шокировало, только ее искренность подчеркнуло…

Но… С той же искренностью она чуть ли не при каждой встрече мне добродушно и спокойно напоминает: “Замуж бы за тебя я не пошла никогда”. Сначала я думал, что это у нее поза такая, а потом почувствовал, что нет. В разных мы живем пространствах и временах. И какая это радостная случайность, что нашлась точка соприкосновения наших жизней! Что за астроном ее вычислил и нам указал? Не знай мы этой точки — ничего бы не было. Просто жизни было бы меньше у обоих…

Черт, вдруг я только притворяюсь добрым? А на самом деле я волк в овечьей шкуре, вампир, сосущий кровь сразу из нескольких женщин? Бета, быть может, страдает не только из-за профессиональных проблем, но из-за моих похождений? Пусть я хорошо замаскировался, но кто-то все наши грехи видит и меры принимает жестокие. Причем не ко мне, грешному, а к самому дорогому для меня существу. Такой у него способ воздействия, такая кара.

Вика молодец: поняла, что от меня ей один убыток, и удалилась. Вита — она просто большая очень: еще не ощутила, сколько я от нее отъел. Почувствует — тоже убежит. А ты, что ты там думаешь по моему поводу? Неужели и тебя я скушал, как волк Красную Шапочку? Вспомнил вдруг твои слова: “Мы дали друг другу именно то, чего каждому из нас не хватало”. Придерживаешься ли ты до сих пор этой версии? Ведь только в ней возможное оправдание…

Вот говорят, что молодежь теперь очень работящая. Не знаю, не знаю. Мне порой кажется, что именно наше поколение слишком упертое. Так охотно поменяло оно мягкий советский хомут на жесткий рыночный! Вкалываем, как бобики, а все равно ведь не успеем заработать — ни на дачу, ни на машину, ни на пенсию удовлетворительную. Зачем же так уродоваться пять дней в неделю, а потом двое суток у телевизора с пивом очухиваться?

Сашка наш уже более-менее себя обеспечивает, но службы часто меняет и всякий раз очень критически взвешивает условия работы и оплату труда. Высоко ценит себя и свое время. Хочет, чтобы работодатель его заинтересовал, — и в этом он прав безусловно. Может, на его ровесниках мои модели стимулирования наконец подтвердятся? Эта проблема ведь и для Запада актуальна: европейцы расслабились вконец, на шею иммигрантам афро-азиатским сели. Дадут мне с моими товарищами Нобелевскую премию задним числом… Вон физиков Гинзбурга и Абрикосова недавно отметили за ихние чуть ли не юношеские открытия.

Размечтался… Но на ком все мои теории трещат по швам — это на моей Вите, большой и непредсказуемой. “Я ни к чему не стремлюсь, — спокойно так констатирует. — Мой идеал — весь день валяться в постели или разгуливать в розовом пеньюаре”.

Пеньюара подобного на ней не видел никогда, но представляю ее в нем легко. Такая она — ленивая, томная, даже сонноватая, но притом глубокая и влекущая — как Россия. И, припадая к ней, сильно заряжаешься…

А потом я это электричество неплохо использую — в том числе и для того, чтобы Беатрису поддерживать. У нее с книгой мучительная неопределенность: до осени бесполезно и трепыхаться насчет издания. Да к тому же родители ее ох как одряхлели — все больше времени она проводит с ними на даче. Когда я за Бетой туда увязываюсь, начинаю ей навязчиво помогать, она иной раз меня обрывает: “Лучшее, что ты сейчас можешь сделать, — это свою собственную жизнь улучшить, укрепить. Тогда и мне легче станет”.

Вот я и укрепляю… Опять скажу: единая энергетическая система. Но получается так, что одно из трех звеньев всегда в миноре. Только Бета приободрилась, как Вита дает сбой. У меня появился времени кусок, и у нее тоже — почему бы не встретиться? Ан нет: “Не могу. У меня депресняк”. — “Так давай я тебе помогу из него выбраться”. — “Нет, потом как-нибудь…”

Ну и когда же это “потом” настанет? Хожу, как наркоман в ломке, стараюсь не вспоминать, не воображать сладких безумств, не замечать ничего круглого и колышущегося. Но куда там! Все вокруг наводит на одни и те же ассоциации. Любой светящийся плафон дразнит молочной чувственностью, любой газон, аккуратно подстриженный, напоминает о знакомой растительной дорожке в розовую бездну.

А вот на посторонних девушек смотреть не тянет совсем, хотя они сейчас такие летние, открытые, быстрые… Потому что ни с кем не хочется начинать разговор с нуля и новые отношения строить — продолжать хочется одну из трех нежных бесед. Дома ли с философом моим грустно-веселым, в Купчине ли с томной москвичкой-куртизанкой, ну и в старинном чудном городе есть у меня старинная страсть, над которой даже разрыв оказался не властен. Раз, два, три — все! Черта подведена.

Уже и прохладнее стало — в городе и во мне, когда вдруг нашу тишину домашнюю разрывает звонок-зов Виты. Надо же! Наконец-то эти длинные пальчики нащупали мой номер… “Я сейчас свободна. Приходи”.

Но меня-то не проведешь. Чувствую по голосу, что совсем не свободна она — и прежде всего от самой себя. Что-то изнутри ее терзает. И на меня сейчас что-нибудь недоброе выплеснется…

И пускай! Нужно мне и такой ее увидеть — не очень готовой к встрече, неуравновешенной, неблагополучной. А то уж слишком радостными были наши свидания. Настроим на одну волну свои души, вместе со всем, что к ним прилагается, сыграем веселый дуэт — и разбежимся. Ошеломляет, конечно, такая близость, но не хватает в ней полноты. Соприкасаемся только специально вымытыми и надушенными частями наших жизней. Большего хочу!

Так что совсем не удивляюсь, когда она встречает меня на пороге слишком одетая. То есть шмоток-то на ней немного, по сезону: джинсовая юбка, розовая кофточка трикотажная, но и под юбкой, и под кофточкой все элементы имеются, сразу придающие нашему свиданию почти официальный характер. Никогда раньше два сладких чуда, ожидая меня, не облачались в лифчик. А вычурными кружевными трусиками Вита лишь первое время пыталась блеснуть, но, заметив, что они меня не впечатляют, стала просто забывать об этой детали туалета.

Вхожу в комнату. Кровать тоже негостеприимно выглядит, одетая в какое-то шелковое покрывало золотистого цвета. Не только не ляжешь, но и не сядешь на нее. Кресло заложено бельем, только что выглаженным. Ну, все ясно!

А она, намереваясь меня ошарашить, неестественно так произносит:

— Слушай, что-то не то у меня настроение. Пошли лучше погуляем.

Нашла чем напугать! Да я вполне готов к такому варианту. Не скажу, что он явно лучше, чем прогулка губами вдоль этого взбунтовавшегося тела, но в какой-то мере экзотичнее. Мы ведь с Витой ни разу еще как следует не погуляли по городу. С Викой, такой далекой, нашлялся вдоволь, а с этой, такой своей, исключительно лежа общаюсь.

Так что даже весело мне с ней шагать по этим несуразно широким, безликим окраинным улицам.

— Вот видишь, какая я. Скандальная, истеричная…

— Да что ты, радость моя. По-моему, так ты просто ангел. И процент капризности у тебя в пределах нормы. Вроде неизбежного налога на те часы счастья, что ты мне уже подарила… О, смотри: тут какая-то пищевая точка. Заглянем?

— Так ты голодный? Хорошо же я тебя встретила! Даже чаю не предложила. А ты еще говоришь…

— Да ну брось. К моему сердцу путь не через желудок лежит.

— А через что же? Через пипиську, что ли?

— Отчасти да. Но главным образом — через открытое для меня сердце женщины.

Молчание. Это ее душа задумалась, почувствовала прикосновение к моей.

…Провожаю мою женщину до подъезда, ощущая сквозь знойный воздух формы и объемы статного, сильного тела. Мало Вита радуется своей красоте, а ведь могла бы. Подул ветерок и украдкой вытащил из-под кофточки немножко женского запаха — мгновенно-случайного, не предназначенного для чужого носа. Еще и так я ее продолжаю по-новому узнавать.

А какая улыбка достается мне на прощание! Просто звездное небо в паре глаз… Вот она, женская душа, как проступает наружу. Даже поцелуй прощальный меньше ошеломляет, потому что на его протяжении этот мир прикрывается веками и ресницами.

 

30. ДАЛЬШЕ…

Но и дальше время тянется без Виты, а на исходе августа слышу в телефоне текст, мало вдохновляющий:

— Я сегодня вечером в Москву уезжаю. Дашкой надо заняться, у нее школа начинается, и простая, и музыкальная. Когда теперь встретимся? Не знаю. Хотя бы взглянуть на меня? Тебе это так нужно?

Ну, начались меланхолические надрывы… Только не попасть мне на ту же безнадежную, нестойкую, ускользающую волну! Чтобы не стихла мелодия нашей страсти, нужно взять самую басовую и мужественную ноту:

— Да, девушка, мне это очень нужно! И я увижу сегодня тебя во что бы то ни стало!

Вита мгновенно меняет пластинку:

— Ладно. Тогда тебе придется прийти в театр.

— Какой театр?

— А какой у вас на Фонтанке? Фирма моего покровителя сегодня в культпоход отправляется. Какая-то английская пьеса — “Олимпия”, что ли. В антракте я сама тебя там найду. Как на свободу выбраться — это моя проблема, и, думаю, разрешимая. Мужики все, естественно, в буфет потащатся, а я пригласила с собой Таньку. Я ей доверяю, только чур на нее не пялиться, а то она полная оторва, без тормозов. Никаких там карточек визитных, телефонов ей не давай ни за что. Или — знаешь — лучше встретимся у дамского туалета. Это уж точно самое безопасное место в нашем случае.

Через несколько минут я уже быстро шагаю в сторону БДТ: как там, кстати, с билетами? Называется пьеса не “Олимпия”, а “Аркадия”. Что, спектакль заменили? Нет, скорее Вита название перепутала. Около кассы небольшая безнадежная очередь из истинных театралов. Лучше, наверное, спекулянтов поискать: где здесь самые честные и внимательные глаза?

Но мне тут же везет: интеллигентная худощавая дама по номинальной цене уступает место рядом с нею в четырнадцатом ряду. Так что у меня есть и билет, и спутница — все чин чинарем! В гардеробе беру бинокль, уже примерно догадываясь зачем, а у дамы свой имеется, постоянный, в красном бархатном футляре, с ним ее бабушка еще в двадцатом году в этом самом здании смотрела “Дона Карлоса”.

Когда я здесь был в последний раз? Лет двадцать прошло, не меньше. Живем в двух шагах, но этих двух шагов давно уже не проделываем. Беатриса меня от театра отучила, отлучила. Она из всех искусств признает музыку, сложную поэзию и авангардную живопись: “А все, что игра, — это пошлость. И театр, и футбол”. И сама она ни в чем, нигде не играет. А я такой игруля оказался. До чего доиграюсь, например, сегодня?

За пять минут до начала спектакля на первые ряды надвигается мощный культпоход воротил бизнеса. Как разведчик или снайпер, уставляюсь в окуляры. Публика отборная: все отменно упитанны. Вот эта, в желтом платье, не иначе как вышеупомянутая подруга Танька, “полная оторва”. Действительно, очень полная, с придурковато-чувственной мордочкой — уютный вариант для безответственной одноразовой релаксации. А это суровое, недоброе лицо — неужели Вита? Я даже убираю бинокль, чтобы доподлинно опознать ее по контурам тела, покрытого тканью пронзительно алого цвета. Лично на меня она так отчужденно не смотрела даже до начала нашего знакомства, во время случайной встречи у ресторанного столика. Да, Петя, не знаю, чем ты это заслужил, но жизнь почему-то склонна поворачиваться к тебе самой лучшей стороной.

Но пока она поворачивается к тебе спиной, и свет гаснет. Танька — справа от Виты, а о сидящем слева покровителе по его аккуратно постриженному седому затылку ничего сказать нельзя.

Да, так что на сцене? Пьеса действительно английская. Сюжет, прямо скажем, из пальца высосанный: что-то там про приятеля Байрона, домашнего учителя в аристократическом семействе. Каким-то образом эта старинная история позволяет уточнить биографию великого поэта: может получиться, что он из Англии уехал в свое странствие на месяц позже. По сей причине страшно суетятся персонажи из двадцатого века, куда время от времени переносится действие. Якобы предстоит сенсация. Неужели современные англичане и американцы так уж сильно просекают Байрона и его эпоху, чтобы заторчать от подобных филологических изысков?

Из “моего” состава, то есть труппы двадцатилетней давности, на сцене только Неведомский, остальные — новобранцы. Алиса Фрейндлих заступила сюда еще при Товстоногове, но уже не при мне. Для меня она осталась актрисой ленсоветовской, ну и, конечно, киношной. Играет она сегодня какую-то леди, а голосок этот неповторимый, чуть присюсюкивающий, сразу “Служебный роман” напоминает. И когда, согласно тексту пьесы, Алиса Бруновна начинает выступать против ношения панталон и свои юбки так кокетливо кверху подбрасывает, становится ясно, что зовут нашу леди — товарищ Калугина. И только секретарши-Ахеджаковой для компании недостает. Вот такое стариковское восприятие у меня теперь.

А кто мне по настроению пришелся — так это Толубеев. Я даже не вник, кого он там конкретно играет в сценах из двадцатого века. Заводной мужичок, носится по сцене, нервничает и очень напоминает одного зрителя, который едва сдерживает свои страсти, сидя в четырнадцатом ряду.

Но публика реагирует хорошо, с пониманием. Это я как бывший, но опытный театрал спиной чувствую. Да, Петя, приотстал ты от мирового искусства. Скучно тебе становится от того, от чего культурным людям весело. Вот ведь и уступившая тебе лишний билетик пожилая дама интеллигентно сияет: замысловатый сюжет ей явно по сердцу.

Антракт. Вместе с соседкой движемся в сторону дамского туалета, она — понятно зачем, а зачем я — пока не ясно.

Красная Вита и желтая Танька бросаются в глаза мгновенно. У Виты все то же сердитое выражение на лице. С подругой меня не знакомит, негромко ей командуя:

— Ну, Тань, ты иди пописай, а мне с человеком поговорить надо.

И тут же золотистые искорки возвращаются в карюю темноту, губы растягиваются в такую мне знакомую улыбку.

— Ну как ты?

— А как ты?

Сидим и радостно молчим — втроем. Есть Вита, есть я, и есть любовь между нами.

— Ну и где же мы с тобой будем целоваться?

Мне ничего в голову не приходит. Молчу. Звонки разгоняют публику.

Вдруг Вита так раздумчиво вопрошает:

— А не слабо тебе в дамский туалет пройти?

Мне? Слабо? Мгновенно сосредоточиваюсь, и мы с Витой, как два агента ФБР в американском боевике, врываемся в опустевшее помещение. Прячемся в кабинке, Вита закрывает дверь на задвижку и начинает освобождать меня от джинсов.

— Они на пуговицах, — словно извиняюсь я.

— Пуговки такие сексапильные, — мурлычет она.

Сильные руки меня властно усаживают — и вдруг мгновенная вспышка прорезает мою память. Не в первый раз в жизни очутился я в дамской комнате — во второй! Года три, не больше, мне было, когда мама с подругой отправились вечером в наш главный новосибирский кинотеатр, и меня им пришлось прихватить. Отец в отъезде, наверное, был — в Москве или в Ленинграде. Картина была “переживательная”, о любви, неинтересная настолько, что я все время ерзал и в конце концов зашептал, что хочу по-большому. Мама с досадой оторвалась от экранных страстей, схватила меня за руку и не просто повела — стремительно поволокла по коридору к двери с буквой “Ж”. Очень она напряжена была. Оголила мне зад, устроила на стульчак, а я в непривычной обстановке ничего сделать не мог. Дальше не помню. Очевидно, мы в зал вернулись, а в подвале сознания сохранилось только ощущение собственной растерянности в присутствии торопящейся и возбужденной женщины. Маме, думаю, тогда было примерно столько же лет, сколько одной красавице, меня сегодня в эту кабинку пригласившей.

Улыбаюсь…

— Ты что, надо мной смеешься?

— Нет, чудо мое, над самим собой.

А женщина внизу уже перешла от слов к делу, пустилась в свой смелый и страстный путь. Можно ли будет потом ее на колени к себе пристроить? Вита раньше меня соображает, что ее большому телу в этой тесноте не разместиться, и не отпускает меня уже до конца. Догадываюсь, что и ей вполне… Целую жизнь прожил, а не знал, что женщина может таким путем не только начинать любовную забаву, но и…

Выскакиваем из укрытия, на нас изумленно взирают две девицы, курящие у стеночки. Черт с ними, важнее, кто нас встретит за дверью. Там, к счастью, нет никого: суровая тетка в униформе не устроит скандала.

Соображаю, что нам с Витой стоит расстаться именно сейчас.

— Я, пожалуй, на второе действие не пойду. Ты мне расскажешь, чем все кончилось? И пьеса, и…

— Конечно, конечно… Лицо у меня не слишком красное?..

…Холодящий, тревожно-затхлый ветерок с Фонтанки. Нет, не хватило мне Виты, несмотря на всю экстравагантность нашей встречи. Еще в школьные годы услышал я стишок такой народный: “Нет повести печальнее на свете, чем повесть о минете в туалете”. Не очень даже понимал тогда, о чем здесь речь идет, но принял как некую истину. А сейчас думаю: нет, ребята, это у кого как. И таким непристойным способом может любовь в нашу жизнь входить. Если честно, то у меня в данный момент настроение вполне романтическое...

Но что, если это был последний поцелуй Виты? Она-то всякий раз со мной прощается как бы навсегда, а потом встречается словно впервые. Молодая… Ей ведь ничего не стоит шутя разрезать нить наших отношений, а потом играючись опять начать связывать концы. А я…

Раньше одиночество меня не напрягало, потому что состояло из ожиданий и предвкушений. Теперь же нервно ворочаюсь в постели всю ночь и думаю: что это за чушь — спать одному, ощущая не женское, а свое собственное тело! Онанизм какой-то…

Утром вскакиваю и прямо натощак, даже зубы не почистив, начинаю в Новгород названивать:

— Слушай! Совсем заблудился я на жизненном пути. Мне, чтобы понять, что к чему, просто необходимо в твои глаза посмотреть. Как хочешь, а я нагряну…

— Нет, я уже не могу в такие рискованные игры играть. Знаешь, зачем ты приехать хочешь? За тем, чтобы я же тебе помогла меня еще раз бросить — уже окончательно — и к жене вернуться. Страшный вы человек, Петров. Ужас! Трех женщин запряг в свою повозку — любитель быстрой езды…

— Постой, ты же вроде говорила, что это они меня подцепили, они на мне ездят!

— Мало ли какую чушь я говорила! А сейчас прозрела, увидела тебя во всей твоей красе. Зрелище не для слабонервных. Нет, мне таких потрясений довольно.

Совершенно не ожидал я такого поворотца.

— Можно вопрос? Ты мужа снова полюбила?

— Нет, врать не буду. Живу с ним и, наверное, дальше буду жить. Но в душе я одна. И мне теперь лучше одной.

Где-то я уже слышал нечто подобное… Но лично я в клуб любителей одиночества записываться не намерен.

 

31. ДАВАЙ…

— Давай я сегодня буду главная, — предлагает Вита.

Мы с ней вышли из того самого ресторанчика, в котором впервые встретились ровно год назад. Октябрь, и Вита такая осенняя: уже не алеет ее сумасшедшая грива, аккуратно постриженная и окрашенная в сдержанно-медный цвет. И вместо экстравагантной рыжей куртки с металлическими заклепками и кожаными кистями на ней вполне добропорядочное пальто в черно-белую клеточку.

— Давай, — соглашаюсь. (Будто не была она главная весь этот год!)

— Сейчас мы будем наслаждаться друг другом. И так, чтобы на всю оставшуюся жизнь запомнилось. Видишь вон ту машину? — Что-то зелено-японское стоит на обочине. — Это покровитель дал мне на прощанье попользоваться…

— А ты говорила, что у него “мерседес”.

— На “мерседесе” он сам катается. А это, кажется, сына тачка, которую он у него отобрал за плохое поведение. И сегодня мне дал для того, чтобы все дела здесь завершить. Я сегодня прямо и начинаю с дела номер один. Гражданин Петров, Юрий Николаевич. Сорок шесть лет — или уже сорок семь? Рост средний, член тоже средний. Особых примет нет. Вступает с женщинами в контакты, говоря им ласковые слова, перед которыми трудно устоять. Развлекался со мной с октября прошлого года. При этом страстно любит свою жену. Сколько у него еще любовниц — не знаю. Буду без него в Москве страшно скучать.

С Невского сворачиваем на Марата, за Ямским рынком — на Боровую. По местам, так сказать, боевой славы проезжаем. Нет, даже почему-то въезжаем в хорошо знакомый двор.

— В Купчино нельзя, туда уже могут нагрянуть в любое время. А у меня ключик есть от подружкиных апартаментов.

— А подружка сама где? — спрашиваю, тупо уставившись в выцветшие темные знаки, нарисованные когда-то масляной краской возле Викиных дверей (в сумме эти две цифры, между прочим, составляют тринадцать, чего я раньше не замечал). Но удивляться я перестал уже давно. Года полтора, как ничему не удивляюсь.

— Подружка уехала в Израиль. Сначала у мамы погостить, а если понравится, то и навсегда. Думаю, кто-то кому-то понравится точно. Или она Израилю, или Израиль ей.

— А как ее зовут?

— Познакомиться хочешь? Виктория она тоже, только Вика.

Вот она где, оказывается. Да… Мы все евреи понемногу, как говорится, но чтобы насовсем туда перебираться… Прошла ведь мода давно, да и взрывы в Иерусалиме считай каждый день. А какая ей там пластическая драма? Все искусство оттуда сейчас назад едет — и прославленный Михаил Козаков, и упитанный певец этот — как его? — тот, что про привет поет…

— Надевай вот эти тапочки, они бывшие мои и побольше. А я Викины возьму, маленькие. Она такая вся изящненькая, прелесть.

Хаживал я уже в этих тапочках, пока их законная владелица томилась за решеткой. Что тут со мной вытворяют! Разлюбил я Вику, забыл, так мне напоминают зачем-то.

— Слушай, как мне нравится здесь с тобой! Жалею, что тебя сюда раньше, при Вике, не приводила. Мы могли бы хорошее трио составить.

Целую ее в губы.

— Давай в ванночке вместе посидим погреемся. Смотри, тут даже немножко пены Вика нам с тобой оставила.

— Давай. Но про подругу-то расскажи. Откуда она взялась?

— В Москве кто-то мне дал на всякий случай ее номер. Однажды я с покровителем поссорилась, позвонила, пришла сюда с бутылкой. Напились мы с ней и заснули в обнимку. Так и спали неделю, а два раза она меня по-настоящему ласкала, доводила до… Я ей говорю: давай я тебя тоже, но она не захотела. Но вообще она женщина нормальная, у нее здесь и мужчины бывали. А один, говорит, ей очень нравился, но был крепко женат, вроде тебя. Она его даже ни с кем не совмещала, отдавалась ему одному… Надеялась, что встретила наконец доброго и тонкого человека. А то ведь ей страшно не везло. Замуж выскочила, как и я, рано, но этот приличный с виду человек стал напиваться и ее поколачивать.

— Чем, как?

— Да чем попало по чему попало. Знаешь, как ваш брат по пьянке дерется? Он ей голову чуть не раскроил один раз.

“Так вот откуда шрамик-то, вот с какой горки она каталась…” — это я про себя. В сторону, как пишут в пьесах.

— Ну, Бог сжалился над подружкой моей и мужа прибрал. Но вот нового и качественного взамен бракованного он так ей и не предложил… Вода там не перетекла? Раздевайся скорее! Хочешь роль Вики исполнить?

Моя роль оказывается несложной, сидячей, а Вита встает большими ступнями на края ванны и приседает на корточки. Вот какая бывает пантомима на двоих! Полная открытость с обеих сторон. Только бы не потеряла равновесие моя красавица, когда судорога по ней пройдет…

Вита разбирает постель.

— Смотри, какая здесь простыня сексапильная. Ты когда-нибудь занимался любовью на зеленой простыне?

Как тут ответить? Врать лишний раз не хочется, а скажу правду — Виту так изумлю, что мы о Вике проговорим все оставшееся у нас на двоих время. Нет уж, пускай эта молчунья побудет третьей лишней и посмотрит на нас своими невинно-коварными глазками с черно-белой фотографии, стоящей на комоде.

— И на зеленой, и на голубой, и на серо-буро-малиновой…

— Да, врать ты здорово научился. С кем теперь жену будешь обманывать? Или станешь примерным семьянином?

На этот вопрос можно не отвечать, потому что Вита уже раскинула руки и закрыла глаза. Путешествую по ней губами, люблю ее всю, хотя и не могу отделаться от ощущения, что Вика здесь с нами. Большая грудь Виты вобрала в себя маленькую Викину, то же с бедрами, ягодицами. Общий у них запах — той же ванной пены.

— Ты меня потрогал сейчас совсем как она…

Так, и она о том же думает. Пора проявить характер и осуществить то, что может сделать только мужчина. Буду грубым мачо и накинусь на нее как зверь…

— Ой, не надо, это не ты, не твое… Мне и так хорошо, а сейчас будет обалденно. Не торопись.

С болью выходя из уютного места, не удерживаюсь от комментария:

— Так тебе и по-простому нравится? Мы с тобой все чаще приходим к тому, с чего обычно начинают.

— Конечно, милый мой кубарек. Я еще только начинаю тобой увлекаться. Ты еще в Москву приедешь, и мы займемся любовью в Большом театре.

— А он не на ремонте?

— Ну, во МХАТе, какая разница…

Провожать дневной поезд больнее, чем ночной. Остаешься наедине с собой, и на тебя беспощадно надвигается вечер. А чем дальше живем, тем вечера все меньше нам обещают, все больше намекают на конец чего-то. Доживем до настоящей старости — и каждый вечер будет репетицией смерти.

Вита изо всех сил хорохорится, сверкает глазами, строит гримасы. А я чувствую, как переполняет ее непобедимая грусть. Обнимаю изо всех сил, но любившая меня грудь слишком отдалена одеждами.

Да, просто так нам ничто не дается. Получил за сравнительно короткое время тройную дозу любви, так вот теперь стало втройне грустнее. Сегодня только с двумя попрощался. А началось все с тебя — и дальше уже пошла цепная реакция.

Беседую с тобой, так сказать, виртуально, но отнюдь не уверен, что смогу проговорить тебе это все при встрече, если вдруг таковая состоится. Не на кого вывалить все эти впечатления и ощущения. А для одного груз великоват.

Когда я в прошлом году с одной незабываемой женщиной гулял по одному старинному городу, она, внимательно глядя на меня живыми серыми глазами, задумчиво так произнесла: “Ты умеешь любить”. Я тогда даже и значения этому не придал: подумаешь, редкое качество. А теперь вдруг дошло, что ты сказала правду, но к этой правде имеется важное дополнение: я не умею разлюблять. Опасное, черт возьми, свойство.

Прихожу домой: Беты еще нет. Почему, спрашивается, нет ее, когда у меня такая трудная минута? Даже рассердился я немного. Но мука одиночества недолго длится — тут же следует негромкий, спокойствие несущий звонок:

— Ю-ю, хочешь меня встретить?

Еще бы я не хотел! Все время всех провожаю, надо же иметь в своей жизни кого-то, чтобы его только встречать! Встречать всегда, встречать везде… Жду уже, когда будет названо точное время, а философ мой вдруг на том конце провода начинает шушукаться с каким-то посторонним лицом, после чего отчужденно-отрывисто произносит:

— Ты знаешь, тут еще один разговор предстоит. Извини, пожалуйста, я тебе попозже перезвоню.

И прерывает связь на этих сухих словах, не добавив ничего мягко-интимного — типа “целую” или хотя бы “не скучай”. Что это за разговор предстоит и с кем? Не скажу, что впервые укольчик подозрительности ощущаю: при Бетиной рискованной открытости она раза три-четыре (это за все двадцать два года) неосторожно задевала во мне орган ревности. Но теперь, после того как…

“И ты это вполне заслужил. Поделом тебе, старому козлу, гуляющему по чужим огородам”. Это кто же мне такие гадости тут говорит? Телевизор выключен, радио тоже. Стены у нас старинные, голоса соседей не пропускают. А, это голос совести во мне наконец прорезался. Противный голос, надо сказать.

Чем заняться, чтобы скоротать мучительный промежуток? Какую-нибудь книжку почитать, что ли? Но там же все не про меня… Сажусь за ноутбук проверить имейлы. “Здравствуйте, Юрий Петров! У вас нет новых писем”. А, вот и звонок наконец. Только почему-то не телефонный, а в дверь. Пока иду, Беатриса уже своим ключом открыла и вошла. Вся такая загадочная, наэлектризованная…

— Меня тут прямо к дому подвезли, как-то неудобно было еще раз тебе звонить.

Это при ком же было неудобно позвонить по мобильнику родному мужу? Ну-ну, подождем, что нам расскажут теперь.

 

32. СИДИТ НА ДИВАНЕ…

Диван этот с волнообразно изогнутыми формами — единственный наш древний предмет меблировки. Начало двадцатого века, Голландия. Ножки Беатрисы укрыты клетчатой Шотландией. Подношу ей пятьдесят граммов Франции в большой хрустальной Германии — в общем, весь мир к ее услугам.

— Сегодня, впрочем, я коньяк уже пила. Была у меня после вечера очень необычная встреча.

— И кто же он?

— Да не он — она.

— А, тогда неинтересно…

— Как сказать. Мне как раз очень интересно было, и ты, кстати, зря притворяешься, что к женщинам безразличен. Это ведь совсем не так… Признайся.

— Не признаюсь ни за что, но про встречу твою — согласен выслушать.

— Ну вот. Все полчаса моего выступления я чувствовала на себе прицельный взгляд. Злой ли, добрый — даже не могла понять. Но очень, очень внимательный. А когда кончились речи и музыка отыграла, подходит, даже подплывает ко мне дама возраста что-то под сорок, полноватая, но не рыхлая, а крепко сбитая. Низкая посадка, широкие бедра. Живые серые глаза, губы большие и чувственные, таким бутончиком. По-моему, ты именно к такому типу неравнодушен, но не имеешь смелости себе самому признаться. Одета во все модное, из бутиков, но выбранное по провинциальным представлениям. И все-таки какой-то свой стиль есть. Начинает мне вопросы задавать, довольно толковые, а когда разговор разогрелся, предлагает продолжить его в кафе, которое тут рядом. За рюмкой мартеля она от общих положений о том, что источник счастья внутри нас, перешла к своему собственному положению, к отсутствию контакта с мужем и дочерью…

— А где она живет?

— В Пскове не то в Новгороде. Работает в фирме, муж — бизнесмен среднего разлива. Сама она очень такая земная, природная, с большим запасом оптимизма, но счастья большого в жизни так и не вкусила, говорит. Мужчины все встречались то женатые, то эгоистичные, а то и женатые эгоисты.

Спросила меня: “Может быть, надо уметь не зависеть от мужчины?” Что я могла ответить? “Может быть, и надо, но сама я завишу”. Она почему-то засмеялась и сказала, что теперь ей стало легче. И у меня, как ни странно, настроение поднялось. Вышли, у нее красная машина стоит, “вольво”, на которой она едет домой — скорее в Новгород, чем в Псков. Свою визитку мне дала на всякий случай — там написано. Может быть, она из тех сфер, где ты вращался. Довезла до самого дома и вышла из машины, чтобы со мной попрощаться. Я, естественно, предложила ей к нам подняться и чаю выпить. Нет, говорит, спасибо, у меня впереди еще долгий путь. На фасад наш так внимательно посмотрела и говорит с несколько странной торжественностью: “Что ж, мир и счастье этому дому. До свидания!” Какое-то загадочное у меня ощущение от этой встречи…

Елки-палки! Я же точно слышал, как дверца машины хлопнула! Мог бы броситься к окну и увидеть эту картинку… Или лучше мне было не видеть ее? Да какое там “лучше”! Все — хуже!

Бета развеселилась, нежно ко мне приблизилась и, оттрепетав, утонула в подводном царстве сна. А меня оттуда нервные мысли сразу же вытолкнули на сушу. Всю ночь мне, мягко говоря, не спится. Хорошо, что утром надо отправляться в контору. Сделав небольшой крюк, зайду по дороге в переговорный пункт на канале Грибоедова и скажу тебе все, что думаю. Ну стерва… Ну сучка…

От волнения даже перепутал твой по-провинциальному короткий пятизначный номер, нарвался на чужой, незнакомый голос. Спокойно, наберем еще раз.

— Алло!

— Ты что же со мной делаешь?

— Не понимаю, о чем ты?

— Понимаешь, не ври.

— Вот ты мне уже и грубить начал. Что-то новенькое.

— Ну зачем ты?..

— Затем, что захотелось посмотреть на твою жизнь, которой ты так гордишься. Хорошая у тебя жизнь.

— А на меня ты уже смотреть не захотела?

— О тебе я и так знаю больше, чем нужно. Сначала меня бросил. Потом завел себе гарем и стал им хвалиться.

— Какой, к черту, гарем? Одна в Москве, другая — неизвестно где. А первая и главная любовница меня теперь за версту на красной “вольве” объезжает. Что же, мы с тобой больше не увидимся?

— Не знаю, это уже не от меня и не от тебя зависит…

— А от кого?

— Подумай, и поймешь. Но даже если никогда… Все-таки ты во мне остался. И я в тебе осталась…

Ладно, продолжаю разговор с той, что во мне осталась и до сих пор сильно беспокоит. Месяц-другой я тебя старательно забывал, но ни черта у меня не вышло.

Согласен: я подлец, я тебя соблазнил, обманул и бросил. Готов понести заслуженную кару. Но в душу свою я тебя не вставлял. Ты сама туда вошла и разместилась. Не хочешь освобождать помещение и от платы уклоняешься. Ну куда это годится?

Я опять на темы родственных чувств. Человек может быть в скверных отношениях с родителями или с братьями-сестрами. Но в самые страшные моменты кровное родство дает о себе знать. Потеря родного человека — всегда травма, часть души твоей умирает. А на отношения любовные и брачные такая закономерность почему-то не распространяется. Посмотри, как люди ведут себя в момент смерти бывшего возлюбленного или супруга. Умер один кинорежиссер известный. И вот заходит к нам Бетина троюродная сестра, которая когда-то была за ним замужем, дочь взрослая от него имеется. Я ей необходимые соболезнования выражаю, а она ни малейшего сожаления, оказывается, не испытывает. Даже рада по-своему, что с новой женой он недолго протянул и тем самым как бы признал свою ошибку…

Что же, жениться — это еще не породниться? Даже при наличии общих детей? Или просто все любят по-разному? И для некоторых коснуться женщины — уже означает включить ее в свой родственный круг и к ее кругу приобщиться? Работа сейчас людей не столько соединяет, сколько разобщает: каждый за себя, скажи спасибо, что коллега тебя киллеру еще не заказал. Дружба — красивое слово, хорошее название для электропилы и плавленого сыра. Не будь у нас амуров, мы вообще замкнулись бы в себе навсегда. Вопреки пословице — это совсем неплохой повод для настоящего знакомства…

Шутка. Все вышесказанное — шутка. Но прочувствованное выше — правда.

Ну как тебе во мне сидится? Удобно? Главное, чтобы тебе в моей душе было удобно, а я уж как-нибудь потерплю. Душа у меня большая, хотя ты, прямо скажем, не Дюймовочка. Ладно, не обижайся. Я уж теперь буду играть с твоей копией, как с куколкой, и говорить ей все, что захочу. С тобой реальной, с роковой женщиной во весь рост (и вес), я, по всей видимости, уже не встречусь. Ни-ко-гда…

Да! Буду придерживаться такой версии. Если вдруг ты все-таки подрулишь на машине своей в наши края и захочешь в кафе встретиться со мной, а не… Слушай, боюсь, что дальше кафе дело теперь уже не пойдет. Я человек, конечно, аморальный, но не безнравственный. Разницу улавливаешь? Кое-какие устои у меня имеются: никогда не прикасался к женщине, состоящей в знакомстве с Беатрисой. А после того, как ты с ней вступила в контакт… Нет, но ты сама же это предприняла, меня не спрашивая. И главное: визитку свою вручила — этим ты в наши с тобой отношения просто осиновый кол вбила…

Уй, прекрати эти фокусы! Больно ведь! Забралась ко мне в душу, да еще и ножками топает тут… Я же все это не всерьез. С чувством юмора у вас, девушка, всегда было туговато. А, шучу не смешно? Так и мне не смешно тоже. Но не плакать же теперь.

Рассказать тебе, что ли, последние новости моей семейной жизни? Тем более что ты к ней проявила такой неподдельный интерес. Ну так вот, все отнюдь не идиллично… Нет, не то, что ты подумала. С Сашкой проблемы. Расплевался с подружкой своей и вернулся в родительский дом. Не знаю, кто у них там кого бросил, а мне девушка его нравилась: живая, ответственная, раскованная, но не вульгарная. Самое неприятное, что он никакого сожаления не испытывает. Сошелся — разошелся, и как с гуся вода.

И потом, мы уже без него привыкли к определенной степени свободы. А теперь откровенный разговор возможен только тогда, когда его дома нет. Вот недавно он на три дня подался в Москву, так мы очень почувствовали прелесть интимного общения. Можно с подробностями?

Беатриса завела себе очки — впервые в жизни. Пришла домой и начинает их примерять в момент, когда на ней больше ничего нет. Сижу я в кресле — и вдруг вижу ее в одних очках. Молния меня сверху донизу пронзает, и я усаживаю Бету на колени, чтобы присоединить ее к этому электрическому разряду и пламень на двоих разделить.

Успокоившись, начинаю нести какую-то легкомысленную ерунду о том, что теперь у меня дома еще одна женщина, очкастая. А она игры моей не принимает:

— Раньше ты шутил остроумнее. Мне противно слушать эти двусмысленности, эти трусливые намеки на то, что у тебя кто-то там есть. Хочешь получить от меня индульгенцию на легкомысленные похождения? Нет, ты ее не получишь. И вообще: я могу начать тебя презирать за то, что у тебя есть любовница, а могу за то, что у тебя любовницы нет.

И что вот теперь делать, можно ли соответствовать таким несообразным, взаимоисключающим требованиям?

Можно — молча. Если вообще не говорить о себе никогда, а касаться языком и всем остальным только той женщины, что сейчас с тобой рядом, — молния под землю уйдет, в глубокую тайну...

Ты меня тоже заставила задуматься о полигамии. И разговорами на эту тему, и некоторыми своими действиями. Не было действий с твоей стороны? Хорошо, будем считать, что это змей пресловутый из Библии в псковскую гостиницу тогда приполз и подсунул нам с тобой запретный плод в качестве закусона. Я сейчас ситуацию в целом беру, в мировом масштабе.

Откровенный разговор на эту тему практически невозможен. Про других мы сплетничаем с удовольствием, а про себя самого каждый человек неизбежно начинает врать. И писатели в том числе в своих романах. А что, если посмотреть на полигамию как на явление природы, существующее независимо от нашей воли? Как на электричество, скажем, которое одних заряжает, по другим ударяет, третьих вообще может насмерть убить.

Я как технарь рассуждаю. В электротехнике есть соединение проводников параллельное, а есть последовательное. Примерно такие же есть два способа осуществления полигамии. К параллельному прибегают мужики аморальные: у них есть главная любимая женщина плюс одна или несколько дополнительных. И напрямую их толковый электрик никогда не соединяет. Скрывает, хитрит, юлит и все такое прочее.

А соединение последовательное осуществляют мужчины, так сказать, высокоморальные. Такой товарищ, возжелав свежую женщину, бросает на фиг свою законную супругу (с детишками, если таковые имеются) и вступает в новый счастливый брак. Как человек пылко влюбленный, он начинает жизнь с начала и даже истинными своими детьми нередко считает только прижитых в новом браке. А прежние отпрыски — вроде черновиков, пусть хоть подыхают вместе с их презренной матерью. И ты, и я тому примеры из реальной окружающей жизни приведем без труда. Мастеров последовательного соединения отличает предельная искренность. Такой чистюля вроде и не догадывается, что за вторым браком ждет его третий — и далее везде. Если он в семьдесят лет женится на тридцатилетней, то я не дам гарантии, что в восемьдесят он не поменяет ее на двадцатилетнюю.

Абсолютное большинство мужчин (за вычетом, конечно, гомосексуалистов) подразделяются на два упомянутые типа. И вашему брату женщине приходится выбирать, что лучше. Точнее, что будет меньшим из зол.

Скажешь, что встречаются в природе и мужчины совершенно моногамные. Конечно, встречаются. И каждый из нас всегда в официальной ситуации заявит, что лично он таковым и является. Но, по правде говоря, истинный однолюб — это такой самопуп, который любит одного себя. Или это такой уж зануда, что вы, только взглянув на него, убежите на все четыре стороны. Настоящая женщина многое вытерпит, но скуки она не выносит. Как правило.

33. ЖИЗНЬ ОПЯТЬ…

Опять она за меня крепко взялась. Является под разными именами, смотрит разноцветными глазами, приглашает в нее войти, не считаясь ни с какими условностями…

Катя тут объявилась. Какая Катя? Не помнишь разве? Подожди, про то, как с Витой встретился, я тебе рассказывал? Но ведь эпизод этот начался с Кати. Видишь, какое раздвоение происходит. Я с тобой все время мысленно беседовал, а потом, когда короткая встреча происходила, то же самое повторял в сокращенном варианте. Значит, девушка эта симпатичная под сокращение и попала.

Так вот, прежде чем к большой красноволосой Вите за столик подсесть, я в том же заведении с юной Катей, неспетой песней моей, случайно пересекся. И трусливо удалился, когда ее кавалер, вышедший из туалета, стал к столику приближаться. На этом, как говорится, кончился концерт.

И вот — второе отделение. В антракте длиною в год Катя успела за того кавалера замуж выйти и дитя родить — как время мчится! Все это она доложила мне по телефону, а позвонила, чтобы справиться: не буду ли я в нашем бывшем исследовательском центре, где состоится ностальгическая встреча и званый вечер. Один из товарищей, наваривший несметную кучу бабок, затосковал по прежней жизни и захотел посмотреть, кто теперь с кем и как.

— Поскольку моя ностальгия — это прежде всего вы, то вот я и решила позвонить и уточнить. Придете?

Что делать — прихожу. И прохожу мимо. Мимо статной дамы в серебристом бальном наряде с бьющим наповал декольте. Она, слава Богу, не обижается, а хохочет. Да, не на год Катя повзрослела, гораздо более. (Я ей, конечно, этого не говорю, а про себя с каким-то удовлетворением отмечаю, что девичья матовость и угловатость сменились плавностью и блеском.) Нам подносят шампанское, но рука, щедро украшенная кольцами, выискивает среди бокалов апельсиновый сок:

— Я своего Ваську спаивать раньше времени не хочу. Пусть подрастет немного.

При этих ее словах мой взгляд почему-то упирается в два больших круглых сосуда, из которых регулярно пьет вышеупомянутый Васька. Что это со мной? Даже неудобно: первый раз видишь, что ли? А женщина нисколько не смущена, даже напротив.

— Вспоминаю я прежнее время… Как я была глупа! Не ценила эту атмосферу потрясающую. Кругом — личности. Люди не тупо упертые в работу, а живые, эмоциональные. Сколько я тогда внимания получила! Новую прическу, каждую шмотку новую прокомментируют. Похудела, потолстела, загорела летом — все будет замечено и обсуждено с разных идейных позиций. Чихнешь или кашлянешь — о твоем здоровье заботиться начинают: кто таблетку предлагает, кто зовет в рюмочную погреться. А теперь сижу с Васькой, и кроме него никто не интересуется моими прелестями. Муж за курсом доллара следит круглые сутки. Придет домой — уставится в телевизор, на меня взглянуть даже не успевает, а уж чтобы потрогать…

Ну, дает… Но вообще-то она и раньше была настолько же откровенна: чего уж только про своих родителей, про сестру свою она мне не рассказывала в свое время! А теперь у нее новый родственник появился, и его она точно так же рассекречивает… Между тем Катю начинают со всех сторон обступать наши ребята, тоже заматеревшие за минувшие годы. Они стали проще в комплиментах. Довольно прямолинейно выражают сожаления, что такую бабу пропустили: “Слышь, Кать, будешь проводить тендер на любовника, имей дядю Витю в виду”. И такие знаки внимания она охотно приемлет, входя в роль королевы бала. Ну конечно… Когда я, распуская язык, рассказывал Беатрисе, что есть такая девушка Катя, которая ко мне тянется, то Бета спокойно, без язвительности, добавляла: “И не только к тебе”. Правильно! И мне пора, наверное, отчаливать.

Однако стоит мне только двинуться в сторону от пиршественных столов, как Катя поднимает руку вверх и длинной ладонью своей делает отрицательный знак: не надо уходить без нее! Терпеливо жду, когда она выберется из опутавшей ее сети жадных взглядов и дружеских прикосновений к разным частям тела. Глазищи сияют во всю синь, щеки пунцовеют.

— Моя шкура — вот эта, — указывает она в гардеробе на длинную норку с голубоватым оттенком. И сумка у нее, оказывается, из такого же точно меха. Ну, это уж блажь… Дурят богатенькие.

Подавая манто, я случайно касаюсь ее наэлектризованных плеч. Ты что делаешь, Петя? Забыл шахматное правило “тронул — ходи”?

И вот мы снова движемся по нашим неизменным линиям — от Малого проспекта к Среднему, от Среднего к Большому. Всходим на мост Лейтенанта Шмидта, где обычно Катя начинала делиться своей девичьей дурью, такой смешной, трогательной, порой рискованной и выходящей за рамки приличий… Выберется ли и теперь ее душа из дорогостоящей шкуры?

— А помните, Юрий Николаевич, как мы с вами пиво пили на Конногвардейском бульваре, на скамейке? Жара была страшенная. Я тогда сушкой подавилась, закашлялась, и вы меня по спине хлопнули. А потом по этому же месту так нежно меня погладили…

Нет. Но делаю вид, что помню. У меня самого с Катей больше не летние, а осенне-весенние, демисезонные воспоминания связаны. Как мы по желтым листьям шагали. Как через лужи помогал ей перешагивать-перепрыгивать. Как пьянил нас запах талого снега.

— Да, — она продолжает. — Я надеялась, что за этим какие-нибудь еще жесты последуют, но вы меня проводили до моего дома на Вознесенском и у дверей совершенно официально распрощались. У себя в комнате, снимая прилипшую к спине майку, я оглянулась в большое зеркало старого бабушкиного гардероба: нет ли там следа от вашей ладони. Конечно, не было. И я, помню, тогда в ванную не пошла, залегла спать грязная, чтобы новое состояние как-то зафиксировать.

А когда замуж вышла, долгое время не могла почувствовать себя женщиной в полной мере. Не удавалось расковаться. И вот однажды ночью, когда муж ко мне приблизился, я вдруг вспомнила все это: пиво “Невское”, скамейку, вашу ладонь на спине… Кое-что моя фантазия, конечно, дорисовала: в полусне мне привиделось, что вы меня в спину целуете, плотно прижавшись сзади. И тут блаженство пролилось на меня теплым дождем. Так что у меня с вами была гораздо большая близость, чем вы можете предположить...

Мы уже прошли Поцелуев мост и сворачиваем на Декабристов. До Вознесенского проспекта — минут десять. Опять обидеть женщину официальным прощанием? Призрак страсти, невидимкой шагающий между нами, засуетился, и Катя отвечает — не то ему, не то мне:

— Я не там теперь живу. Родители в отъезде, и я должна сегодня весь их ботанический сад полить: юкку, кактусы и прочее. А потом уже домой: через два часа мне Ваську кормить.

С ума сойти! До чего же щедра женщина! И Васька вовремя накормлен будет, а до того она готова еще и старого знакомого угостить своим роскошным теплым телом…

Но как тебе, девочка, объяснить мое сложное настроение? Я безумно польщен тем, как ты приглашаешь меня в свое тело. Да еще в домашнем Эдеме, среди пальм и кактусов. Но ты при этом, сама того не ведая, заберешься ко мне в душу и там останешься. Мой сладко-горький, райско-адский опыт дает веские основания для такого прогноза.

Нет презерватива для души.

А в душе уже нет свободного живого места…

Мою заминку, молчание мое Катя читает мгновенно.

— Вы, Юрий Николаевич, не бойтесь. Я вас насиловать не собираюсь. Нет у меня такой проблемы, чтобы с мужиком перепихнуться. Мне романтики хочется, тонкости чувств, понимаете? Когда созреете, позвоните, пригласите пива выпить, и, пожалуйста, по спине меня снова погладьте. Ладно?

Приближаемся к дому, в первом этаже которого за это время поселился ресторан с баром — сколько же их теперь в городе развелось, не счесть! Знакомый срезанный угол (снаружи дома он скруглен) с входной дверью, а рядом — совсем новая скамейка типа садового дивана, толстой железной цепью прикованная прямо к каменной стене. Катя быстро-быстро стирает помаду с губ бумажным платочком.

— Ну вот и прощаться пора. Чтобы вы не терзались, беру всю ответственность на себя.

И припадает к моему рту, прикрыв глаза. Потом поднимает веки и беспощадно на меня смотрит. Никакой слезной водички в океанах, только солнечные блики.

— До свиданья, невинный вы мой.

И выражение личика победительное, как будто именно такого результата она добивалась. Молодец девка! Это надо же уметь так красиво закруглить встречу, чтобы самой выйти достойно из ситуации, и партнера не слишком унизить. Вот сейчас она поднимется на нужный этаж, польет родительские цветы и будет ждать, пока созреет ситуация. Не со мной, так с кем-нибудь другим.

А то, что невинным она меня обозвала, так это даже радует. Значит, не совсем еще пошел я по рукам, как ты утверждала. Нельзя сказать, что нет у меня ни стыда, ни совести. Стыд давно потерял, но совесть кое-какая еще осталась.

Захлопнувшаяся за Катей дверь многозначительно глядит на меня квадратиком кодового замка. Все десять цифр в твоем распоряжении, но пора бы уже знать шифр своей единственной жизни…

А девочка все-таки в меня залезла, засела и в морозном воздухе, и в усах моих своим несложным ароматом. “J’adore”, кажется. Где-то мы с ним уже встречались.

Вот какая теперь жизнь! Сама нас зовет, но — соответствовать надо…

Говоришь: гаремХорош гарем, когда он разбросан по всей стране, а частично и за ее пределами.

Вита теперь в Москве. Могу к ней прикоснуться только посредством телефонной связи. Да и то: телефоном у них заправляет дочка, у которой не по годам серьезный и строгий голос. При ней мамочка разговаривает крайне сдержанно и отвечает на вопросы односложно. Если же удастся застать Виту дома одну, то услышу вслед за звонко-высоким “Алло!” глубинное, низко-утробное: “СКУЧАЮ”. Без восклицательного знака, с равным напряжением в каждом звуке.

Раньше я это слово неправильно прочитывал. Сам я человек довольно заводной, к скуке не склонный. Подумаешь, скучает она! А теперь понимаю, что в женском языке это “скучаю” столько в себя вмещает… Ничего лучшего женщина тебе сказать не может, потому что стоит за простым словом этим или нечто очень хорошее, или что-нибудь уж совсем обалденное. “Скучаю” может означать: “Все-таки я тебя полюбила”. Или: “Тянусь к тебе всей душой”. А может подразумевать что-нибудь типа: “Хотела бы сейчас лежать рядом с тобой, обнаженная и расслабленная”. И это еще не все варианты.

И главное — я сам постепенно приучаюсь вот так медленно, с кайфом скучать. Старея, мужчина начинает больше походить на женщину. Нет, не в голубом смысле, конечно: надеюсь, повадок кошачьих и манерно-приторного голоска у меня не появилось. Я что тут имею в виду?.. Как женщины умеют прикасаться к другому человеку душой на большой дистанции, так и я в себе вдруг обнаружил такую — пока что для меня странную — способность.

Раньше я не мог спокойно помечтать о любимой женщине. Потому что при одной мысли о ней сразу кровь приливала: та-та-та-та! Труба зовет, победно уставившись в небо. И если мечта тут же не превратится в реальность, неизбежно испытаешь болезненное ощущение.

А теперь проходит постепенно звериная прыть. Память становится спокойной и нежной. Даже тело собственное ощущаю как зеркало чужих, благосклонных ко мне тел. Вспоминаю, чего касались мои руки, что ложилось ко мне на грудь. Раздеваясь в ванной и обращая взгляд на единственного друга, я мысленно его благодарю: “Спасибо, старик, за твои отважные странствия. Ты был первооткрывателем новых миров, а я уж потом углублял твои поиски внутри больших и малых тел, добирался до бесконечно таинственных душ”.

Помнишь, во время первого твоего приезда мы сидели в скверике перед Сенатом и Синодом. Справа от нашей скамейки была спина Медного Всадника, прямо на нас глядела арка, ведущая на Галерную. Ты что-то такое говорила о разлуке. Что, мол, отношения между людьми могут продолжаться годами без встреч и даже после смерти одного из них. Я тогда думал: зачем эта мудреная метафизика, если моя физическая рука лежит на твоем физическом бедре, если наши одетые тела так вибрируют взаимно. А ты-то этот разговор не просто так затеяла: предвидела все дальнейшее и его уже осмысливала.

По-настоящему я тебя понял, когда собрал у себя в душе такой вот виртуальный гарем из женских душ. Султан-заочник. Хорошо это, плохо ли — не знаю. Люди талантливые, они душу свою заселяют идеями, проектами общественно значимыми. А я — человек простой, сживаюсь с женщинами и отделаться от них не могу.

Ну что, проведем перекличку гарема? Ты у меня за главную, у тебя пожизненный титул первой любовницы, и от тебя готов терпеть любые финты и издевательства. Вита… Ну что тут скажешь? Вита есть Вита, и я ее принимаю такой, какова она есть.

А с Викой не очень ясно. И связи с ней нет теперь никакой, и после всего, что было, остался я в задумчивом недоумении. Как все же эта молчунья с болотными глазками ко мне относится… относилась?.. Ни разу не сказала “люблю”, все как-то уклончиво и осторожно, по принципу “Я тоже” в ответ на мои неосторожные речи. Ну, еще однажды, как бы между прочим, процитировала свою коллегу по театру, которая про нее и про меня сказала: “Вы вдвоем хорошо смотритесь”. Но это не бог весть что: лично я считаю, что женщина неплохо смотрится в сочетании с любым мужчиной. Только бы не одна оставалась…

Однако… Вспомнилось именно сейчас, как мы летом сидели у нее дома и ели мороженое, шоколадное с вишней. Уже после всего. Подошло время мне уходить, я встал, засобирался. И она вдруг так страстно — не столько мне, сколько себе: “Ты сейчас уйдешь, и я буду есть твоей ложкой!” Если такие женские слова на магнитофон записать, то потом она ни на каком суде не отопрется: стопроцентное доказательство любви. Так ведь?

Ладно, какие и кому, собственно, нужны доказательства? Это уж так, последние содрогания мужской гордости. А в целом я спокоен...

Да, долгими оказались те полтора года, что я с тобой беседую… Но это ведь хорошо, когда на старости лет бег времени не ускоряется, а замедляется?

Далеко еще до конца света. Далеко даже до следующих Олимпийских игр и до новых президентских выборов. И до пенсии мне еще далеко, а потом, глядишь, и возраст пенсионный в России увеличат, разом продлят всем нам молодость. Время не спешит.

Оно все круглее, плавнее, уравновешеннее становится. Ни рывков, ни суетливости, ни скрипа на поворотах. Оно — наше, оно нас понимает. А самое-то главное — что?

Мы все в эти годы любили… Но, значит, любили и нас.

Версия для печати