Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Новый Мир 2005, 11

WWW-ОБОЗРЕНИЕ СЕРГЕЯ КОСТЫРКО

О круговороте звезд — интернет-публицистика Олега Кашина

Интернет-колонка “Всюду жизнь” в “Русском Журнале” <http://russ.ru/columns/life> и <http://old.russ.ru/authors/kashin.html>, интернет-колонка в сетевой газете “Взгляд” <http://www.vz.ru/columns/2005/8/25/4816.html>1; книга: Олег Кашин. Всюду жизнь. М., “Европа”, 2005, 168 стр.

Олег Кашин издателями его книги представлен как звезда нашей новой журналистики. Поскольку знают об этом еще не все — небольшая справка: Олег Кашин, 25 лет, из Калининграда, закончил Балтийскую академию рыбопромыслового флота, в журналистике восемь лет, начинал в калининградских газетах с левопатриотическими статьями. В 2003 году переехал в Москву и с этого же года — сотрудник газеты “Коммерсантъ”, колумнист “Русского Журнала” и сетевой газеты “Взгляд” в Интернете; в 2005 году издательство “Европа” издало книгу избранных эссе.

Специализация — политическая жизнь России.

Для “Коммерсанта” пишет репортажи, в Интернет — эссеистику, то есть нестесненно, без учета газетного формата, с лирическими и публицистическими отступлениями — про митинги и акции протеста, про политические судебные процессы, про нынешнюю государственную символику России, про ледоруб, которым убили Троцкого, про вышедшего из тюрьмы Иванькова как идеального для нынешней России будущего президента, про лидеров молодежных политических движений (пылкая девушка Кариша, сменившая уже несколько молодежных политтусовок, Илья Яшин из “Обороны”, Андрей Морозов, метатель помидоров в политических деятелей и журналистов, и другие), про быт и нравы современных СМИ, про “жизнь начальства” (политического) и т. д.

Пишет остро, выразительно. Читать интересно почти всегда, при том, что ничего особо нового не сообщается. Новое здесь — сам голос пишущего. Кашин предлагает взглянуть на окружающее глазами совсем еще молодого человека, мироощущение которого складывалось в эпоху Ельцина. То есть — феномен Кашина в его репрезентативности для своего поколения. Тем и интересен.

Разумеется, я не считаю все это поколение “кашинским”, но какие-то характерные черты нынешних молодых он, несомненно, выражает. О чем и пойдет речь.

Прежде всего автор позиционирует себя как журналиста оппозиционного: “Моя, например, биография — она похлеще гонгадзевской будет. Добрые отношения с радикальной оппозицией поддерживал? Не то слово. В поле зрения милиции и спецслужб оказывался? Неоднократно. Антипутинские колонки на РЖ писал? Писал. С Мариной Литвинович в Беслан ездил? Ездил. Абсолютно оппозиционный журналист” (“Думая о Рыбкине”). Поскольку, как считает Кашин, лицемерят все — “Ложь и манипуляции были и остаются оружием всех участников политического процесса в нашей стране” (там же), — он выбирает для себя роль того мальчика, который говорит, что король голый.

Предложенный автором, точнее, ретранслируемый им, молодежный вариант новейшей оппозиционности, скажем так, своеобразен. Кашин — не либерал и уже почти не “патриот” (патриот, разумеется, но — по-своему), он не советский и не антисоветский. Типа “он один такой”. Даже от наиболее близких ему нацболов (“лучшие люди современной России”) он несколько дистанцируется. В принципе, это нормально, в молодости все стараются быть максимально “эксклюзивными”. Отличающимися от тех, кто лжет, а это, повторю, по его мнению, все сплошь — либералы и антилибералы, официальные чиновники и нынешние оппозиционеры, даже самые экстремистские. Попав, скажем, на антизюгановский митинг старых коммунистов, организованный “Идущими вместе” для телекамер государственных каналов ТВ, он испытывает что-то вроде нравственной тошноты: “Я бродил среди ветеранов (самое ужасное, что они действительно ветераны, то есть те, кого я с младенчества приучен уважать, относясь к ним как к людям заведомо более достойным, чем я сам) и спрашивал каждого: └Вам нравится здесь? Вам нравится этот митинг?” А они не отвечали даже. Это как в фильме ужасов: ты среди них совсем один, а они сквозь тебя ходят, извергая слизь, оставляя ее на твоем лице и твоей одежде” (“Спасение красного флага”). С похожим чувством он слушает вернувшегося, можно сказать, с того света подводника Лепетуху, утверждающего, что никаких предсмертных писем моряки в том несчастном батискафе не писали. “Мы ни на секунду не переставали верить, что нас спасут”, — это при том, что Кашин держал в руках одно из этих писем. Подводник вынужден был защищать реноме адмиралов ВМФ. В этих и подобных очерках Кашин убедителен — здесь он дает волю непосредственному чувству.

В интонациях очерка про Лепетуху кроме обличительных нот есть и чисто человеческая сокрушенность и даже — сострадание подводнику: Лепетуха по состоянию здоровья вообще не имел права опускаться под воду в том батискафе, и скорей всего именно поэтому им легче всего было манипулировать. Или другой персонаж Кашина — прокурор, для близких сердцу Кашина нацболов один из самых ненавистных людей, выступающий на большинстве процессов против НБП гособвинителем. Он безжалостен, он упоен своей властью, он почти открыто презирает саму процедуру судебного разбирательства (“Когда выступают защитники, или свидетели защиты, или сами обвиняемые, он сидит за своим столом и демонстративно читает газету └Спорт-Экспресс””); и вдруг автор, разговорившись с прокурором в неформальной обстановке, слышит его жалобы на двусмысленность своей роли: прокурору жалко этих заигравшихся дурачков, он с большим удовольствием выступал бы их адвокатом, но... положение обязывает. И Кашин видит перед собой и описывает страдающего человека, такую же, по сути, жертву, как и его обвиняемые (“Гособвинитель”).

В лучших (с моей точки зрения) текстах Кашина нет цинизма профессионального обличителя, смакующего нелепость и преступную глупость окружающего и соответственно — собственные проницательность и превосходство. Кашиным здесь ведет личная оскорбленность человеческим неблагообразием.

Но это чувство.

Сложности начинаются, когда Кашин пытается думать. Вот, скажем, в эссе “Урок Волочковой” молодой журналист обличает либералов, слишком уж упоенно, как ему кажется, обрушившихся на авторов обращения “представителей общественности” в поддержку приговора Ходорковскому. И тут автор, не раз и не два объяснявший читателю, чего стоит наш суд, выдает, например, такое: “Представим, что завтра появится обращение — допустим, к президенту — по поводу морального облика засудившей Ходорковского судьи Колесниковой. Там будет написано, какая Колесникова сволочь, будут слова насчет того, как она вообще может работать судьей, и будет сказано в конце — Владимир, мол, Владимирович, просим вас как гаранта конституции поспособствовать тому, чтобы эта Колесникова больше судьей не работала. Можно представить такое письмо? Легко”. Для того чтобы выдержать пафос этого высказывания, автор вольно или невольно становится в позу человека, искренне верящего, что решала судьбу Ходорковского именно судья Колесникова и никто другой.

Или еще один пассаж в том же тексте: “Кинорежиссер должен снимать кино. Певец — петь. Балерина — крутить фуэте. И это относится не только к тем случаям, когда кинорежиссер, балерина и певец подписывают письмо, которое не нравится либеральной интеллигенции, а ко всем ситуациям без исключения”. Высказывание, способное поставить в тупик постоянного читателя Кашина, — ведь во множестве других случаев он так же горячо жаловался на отсутствие у нас в стране гражданского общества, то есть общественного мнения и институций и каналов для его выражения. Журналиста почему-то очень страшит возможность “истерик в стиле └не подавать руки””, ну а разного рода обращения к общественности и к власти определяются им исключительно как “доносы”. И он дает наставление либералам, от которых эта мерзость и пошла: “Только тогда, когда каждый, считающий себя либералом, поймет, что неприлично писать доносы даже на плохих (с его точки зрения) людей, — только тогда будет надежда на то, что кто-то еще прекратит писать доносы на хороших (опять же — с точки зрения среднестатистического либерала)”. При этом, например, речь Шолохова на ХХIII съезде КПСС против Синявского и Даниэля молодому человеку кажется морально оправданной: “Шолохов был честным писателем и честным коммунистом, та его знаменитая речь — не составленный безликим аппаратчиком донос, а гражданская позиция”. Менее всего я хочу спорить здесь с Кашиным, я пытаюсь разобраться в логике молодого человека. Кашин не раз продекларировал (и даже продемонстрировал) свою объективность журналиста. То есть способность в оценке человека или ситуации подняться над идеологической зашоренностью мышления. Но почему у него получается, что у одних (“честных коммунистов”) может быть “гражданская позиция”, а у других (“доносчиков-либералов”) не может ее быть по определению?

И вот здесь искрит — чувствует Кашин умнее и независимей, нежели думает. Процесс мышления имитируется у него подбором идеологем, точнее, идеологических ярлыков, с помощью которых молодой журналист пытается выстроить свое общественное самоопределение.

А это именно ярлыки.

Ну, скажем, все эти рассыпанные в разных текстах упоминания про того же “малоприятного Ющенко”. Нет, разумеется, Ющенко может казаться несимпатичным Кашину. Это нормально. Только вот “независимо мыслящий” журналист должен был бы объяснить, чем именно ему, Кашину, неприятен Ющенко. Наличие или отсутствие такого разъяснения здесь важно принципиально. Если оно есть, с ним следует считаться (соглашаясь или не соглашаясь). А если автор не находит нужным объясниться, то это означает, что он просто отсылает читателя к некоему официально возобладавшему на какой-то момент мнению.

Или, скажем, определение — в качестве само собой разумеющегося — Гайдара и членов его правительства как “обанкротившихся отцов” (“Дочь за отца не отвечает”). Понятно, когда такое выкрикивают на левопатриотических митингах. Но журналисту-аналитику следовало бы объясниться. Если те “отцы” обанкротились, тогда против чего же так яростно и упорно воюют “патриоты”, да и сам Кашин последние десять лет, — экономическая и государственная система, которую создавало правительство Гайдара, не рухнула ведь до сих пор. Более того, худо-бедно, но она укрепляется и развивается. В чем банкротство-то?

Или: “Лукашенко нельзя не уважать”, “Как ни грустно признавать, Лукашенко обречен. Бог даст, мы еще спросим с тех, кто привел его, самого верного союзника России, к скамье европейского трибунала в Гааге”, и даже — “отчаянно свободолюбивый Лукашенко”. Опять набор левопатриотических клише вместо того, чтобы прояснить, в чем видится смысл союзничества Лукашенко с Россией и в чем проявляется свободолюбие Лукашенко. Или как минимум — почему Лукашенко так хорош для автора, а Путин — совсем даже наоборот. Общий контекст кашинских эссе тут ничего не проясняет, скорее запутывает. “И вот та (времен Ельцина. — С. К.) Россия — ужасная, практически чужая страна — исчезла. Она уступила (или только начала уступать) место совку — практически такому же, каким рисовал его Сорокин. И вдруг оказывается, что этот совок гораздо ужаснее, чем ельцинская анархия с охранниками, назначающими министров, и церковными митрополитами, торгующими водкой. Он тоже чужая страна, и неизвестно еще, какая из двух постсоветских Россий более чужая для обычного человека. Для кого-то это не было открытием. Для меня — стало. И это вдвойне неприятно” (“Отсутствие самолета”).

Здесь, похоже, дело не только в том, что автор дразнит или интригует читателя. Дело в самом уровне исторического мышления Кашина. В анализе исторических событий журналист ориентируется на самое доходчивое для широкого читателя — конспирологию, где не надо разбираться со сложными материями — с логикой экономического развития, общественного, интеллектуального, с “ментальностью национальной истории” и т. д. В истории у Кашина все очень просто и понятно — вот, например, как происходит и почему происходит революция: народ с наушниками mp3-плееров выходит на площадь к установленным там плазменным телеэкранам и снующим репортерам, а “вожди восстания” время от времени отправляются на конспиративную квартиру для консультаций с послом Соединенных Штатов — это так на Украине было (“После революции”), ну а наш Ельцин в свое время регулярно ездил отчитываться в “американский обком”. Неужели и причины революции 1917 года нынешние молодые сводят исключительно к пломбированному вагону и деньгам Парвуса? Похоже, что так — вот еще цитата из очерка Кашина про Зураба Церетели: “Оппозиция — любая оппозиция, от НБП до └Яблока”, — борется в меру своих сил и умений против власти. Но власть чиновников — она гораздо слабее власти этого скульптора или власти Кобзона, власти Никиты Михалкова, Аллы Пугачевой, Валерия Гергиева. Они, а не полумифический народ при любом раскладе определяют судьбу страны (курсив мой. — С. К.)”.

То, что все эти ярлыки взяты напрокат, для меня очевидно. Но обстоятельство это, бездумность употребления шаблонных идеологем, не значит, что к ним следует относиться пренебрежительно. Кашин ведь мог взять и другие. Но взял именно эти.

И вот это самое интересное — ибо достаточно выразительно говорит о неком умонастроении нынешних молодых.

Центральным для этого умонастроения я бы назвал самый востребованный сегодня вариант патриотизма — “патриотизм геополитический”, державный по содержанию и предполагающий при его выражении высокую степень эмоциональной разогретости, отчасти напоминающей патриотизм футбольных фанатов: “Америка — параша! / Победа будет наша!” Что разогревает патриотические чувства Кашина в первую очередь? Наличие западных “русофобов”. Опасность, как ему кажется, сдачи Калининграда Германии. Возможная сдача островов Японии. Наличие на телевидении канала МТВ, содержащегося на американские деньги, песенка, которая там звучит: “МТВ проходит как хозяин необъятной родины моей”. Ну и, разумеется, победа Ющенки над Януковичем. Собственно, здесь и корень декларируемой ненависти к либералам — они потакают “западной экспансии”.

В этом понятии патриотизма практически отсутствует место для “просто человека”. Для его повседневных интересов и потребностей. В заботах патриотов-державников нет — прошу прощения за “дежурный” либеральный пафос, — нет места той России, которая встает по будильнику на утреннюю дойку, на смену в троллейбусный парк или в процедурную, готовить капельницы. Той России, которую абсолютно не трогает актуальная для наших политологов-культурологов проблематика, ну, скажем, поругание национальной идеи засильем в меню наших кафешек салата “Цезарь”, солянки с нерусскими оливками и мяса по-французски (эссе “Революция еды”).

Автор полушутя-полувсерьез замечает, что наши замшелые идеологи до сих пор пользуются словом “стерня”, которого ни он, Кашин, ни его читатели просто не знают. Я не очень верю, что Кашин не знает. Но то, что его политтусовка и потенциальные читатели не знают этого слова, допускаю. Это новейший тип русского патриота, борца за величие России, которая в “обыкновенном виде” его не слишком волнует. Природу такого патриотизма выразил к случаю адмирал Балтин, заявивший, что не надо было звать англичан на спасение батискафа — стратегические секреты мы должны сохранять любой ценой. Только вот напрасно молодой человек относит слово “стерня” к языковой архаике — ему, полагаю, известно, что те же хлеб и молоко в нашей стране остаются самыми распространенными продуктами сельскохозяйственного производства, в котором задействовано множество сограждан журналиста, как раз тот “полумифический народ” (см. выше), для которого “стерня” — слово обыденное и который действительно мало знаком нынешним патриотам из столичных политтусовок.

Рецензенты Кашина выделили его очерк “Тетка в рыжей шубе” как проявление “народолюбия”. Процитирую начало, определяющее тональность всего очерка: “Конечно, не стоило раздавать тем бабушкам на Ленинградке свои визитки. Но от меня это не очень и зависело: я протянул свою визитку одной, за ней потянулась другая, третья — в общем, мне нужно заказывать новую пачку визиток. А химкинские бабушки теперь постоянно звонят мне на мобильный и рассказывают, что там у них происходит”. Читая этот действительно очень хороший текст про ситуацию вокруг монетизации льгот и про генерала Громова, сменившего врага — с моджахедов на подмосковных пенсионеров, я все-таки не мог не поежиться от того, как непроизвольно журналист обозначил дистанцию между собой и этими “бабушками”. Пахнбуло вдруг застарелым, совписовским разделением на “нас” и “простых людей”. Возможно, что в этой ситуации стилистика Кашина спровоцирована кастовым журналистским снобизмом (увы, достаточно часто проскакивающим у Кашина), когда вот эта “тетка в рыжей шубе” — не ты, а объект изучения. Объект не такой выигрышный, как суд над нацболами, перемещения в кабинете Лужкова или тусовка “нашистов” на Селигере, но все же и они, эти смешные, трогательные “бабушки”, иногда выходят в пространство “большой жизни” и вполне достойны, чтобы о них упомянули.

Все, сказанное выше, я, естественно, говорю как “среднестатистический либерал”, убежденный, что величие страны измеряется не количеством баллистических ракет и торжеством русского футбола над английским. А тем, насколько внутренне развернуто и свободно живет в стране каждый ее гражданин. Великая нация складывается из сообщества действительно свободных, умных, глубоких людей с развитым чувством достоинства. То есть сначала — человек, а уже потом — страна и держава. (Ограничусь пока только этими “дежурными” определениями — заданный кашинской эссеистикой “интеллектуальный контекст” не позволяет двигаться внутрь темы.)

Но это все по нынешним временам — патриотизм либеральный, “гуманистический”, то есть устаревший. Кашин транслирует другие основы патриотизма. То, что, по мнению либерала, роняет достоинство патриота, здесь причисляется к его достоинствам. Подумаешь, ну назвал Михаил Леонтьев в своей передаче на центральном государственном канале президента соседней страны пидором. Ну и что? “Хочется собрать денег и организовать радиостанцию, на которой телеведущий Леонтьев с утра до вечера называл бы Саакашвили и Ющенко пидорами, а всех остальных — суками и дерьмом” (“Своими именами”). Для Кашина, при всем озорстве его реплики, леонтьевская выходка всерьез укладывается в “патриотизм геополитический”, измеряемый обширностью державы и ее устрашающей мощью (“чтобы с нами считались”).

Эта разновидность патриотизма не может не включать ксенофобии, так сказать, по определению: русские — это не те, кто обладает такими-то и такими-то позитивными чертами и делает то-то и то-то, а те, кто объединился для противостояния “нерусским”, американцам, натовцам — далее везде. Нет, в ксенофобской оголтелости Кашина обвинять было бы несправедливо, это разновидность ксенофобии, так сказать, респектабельно-державная. Вот автор описывает происходящий возле украинского посольства митинг в поддержку “оранжевой революции”, митинг, на его взгляд, выглядит настолько жалким, что “было даже неловко перед хоть и украинскими, но все-таки дипломатами” (“Генеральная репетиция”). Или цитата из другого очерка: “И если вы думаете, что история на этом закончилась, то вы ошибаетесь, потому что здесь идет речь о поляках” (“За спасение погибавших”) — излагается история о том, как русские спасли польскую спортсменку, но потом польские спортивные чиновники повели себя подло. Почему они так сделали? А потому что — поляки. Ну и так далее.

И вот теперь я вынужден вернуться к процитированному в начале высказыванию Кашина про свою тотальную оппозиционность. Цитата имеет такое продолжение: “...Абсолютно оппозиционный журналист. К тому ж не настолько одиозный, как Политковская. Голова, кажется, сама просится, чтобы ее отрезали. И никому не будет дела до того, что покойник ни с кем не боролся, никого не разоблачал и так далее”. Поскольку эссе “Думая о Рыбкине”, из которого цитата, было первое, что я прочитал у Кашина, то эту оговорку я отнес к самоиронии, с помощью которой снимается излишняя пафосность предыдущего высказывания: “Моя, например, биография — она похлеще гонгадзевской будет”. Но, похоже, прочитал неправильно — автор по большому счету действительно никого не намерен обличать. А если это у него и получается, то исключительно по причинам молодой порывистости и (пока!) неумения сдерживать рвотные рефлексы при виде подлости. Размежевания же его с “новым совком”, с Путиным или членами его команды чисто вкусовые. До концептуального противостояния с нынешним официозом он не дорос и в выбранной им идеологической позе дорасти не может. “Если наша власть действительно озабочена сохранением суверенитета, предотвращением внешнего управления и прочими важными вещами, какого черта она хотя бы не намекнет пресловутому социально ориентированному бизнесу, который, кстати, обширно представлен и на медийном рынке, что неплохо бы создать нормальную, а не в стиле старой └Правды” газету? Власть действительно не понимает, что истеричный и глупый либеральный публицист, разговаривающий на живом языке собственными словами, всегда выиграет у биоробота типа Екатерины Андреевой, или притворяется? Если не понимает — то пошла она вон, такая власть, потому что это некомпетентность. Если притворяется — тем более пошла вон, потому что это вредительство”.

Ну и какая это оппозиционность? Тут даже сарказм Кашина, с каким он пишет про нынешнюю официальную “творческую элиту” (Церетели, Михалковы, Евтушенки и проч.), которая при всех режимах была кстати и которая “всегда договорится” с любой властью, снимается простодушным замечанием, что если произойдет в России революция, то он-то, Кашин, все равно останется при деле, будет писать свои репортажи для “Коммерсанта” или другой какой газеты (“После революции”).

И тем не менее что-то же заставляет его становиться в позу оппозиционера. Издеваться над властями. Разоблачать. Иронизировать. Дразнить. Что? Его мировоззрение? Да нет, повторяю, концептуальных расхождений с идеологическими установками сегодняшней власти у него нет.

И получается — никуда не денешься, — что эта оппозиционность той самой старинной русской разновидности, которую в свое время описывал еще Горький в “Климе Самгине”, — другими словами, фрондерство. Скажем, выпало бы Кашину родиться лет на тридцать раньше, то в 70-е он с тем же пылом обличал бы (в компании единомышленников) Брежнева и Андропова, читал бы сам- и тамиздат и — чего не бывает — может, даже писал бы для “Хроники текущих событий”. То есть был бы против официоза. Ну а коль официальной властью стала для него власть Ельцина и Гайдара, то он по тем же самым причинам стал писать левопатриотические статьи и тосковать по утраченному СССР как по Великой Стране. И это было абсолютно искренне. Я уже упоминал его очерк “Спасение флага” — про то, как затошнило его при виде употребляемых “Идущими вместе” стариков и флагов СССР. Вот финальный абзац очерка: “Поэтому, уходя с Болотной площади, я перехватил первую попавшуюся старушку, у которой в руках был красный флаг, и, стараясь говорить милицейским голосом, приказал ей: └Сдайте инвентарь”. Старушка отдала мне флаг, я забросил древко на плечо и торжественно пошел через мост к метро └Третьяковская”. Можете считать меня мелким жуликом или воришкой, но я до сих пор уверен, что сделал важное дело. Спас флаг”. Боюсь, в этой ситуации я уже никогда не смогу объяснить молодым, что и в наше советское время, в нашей Великой Стране функции красного флага были точно такими же — госинвентаря, выдаваемого гражданам для ежегодных массовок на “ноябрьские” и “майские” праздники пред трибунами парт- и хозактива, перед теми же телекамерами. Но молодой человек действительно верит, что “спас флаг”. Потому что во что-то же ему надо верить. Что-то же должно разгонять кровь. В ельцинские времена Кашин “голосовал за КПРФ — именно как за партию, символизирующую Россию, которую мы потеряли, — с ракетами, ползущими в праздники по Красной площади, плачущей на пьедестале почета Ириной Родниной, киноэпопеей └Освобождение” и прочими милыми и навсегда утраченными признаками жизни в Великой Стране” (“Отсутствие самолета”).

В рамках такой вот “эмоциональной оппозиционности” нет противоречия в том, что один и тот же человек уважает Лукашенко и любит обличителя Лукашенко Илью Яшина, ругает мертвящее дыхание совка в нашей жизни и считает нацболов лучшими людьми современной России. Тут не в идеях дело. Дело в потребности кому-то противостоять. “В марте, на одном из первых их (нацболов. — С. К.) мирных захватов — в офисе └Единой России”, — я прошел в здание с ними, и, поверьте, торчать из окна этого учреждения, глядя на разбегающихся жирных бюрократов и развевающееся рядом с тобой красное знамя с серпом и молотом, — самое большое удовольствие, которое может быть” (“Похороны, нацболы и стиральная машина”). Просто для темпераментного живого человека невыносима энергетическая ослабленность окружающей жизни — “Путинская эпоха тосклива”, замечает он.

Что ж, есть надежда, правда слабая (двадцать пять лет — это уже не шестнадцать), что Кашин, одаренный журналист и милый молодой человек, переборет Кашина-идеолога.

...Заканчивая этот обзор, я попытался определить, что больше всего зацепило меня в кашинских текстах, и почему-то первой всплыла в памяти фраза вполне “периферийная”, не фраза даже, а обрывок фразы: “...я сам в свое время, раздобыв номер мобильного Волочковой, любил, когда выпью, звонить ей и звать ее за себя замуж — и ни разу не послала, всегда терпеливо слушала и что-то отвечала”. Ужасно интересно, как молодой человек в тех разговорах представлялся, чем, как говорят нынешние, понтовался?

1 Поскольку подавляющее большинство цитируемых текстов О. Кашина доступны в Интернете с двух страниц, указанных здесь, цитаты в обозрении будут сопровождаться не ссылками, а только названиями очерков.

Версия для печати