Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Новый Мир 2005, 12

ЗВУЧАЩАЯ ЛИТЕРАТУРА. CD-ОБОЗРЕНИЕ ПАВЛА КРЮЧКОВА

ЗВУЧАЩИЕ СОБРАНИЯ (Анна Ахматова)

Перед каждым из поэтов “великой четверки”, исключая, думаю, Цветаеву, не однажды оказывалось записывающее устройство. Предположим, что мы взялись бы “измерить” количество сохранившегося до наших дней аудиоматериала — сегодняшним форматом, то есть компакт-дисками (время звучания каждого из них, напомню, было бы не более 70-ти минут). Итак, вообразим себе, что оцифрованы все записи из государственных и частных архивов, само собой, не забудем изданные в советские и “перестроечные” годы грампластинки и малотиражные аудиокассеты. Добавим сюда, конечно, и то, что уже издано исключительно на компакт-дисках1 — в самые последние годы.

…Тогда окажется, что все известные к сегодняшнему дню звукозаписи Пастернака и Мандельштама уместятся на одном CD, причем записанный на фонограф голос Мандельштама, точнее, то, что от него осталось, займет чуть менее четверти этого компакт-диска. При этом следует учесть, что записи Мандельштама сделаны в двадцатые годы, а весь дошедший до нас Пастернак записан в послевоенное время, между 1945-м и концом пятидесятых годов.

Голоса Марины Цветаевой у нас нет. Существует только легенда о некоем “звуковом письме”, записанном в небольшой не то берлинской, не то парижской студии — в тридцатые, кажется, годы — и выпущенном на маленькой граммофонной пластинке едва ли не в одном экземпляре. Запись долго искали. На сегодня все истории типа “обознатушки” уже приключились: каждый раз это оказывалась не Цветаева, а какая-нибудь актриса, читающая ее стихи. По-моему, за этой полумифической пластинкой коллекционеры уже и не охотятся.

А вот голосом Анны Ахматовой мы богаты. До десяти компакт-дисков с ее авторским чтением могло бы получиться, издай мы всё! В Государственном Литературном музее общий хронометраж ахматовского звукофонда приближается к восьми часам — если учитывать разные варианты чтения одних и тех же произведений… Более полутора десятков человек составляют список тех, кто записывал Анну Ахматову в пятидесятые — шестидесятые годы на магнитофон и сохранил записи.

Но, увы, судя по воспоминаниям ее собеседников, наше богатство — оставаясь богатством — неполно. Нет записей тридцатых и сороковых годов, две же радиозаписи военного времени — тоже пропали.

И хотя еще профессор Сергей Бернштейн (который записывал Ахматову в петроградском Институте живого слова весной 1920 года) справедливо подметил, что тип ахматовской декламации должен оставаться неизменным вне зависимости от обстоятельств чтения, — те, кто слышал голос Ахматовой до войны и после нее, свидетельствуют о нашей существенной потере.

В 1981 году поэт, переводчик и фотохудожник Лев Горнунг продиктовал свои воспоминания об Анне Ахматовой, выстроенные на основе отрывочных заметок, которые он делал с середины двадцатых годов. Было там и такое: “1969. В конце 60-х годов фирма └Мелодия” выпустила долгоиграющую пластинку с голосом Ахматовой, читающей свои стихи. Запись ее голоса была сделана, к сожалению, очень поздно, примерно за три года до ее кончины — в 1963 году. Мне, которому приходилось много раз слышать голос Ахматовой — приятный, грудной, а я в первый раз его услышал, когда ей было только 37 лет (в 1926 году. — П. К.), очень тяжело слушать эту пластинку с таким уже старческим, сухим, не ахматовским голосом…”

В мемуаре, названном “В замоскворечье”, Эмма Герштейн вспоминала о чтении Ахматовой в мастерской художника Александра Осмёркина в 1936 году: “Она произносила [стихи] ровным тихим голосом, как бы сообщая. Только в некоторых местах прорывалось исступление, тотчас умеряемое. <…> Поздние магнитофонные записи чтения Ахматовой уже не передают этого впечатления. Голос ее с годами стал ниже и глуше, к тому же магнитофон сам по себе сгущает звук. Главное же в том, что стихи в этих записях текут беспорядочной вереницей, и это нарушает художественный эффект. Сохраняется только строгий ритмический рисунок авторского исполнения”.

Мне кажется, что понять чувства и Льва Владимировича, и Эммы Григорьевны — можно и нужно. Это их личные впечатления, которые более чем убедительны.

Однако нам осталось то, что осталось: записи Сергея Бернштейна 1920 года, сделанные на фонограф2, и — то, что было записано в последнее десятилетие жизни поэта.

Замечу, что, в отличие от фонографических записей, это “позднее” чтение — совсем не “остатки” голоса, а сам голос — пусть и состарившейся Анны Ахматовой. Катушечные магнитофоны в это время работали настолько неплохо, что, по свидетельству Л. К. Чуковской, сама А. А. говорила (пусть и полушутливо): “Этот ящик читает гораздо лучше меня”. Ну, если, конечно, те, кто воспроизводил эти записи на антикварных ныне “ящиках”, не забывали сообщать процессу ту скорость магнитной ленты, с которой они изначально делались. Но не будем отвлекаться на технические тонкости.

“Справедливости ради” все же замечу, что среди собеседников Ахматовой были и те, кто примирял себя с неизбежностью времени. В 1966 году историк литературы Дмитрий Евгеньевич Максимов написал “Письмо Анне Андреевне Ахматовой на тот свет”. В этом “Письме…” он говорил о ее непререкаемом присутствии — в продолжающейся после нее жизни: “Я говорю сейчас не о чудотворном вашем искусстве, звучащем всегда, но о том, что мы могли видеть вас чаще, чем видели, — вашу усталую улыбку, руки, слышать ваш голос, низкий, медлительный, который я помню, когда он еще был молодым, легким, крылатым, взлетающим”3.

Именно Максимову принадлежит уникальное свидетельство того, как Ахматова однажды слушала собственную аудиозапись. Удивляться этому факту не приходится; Анна Андреевна, как известно, старалась следить, когда это было возможно, за “следами пребывания”. Уж если, как она сама рассказывала, даже в кратковременных зарубежных поездках занималась тем, что без конца “правила чужие диссертации”…

“Не забуду, когда, сидя у нас дома на диване, Анна Андреевна величественно слушала граммофонную запись своего голоса (первую или одну из первых). Голос читал размеренно, на очень ровной интонации, без резких звуковых сдвигов и модуляций. Голос был низкий, густой и торжественный, как будто эти стихи произносил Данте, на которого Ахматова, как известно, была похожа своим профилем и с поэзией которого была связана глубокой внутренней связью. Мгновенные спуски в этом чтении (оттенок усталости) не нарушали общего впечатления от него. Ахматова сидела прямо, неподвижно, как изваяние, и слушала музыкальный гул своих стихов с выражением спокойным и царственно снисходительным.

— Ну как, Анна Андреевна, нравится вам это чтение?

— Ничего.

Эту монументальную, мистериальную и единственную в своем роде сцену — Ахматова наедине с эхом своего голоса — я прочно запомнил. Звуковой двойник поэзии Ахматовой, ее поздней сумрачной лирики, и ее пластичный человеческий образ соединились в этом таинственном, неповторимом, величественном диалоге ее с собой: звучащего голоса и поэта, который отвечает ему своим говорящим молчанием…”

Ценители звучащего слова помнят и знают, что голос Анны Ахматовой издавался на виниловых пластинках неоднократно и вполне приличными тиражами. Кстати, в составлении первой такой пластинки (1962) Ахматова принимала непосредственное участие, она включила в нее стихотворения из цикла “Тайны ремесла”.

Одна из ахматовских пластинок, вышедшая в 1968 году, к началу девяностых выдержала восемь изданий.

Во многих домашних фонотеках до сих пор, знаю, хранятся два диска-гиганта — “Анна Ахматова. Стихи и проза” (впервые — 1986) и “Анна Ахматова. Стихотворения и поэмы” (впервые — 1988). Эти большие белые пластинки, с анненковским графическим портретом на одной и знаменитым рисунком Модильяни на другой, тоже успели переиздаться еще до того, как фирма “Мелодия” окончательно почила в бозе, а на смену винилу пришли лазерные компакт-диски.

Об истории ахматовских записей, о формировании и содержании ахматовского фонда в крупнейшей отечественной коллекции — собрании Государственного Литературного музея рассказано в книгах Льва Шилова “Я слышал по радио голос Толстого…” (1989) и “Голоса, зазвучавшие вновь” (2004).

Иными словами, тех, кто заинтересуется, я и отсылаю к этим изданиям; более обстоятельного представления этой темы — с именами, хроникой, сравнительным анализом сделанного, с привлечением литературных источников и живых свидетельств — пока нет. Кстати, я узнал, что полный текст последней шиловской книги выложен на одном из интернет-сайтов, так что пересказывать наработанное и обобщенное им не стану. Добавлю только, что чрезвычайно важным и актуальным для отечественной звукоархивистики мне представляется малодоступная научная статья Шилова “Звучащие тексты Анны Ахматовой”. Эта работа, как я понимаю, была написана для конференции, прошедшей в Институте мировой литературы Академии наук 15 — 17 июня 1989 года и посвященной столетию Анны Ахматовой4.

Перед тем как представить читателю и возможному любителю звучащей литературы два известных мне компакт-диска с авторским чтением Анны Ахматовой, признбаюсь: я очень люблю ее голос. Люблю и доверяю ему с того момента, как перевел иглу проигрывателя на виниловую пластинку, а из колонок зазвучало — для меня и сейчас неизъяснимо завораживающее, заполняющее собою пространство комнаты — торжественное: “Бывает так: какая-то истома; в ушах не умолкает бой часов…”

Мне и сегодня кажется неслучайным, что первым стихотворением, которое я услышал, было именно “Творчество”: о все победившем звуке. Собственных свидетельств об авторском чтении Анны Ахматовой у меня, конечно, нет и быть не может, я родился через месяц после ее смерти. Но издавна читая ее стихи и книги о ней, общаясь с знавшими ее и все чаще слушая записи (коих в моей коллекции немало), я стал замечать странную вещь: живая Ахматова незаметно вдвинулась в мою жизнь настолько, что с течением времени в присутствии ее голоса мне стало чудиться, словно она наблюдает за мною, читателем-слушателем, из своего бессмертия. Короче говоря, слушать ее “просто так” и даже “с интересом” у меня не получается; представьте себе, что слышите голос Пушкина или Гёте, — и вы поймете, о чем я. Когда я узнал, что отыскалась звуковая телесъемка5, помню, разволновался так, словно увижу и услышу ее живую, не отделенную от меня вакуумной телевизионной трубкой. Так и случилось. И хотя лихорадочный голос итальянского репортера порядком перекрывал чтение короткого стихотворения6, — мне казалось, что именно она без всякого напряжения забивает, покрывает своей просодией отнюдь не дантовскую, а сицилийскую скороговорку старательного папарацци. Я слышал только ее.

Мне жаль, что на представляемый ниже компакт-диск не попали стихи из цикла “Тайны ремесла”, с которых началось мое общение с голосом поэта. “Творчество” — оттуда. Первая грампластинка, составленная за четыре года до смерти самой Ахматовой, — открывалась именно им.

Анна Ахматова. Стихи и проза. Записи 1963 — 1965 гг. Российский диск, RDCD 00732. 2003. Москва. Сувенирное издание.

ї Н. В. Гумилева.ї Фонограмма и составление студия ИСКУССТВО.

Р 2003, Russian Disc.

Общее время 65.49. Звукорежиссер С. Филиппов. Мастеринг Катя Жукова. Составитель Л. Шилов. Дизайн В. Лазутин.

На этом CD представлены 23 записи, а композиция в точности повторяет последнее издание виниловой гигант-пластинки “Анна Ахматова. Стихи и проза” с рисунком Амадео Модильяни на конверте. В аннотации к винилу было указано, что представленные записи 1963 — 1965 годов — из фондов Ленинградского радио, Государственного Литературного музея и коллекций Ники Глен, семьи Рожанских и Льва Шилова. В пояснительном буклете представляемого CD подобной информации, увы, нет, так что я ориентируюсь на постаревший картонный конверт.

Сразу же после зачина (5-й части цикла 1940 года “В сороковом году”):

Но я предупреждаю вас,

Что я живу в последний раз… —

на компакт-диске идут восемь (!) стихотворений из первых пяти книг Анны Ахматовой — от “Вечера” до “Anno domini”, от стихов 1908 года — до “Небывалая осень построила купол высокий…” (1922). То есть, если не считать трех больших вещей (мемуара о Блоке, “Реквиема” и отрывка из очерка “Амадео Модильяни”), получается, что ранней Ахматовой отдана почти половина пластинки.

Мои эмоции вызваны тем, что Ахматова, насколько знаю, не любила читать на пленку свои старые вещи, это подтверждается многими воспоминаниями. А здесь — помимо прочего — мы обнаруживаем совершенно немыслимое в ее позднем произнесении — “Сжала руки под темной вуалью…” (трек № 5):

....................................

Задыхаясь, я крикнула: “Шутка
Все, что было. Уйдешь, я умру”.
Улыбнулся спокойно и жутко
И сказал мне: “Не стой на ветру”.

Переводчик Игнатий Ивановский писал, что, когда он попросил Ахматову прочитать эти самые стихи на его магнитофон, она ответила отказом: “Я забыла, как это произносится”.

Шилов пишет, что “некоторым счастливцам все же удавалось ее уговорить”: до нас дошли две таких записи. Очевидно, сделанная ленинградской радиожурналисткой Зоей Давыдовой — это и есть “из фондов Ленинградского радио”…

Поэт и переводчик англоязычной поэзии Игнатий Михайлович Ивановский представляется мне замечательно деликатным человеком; что же до его ремесла, то, судя по письмам и дарственным надписям Ахматовой, его работу она оценивала достаточно высоко (“…Ваши переводы, как всегда, точны, изящны и вдохновенны”). Кстати, Валентин Берестов пересказал мне однажды шуточную идею И. И., могущую помочь в деле оценки читающей публикой настоящей — не навязанной модой или чем-нибудь еще — поэзии: “Надо всех издавать бесплатно и анонимно”. Остроумная идея, не правда ли?

Ивановский оставил замечательное свидетельство того, как именно Ахматова читала свои стихи в шестидесятые годы, то есть в те самые, к которым и относятся записи, представленные на этом компакте:

“…Как читала Ахматова в последние годы жизни?

Голос низкий, ниспадающий. Последняя строка почти пропадает, замирает где-то внизу.

Общее впечатление — сдержанного величия. По манере то, что называется завыванием, но очень в меру. При таком чтении подробности не выделяются, слушатель как бы видит всю строку, становится читателем.

Чтение — не бытовое, не разговорное. Наоборот, священнодействие. Звук полный, глубокий.

И еще одна особенность: последнюю строку стихотворения Ахматова иногда произносила с чуть заметным оттенком какой-то необъяснимой досады”.

Читая воспоминания о поздних ахматовских звукозаписях, нетрудно подметить, что многие говорят о “низком”, “густом” голосе и легком “задыхании” в начале чтения. Говорят о “торжественности” и о каком-то необычном спокойствии, том самом, по слову С. И. Бернштейна, “скорбном припоминании”.

Однажды ее чтение в прямом смысле помогло художнику Александру Григорьевичу Тышлеру в работе над портретом:

“…Анна Андреевна читала свои стихи эпически спокойно, тихо, выразительно, так, что между нею и слушателем словно бы возникала прозрачная поэтическая ткань. Создавалось своеобразное мягкое звучание тишины… Это помогло мне увидеть и нарисовать Ахматову…”7 Тут надо добавить, что сама Ахматова считала Тышлера (как и Модильяни) одним из немногих живописцев, понимающих и чувствующих стихи.

Перед “военными” и послевоенными стихами на диск помещена редкая запись: стихи из трагедии “Пролог, или Сон во сне”, то есть из сожженной и восстанавливаемой в последние ахматовские годы таинственной драмы “Энума элиш”. Когда слушаю эту запись, мне почему-то представляется сцена, стол, за ним — Ахматова, а перед ней — актеры, которым еще только предстоит перенести эту поэзию через рампу туда, где сейчас находится ее автор.

Пять лет назад в беседе с О. Е. Рубинчик выдающийся ученый и переводчик Владимир Сергеевич Муравьев (за год до своей скоропостижной кончины) сказал несколько слов о манере ахматовского чтения: “…Ахматова изумительно читала — это, кажется, где-то записали: └Лаской — страшишь, оскорбляешь — мольбой, / входишь без стука…” Как говорила Лидия Яковлевна Гинзбург: └Все поэты всегда хорошо читают свои стихи”. Она была совершенно права. <…> С Анной Андреевной никогда не было ощущения концерта, никогда не было ощущения исполнения. Пастернак исполнял свои стихи, изумительно исполнял. А она не исполняла их, она их как бы находила в чтении, воспроизводила в устном речевом потоке”8.

А ведь многим слушателям пластинок чудится, что именно — “исполняла”!

Муравьевское “кажется, где-то записали” — это как раз из “Пролога, или Сна во сне” (трек № 14), то, что у Ахматовой обозначено репликой (“Слышно издали”):

Лаской страшишь, оскорбляешь мольбой,

Входишь без стука.

Все наслаждением будет с тобой —

Даже разлука…

 

То, что представлено в диске как “Из цикла └Ветер войны””, — это запись Льва Шилова, сделанная в День Победы, 9 мая 1965 года, в Комарове. Запись легко атрибутируется по его воспоминаниям9 в книге “Голоса, зазвучавшие вновь”, к которым я с удовольствием отсылаю читателя, не удержавшись, правда, от одного “жизненно необходимого” здесь пассажа:

“…Мне довелось записывать на пленку многих литераторов. Вот уже сорок лет, как это несколько странное занятие является моей основной профессией. Но кажется, что с того памятного дня, когда я приехал с магнитофоном к Анне Андреевне Ахматовой, мне уже никогда не приходилось иметь дело с поэтом, который бы так ясно представлял себе, что читает стихи не только собеседнику, не только тому, кто сейчас сидит перед ним с микрофоном, и не только тому, кто, допустим, через неделю-другую будет слушать эту запись по радио или через год-другой — с пластинки, но читает для многих и многих будущих поколений. Чувство будущих читателей, будущих слушателей было у Ахматовой очень сильно”.

“…А каждый читатель как тайна, / Как в землю закопанный клад…”

Я жалею, что ахматовские реплики (и жалобные, и протестующие, и повествовательные) до, после и во время чтения Лев Шилов не опубликовал на аудионосителе. Ведь в них есть своя “особость”. Впрочем, и воспроизведенные в его воспоминаниях, они дают для мгновенного портрета А. А. тоже много.

А вот историк литературы, публицист и издатель Никита Струве, наоборот, включил этот, как говорят некоторые циничные “радисты”, “мусор” в опубликованную на аудиокассете свою запись ахматовского чтения в Париже 20 июня 1965 года10. Получилось очень беспощадно по отношению к себе (записывающему) и бесценно — для истории литературы. Если бы наука/искусство авторской аудиозаписи у нас действительно существовали, я бы издавал это в двух вариантах: с монтажом и без него, со всеми репликами. И у того и у другого варианта был бы свой слушатель.

Между прочим, если бы не поездка Шилова в Комарово (чтобы не ехать с пустыми руками, он взял с собой переписанные в тот же год с валиков ахматовские записи 1920 года, но они А. А. не тронули11), у нас вообще не было бы записи “Мужества”.

Именно этим “военным” стихотворением закончил свой знаменитый очерк 1964 года Корней Чуковский. Ахматова была тронута текстом и при случае спросила Л. К. Чуковскую, почему так получается, что Чуковский — единственный критик, которому удается “писать громко”.

“Потому что он пишет вслух”, — ответила Лидия Корнеевна.

Вошедшие в CD воспоминания “Об Александре Блоке” (трек № 21) — это все, что осталось от несостоявшейся телесъемки для передачи о нем. Ахматова в тот день не согласилась сниматься, телевизионщики ее, как водится, обманули и приперлись с аппаратурой, надеясь, что “уломают”. Тем не менее Ахматова не далась, соглашаясь лишь на магнитофон. В результате вышло по ее.

Эта история подробно и ярко описана в книге Анатолия Наймана “Рассказы о Анне Ахматовой”. Почему-то в этом случае мне не жалко несостоявшейся (и уникальной, случись она въяве!) “исторической” встречи Ахматовой с отечественным телевидением. Она лучше всех про себя все знала и чувствовала, и это не наше, а уж тем более не телевизионщиков дело, почему сказала: “Я им не дамся”.

В отрывке из очерка “Амадео Модильяни” (трек № 22), исключительно хорошо записанном Иваном Дмитриевичем Рожанским12, меня всегда смешит, как Ахматова не щадит слушателя, щедро вставляя в свою речь разнообразные французские названия и цитаты из разговоров. Переводом она себя не затрудняет, и в этом есть тоже какая-то правота.

Что же до “Реквиема” (трек № 23), то я так и не знаю посегодня — цельная это запись или тут есть монтаж. Иногда кажется, что цельная, иногда — чувствую вмонтированные куски. И Нике Николаевне Глен, и Рожанским, и Шилову она читала стихи из этого цикла. Около четверти часа длится это чтение. Цена его нам известна.

И это последняя запись на диске “Анна Ахматова. Стихи и проза”.

Кто же издаст — по той же модели — лазерный двойник винилового “гиганта” “Анна Ахматова. Стихотворения и поэмы”?

Был бы повод для совершенно другого обзора, для разговора, например, об ахматовском выступлении в Большом театре на торжественном заседании, посвященном 700-летию со дня рождения Данте (19 октября 1965 года). Будем ждать.

Мне почти нечего рассказать о двойном CD под названием “1. Анна Ахматова. └Поэма без героя”. Читает Автор; 2. Любимая музыка Анны Ахматовой”. Этот компакт-диск, что называется, очевиден.

В этом издании авторское чтение одного из последних вариантов поэмы смонтировано из нескольких источников; двенадцать музыкальных произведений исполнены знаменитостями — от Рихтера до Шаляпина, а издан сей диск Музеем Анны Ахматовой в Фонтанном Доме. На задней стороне обложки музей “благодарит Л. А. Шилова и Н. В. Гумилеву”. Издание, видимо, малотиражное: никаких выходных данных, кроме уже названных и клише “DIGITAL AUDIO”, здесь нет.

Между тем элементарный сравнительный анализ показывает, что запись “Поэмы без героя” — это копия одноименной аудиозаписи, изданной ограниченным тиражом на компакт-кассете как “собственное издание” Государственного Литературного музея, кажется, в конце прошлого — начале нынешнего века. На обложке кассеты написано, что тут использованы звукозаписи 1962 — 1965 годов из коллекций Н. Глен, И. Рожанского и Л. Шилова. Монтаж и реставрация — Тамары Бадеян.

Неужели эта полезная информация заняла бы много места в “фонтаннодомном” CD, где я и купил этот двойной компакт полтора года назад?

…В самом начале Первой главы Первой части, там, где к автору “вместо того, кого ждали, приходят тени из тринадцатого года под видом ряженых” (“…Вас я вздумала нынче прославить, / Новогодние сорванцы!..”), — слышно, как пронзительно громко, в той самой комнате, где записывают Ахматову, звонит телефон.

Итак, как сказал бы провинциальный конферансье, я оставляю вас наедине с ахматовским голосом. Послушайте для начала одно-два стихотворения — с первого диска.

Ахматова говорила (я забыл, кто об этом вспоминает), что читать стихи поэт должен так: попросили — одно стихотворение; настойчиво просят продолжать — три; не отпускают — пять.

И хватит.

По-моему, очень современный и полезный совет.

И последнее: наверняка знаю, что не у одного меня, любящего стихи и чтение Анны Ахматовой, всплывают при нем в памяти ее ленинградские строки из “Надписи на книге” (1959):

.................................

Я притворюсь беззвучною зимой
И вечные навек захлопну двери.
И все-таки узнают голос мой.
И все-таки ему опять поверят.

P. S. А самая любимая фотография читающей Анны Ахматовой для меня — фотопортрет работы Бориса Шварцмана, опубликованный в упомянутой книге Анатолия Наймана. Так и подписано: “Ахматова читает стихи”.

Его бы на обложку будущей, скажу уж совсем по-старомодному, “пластинки”.

 

1 Например, “полный” Мандельштам: 10 стихотворений, записанных С. И. Бернштейном (см. “Новый мир”, 2005, № 10).

2 О них я писал подробно, рассказывая о компакт-диске “Голоса, зазвучавшие вновь” (см. “Новый мир”, 2005, № 6).

3 Цит. по кн.: Топоров В. Н. Об одном письме к Анне Ахматовой. — “Ахматовский сборник”. Вып. 1. Париж, 1989, стр. 19.

4 См. сборник “Царственное слово”. Ахматовские чтения. Выпуск 1. М., “Наследие”, 1992, стр. 217 — 232.

5 Сделанная итальянским телеоператором 12 декабря 1964 года во время церемонии вручения Ахматовой Международной литературной премии “Этна-Таормина”.

6 “Муза” (“Когда я ночью жду ее прихода…”).

7 Цитаты из Л. В. Горнунга, Д. Е. Максимова, А. Г. Тышлера, Э. Г. Герштейн, И. М. Ивановского и Вяч. Вс. Иванова взяты мною из книги “Воспоминания об Анне Ахматовой” (М., “Советский писатель”, 1991).

8 См. сб.: “Анна Ахматова: последние годы. Рассказывают Виктор Кривулин, Владимир Муравьев, Томас Венцлова”. СПб., Музей Анны Ахматовой в Фонтанном Доме, 2001.

9 Л. Шилов использует в них и “подготовительный” ахматовский листок-рукопись из собрания А. Г. Наймана. А. А. перечислила для себя то, что она будет читать, записала “вводные” фразы, обозначила чтение из “Реквиема” — литерой “R”.

10 Компакт-кассета издавалась много лет назад во Франции (Анна Ахматова читает “Реквием” и стихи 60-х годов. Неизданные записи, Лондон — Париж, июнь 1965; “LES EDITEURS REUNIS”). Помимо записи, сделанной Н. Струве (избранные стихотворения А. А.), сюда вошла запись “Реквиема”, сделанная “английским телохранителем” Ахматовой, литературоведом Питером Норманом. В России кассета была издана компанией “Страдиз-аудиокнига” в серии “Читает автор” в 1998 году.

11 И тем не менее не их ли она слушает через наушник за своим письменным столом? Фотография, сделанная Шиловым в тот день и помещенная в буклет к CD, поистине таинственна.

12 “…Которому мы все обязаны лучшими по качеству записями ахматовского чтения стихов” (Вяч. Вс. Иванов).

Версия для печати