Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Новый Мир 2004, 7

«...А ты прекрасна без извилин...»

Эстетика небрежности в поэзии Пастернака

Много лет назад Уильям Эмпсон, незаурядный английский поэт и фи-ло-лог, расценил семантическую неопределенность (am-bi-gu-ity) как не-отъ-ем-ле-мое свой-ство по-эзии1. В по-след-нее вре-мя ин-терес к поэти-ческой не-од-но-знач--ности растет и у россий-ских линг-вистов: не-дав-но специ-аль-ное ис-сле-до-ва-ние ей по-свя-тил Н. В. Пер-цов2. В сво-ей кни-ге и в пред-ше-ст-ву-ю-щих ста-тьях я тоже обращался к этой теме3. Но до сих пор фи-ло--ло-ги со-сре-до-точи-ва-лись глав--ным об-разом на пред-на-ме--рен-ном дво-ении смыслов; что же ка-са-ет-ся дву-смы-слен-но-стей не-про-из-воль-ных (либо кажущихся та-ко-выми), то им долж-ного вни-мания не уде-ля-лось. Это упущение мне бы хотелось вос-пол-нить: сначала предметом моего анали-за ста-нет такое ветвление смы-слов у Пастернака, которое, на-сколь-ко мож-но су-дить, не вхо-дило в рас-че-ты ав-то-ра; затем най-ден-ные факты я по-пробую по-ста-вить в бо-лее ши-рокий линг-ви-сти-че-ский и, на-ко-нец, — в идео-ло-ги-че-ский кон-текст. Таким образом, против обык-но-вения я буду изучать не «информацию», а «шум», который, од-нако, на свой лад ока-зы-вается весьма информативным.

Размышляя над примерами, постараемся не терять из виду суть про-бле-мы: дело не в том, что какой-то фраг-мент те-кс-та не допускает вер-ной ин-тер-пре-та--ции, — дело в том, что он объ-ек-тив-но до-пу-скает интер-пре-та--цию не-верную. Именно ощущение неадекватности вторых и «тре-ть-их смы-слов» позволяет нам выделять оговорки среди других слу-чаев не-од-но-знач-но-сти. Разу-меется, это ощущение может сбивать с тол-ку: на-счет ав-тор-ского за-мы-сла нам дано лишь строить догадки. На-ив-но было бы ве-рить, что в поэ-ти-че-ском тексте намеренное на-деж-но от-ли-ча-ет-ся от не-на-меренного: в душе пи-са-те-ля мы читать не уме-ем, но попы-та-ться его понять — обязаны4.

Явление, о котором пойдет речь, не имеет адекват-ного термино-ло-ги-че-ского выражения. Наиболее удобным могло бы стать по-ня-тие «авторской глухоты», закрепленное в «По-э-ти-че-ском сло-варе» А. П. Квят-ков-ского. Это «услов-ный тер-мин, пред-ложенный М. Горь-ким»; понимаются под ним «яв-ные сти-ли-сти--че-ские и смысловые ошиб-ки <...> не замеченные автором». Их можно трактовать по-разному: иногда «авторская глу-хо-та» — «результат не-бреж-но-сти или неряшливости», ино-гда она «воз-ни-кает не-про-извольно, ко-гда увлечение главной задачей» за-сло-ня-ет «от-дель-ные детали». «Яв-ле-ния А<вторской> г<лу-хоты>, — про-дол-жа-ет Квят-ков-ский, — свой-ст-вен-ны не толь-ко рядо-вым пи-са-те-лям, но и боль-шим масте-рам»5. Он приводит при-ме-ры из Пушкина, Лермонтова, Пле-ще-е-ва, Фета, Ма-я-ков-ского, Багрицкого и Ут-кина. Завершается ста-тья ука-за-ни-ем на то, что к «А<вторской> г<лу-хо-те> можно от-не-сти яв-ле-ния сдви-га», и ссыл-ка-ми на тематически близкие ста-тьи: «Ам-фи-бо-лия», «Ана-ко-луф», «Соле-цизм»6.

В этом определении полезно подчеркнуть два момента: во-первых, «ав-тор-ская глухота» затрагивает разные уровни по-этического язы-ка, а во-вто-рых, она встре-ча-ет-ся даже у больших поэтов. Но де-фи-ни-ция, которую дает со-ставитель «По-э-ти-че-ского сло-варя», имеет в моих гла-зах принципиальный изъян: отри-ца-тель-ные кон-но-та-ции, со-пря-жен-ные с этим понятием у Квят-ков--ско-го, я для себя обязательными не счи-таю. Меньше всего мои наблю-де-ния над языком Пастернака надо вос-при-ни-мать как исчисление ошибок, ко-то-рые поэт не-пре-менно захотел бы ис-пра-вить, если бы заметил сам или кто-то ему на них указал: я на-де-юсь убе-дить чи-та-те-ля, что ого-вор-ки орга-ни-че-ски вписаны в пастер-на-ков-скую эс-те-тику. По-ня-тием «ав-тор-ской глу-хоты» (как и его сино-ни-мами) я поль-зуюсь безо-це-ноч-но, но опасения, что многими оно может быть прочи-та-но как не-га-тивное, заставляют меня скорее гово-рить о художественной небрежности7.

И последнее. Мне предстоит фи-ксировать у Пастернака отступления от норм литературного язы-ка. Не за-будем при этом, что поэт не обя-зан их со-блю-дать: его идиолект всегда так или ина-че отличается от язы-ка грамматик и словарей. В от-дель-ные периоды ме-жду нормой и поэти-че-ской прак-тикой раз-вер--за-ет-ся про-пасть, как это было в годы ли-те-ра-тур-ной моло-до-сти Па-стер-на-ка. Но его «пара-нор-маль-ные» языковые явления не по-хо-жи на сло-вес-ные опыты иных радикаль-ных новаторов в первую очередь отсут-ст--ви-ем на-ро-читости8: в массе они отражают не творческую прихоть ху-дож-ни-ка, а объек-тив-ные тенденции языка, уда-ля-ю-ще-гося от клас-си-че-ской книж-но-сти. Не ис-клю-чено, что Пастернак в этом смысле — поэт завт-раш-не-го дня: то, что пока еще отступление от нормы, через одно-два по-ко-ления мо-жет быть кодифициро-вано.

Начну с примера амфиболии, давшей название статье:

Любить иных — тя-желый крест,
А ты прекрасна без извилин...9

Вопреки тому, что имел сказать поэт, находятся читатели, которые по-ни-ма-ют его так: очень умных любить тяжело, ты же пре-крас-на без из-вилин (не-смо-тря на недостаток ума или бла-го-даря это-му не-до-ста-т-ку). Дан-ные исто-ри-ческой лексикологии такому за-блуж-дению не слишком препятствуют, ибо семьдесят лет назад сходные обо-ро-ты уже начинали входить в употребление и даже просачивались в поэтиче-ский язык: В мо-згу у Вилли / мало извилин... (В. Маяков-ский, «Блек энд уайт», 1925).

Многих поклонников Пастернака смущает строфа:

Ты так же сбрасываешь платье,
Как роща сбрасывает листья,
Когда ты падаешь в объятье
В халате с шелковою кистью.

                             («Осень», 1949)

Всему виной двузначное слово платье, под которым прежде всего по-ни-мают «вид цельной верхней женской одежды». Это значение чре-ва-то пара-до-ксом: платье оказывается надетым поверх халата, в кото-ром жен-щи-на падает в объ-ятия мужчины. Но поэт использует слово не как видо-вое, а как родовое на-именование одежды — любой, кроме белья. Пла-тье и ха-лат здесь обо-зна-чают одну и ту же вещь, как покрывало и плащ у Ап. Григорьева: ...Хотел сорвать я жадно покрывало /С зак-утанной в плащ бархатный жены («Vene-zia la bella», 1857).

В «Спекторском» (1925 — 1930) Н. Тихонову полю-би-лась бур-ная лю-бовная сце-на, грозившая окончиться смер-то-убий-ст-вом:

...Вмешалось два осатанелых вала,
И, задыхаясь, собственная грудь
Ей голову едва не оторвала
В стремленьи шеи любящим свернуть10.

Вряд ли это иносказание («страсть затмевает ра-зум»). Но если и так, дву-смы-сленность все равно остается из-за гротескной гипер-бо-лы в окру--же-нии на-туралистических подробностей: два оса-та-нелых вала, готовые свер-нуть лю-бовникам шеи и ото-рвать голову ге-роине, при-во-дят на па-мять го-голев-скую «нимфу с та-ки-ми огром-ными грудями, ка-ких чи-та-тель, вер-но, никогда не виды-вал»11.

Неясность в стихах на общественно значимые темы навлекала на ав-то-ра зло-ве-щие политические обвинения. Обращаясь к художнику, Па-стернак пи-сал о его отношениях с народом:

Ты без него ничто.
Он, как свое изделье,
Кладет под долото
Твои мечты и цели.

                             («Счастлив, кто целиком...», 1936)

Если речь идет о готовом изделье, то мечты и цели на-зы-вают продукт худо-жественного творчества. Это ма-те-рия тонкая, а до-ло-то — гру-бый инстру-мент для долбления от-вер-стий и углублений. Брать чужое про-из-ведение и класть его под до-лото — зна-чит пор-тить, уродовать, уничтожать. Пастер-нак «кле-ве-щет на со-ветский на-род», — резюмировал В. П. Ставский, воз-глав--лявший тогда Союз писателей СССР12. Поэт при-ну-жден был оправ-ды-ваться. Он ис-хо-дил из того, что изделье — не объ-ект, а субъ-ект твор-че-ст-ва (мечты и цели обозначают самого ху-дож-ни-ка): в строфе, «вы-звавшей наре-ка-нья», «говорится <...> что инди-ви--ду-аль-ность без на-ро-да при-зрачна, что в лю-бом ее прояв-лении автор-ство и за-слуга дви-жу-щей пер-во-причины вос-хо-дит к нему — народу. На-род — ма-стер (плот-ник или то-карь), а ты, ху-дож-ник, — материал»13.

Двусмысленные обмолвки попадаются даже в са-мых хресто-ма-тий-ных, про-грамм-ных сти-хо-тво-рениях Пастернака:

И надо оставлять пробелы
В судьбе, а не среди бумаг...

                             («Быть знаменитым некрасиво...», 1956)

Что значат пробелы, оставленные в судьбе, а не среди бумаг? Мо-жешь, дескать, не про-жить, не выстрадать, но бумагу испиши во что бы то ни ста-ло, — труд-но иначе интерпретировать бу-кваль-ный смысл этих слов, про-ти-во-положный автор-ско-му замыслу14.. Похожая ого-вор-ка име-ет-ся у позд-него Не-кра-сова, ко-то-рый в «Подража-нии Шил-ле-ру» (1877) тре-бо-вал, Чтобы словам было тес-но, /Мыслям — просторно. Словам бывает тесно, когда их много, а мыслям просторно, когда их мало.

В стихотворении «Ночь» (1956) не совсем ясно, что имеется в виду:

Всем корпусом на тучу
Ложится тень крыла.

У самолета есть корпус (фюзеляж), от которого от-ходят крылья; поэто-му тень крыла не может лечь на тучу корпусом.

Такая же неувязка коренится в упо-доблении корабля че-лове-ческому телу: Огромный бриг, громадой торса / Задрав бока... («Матрос в Мо-скве», 1919). Торс — не что иное, как ту-ло-ви-ще, а бока — части туло-ви-ща; выражение задрать туловищем бока — неловкое по своей внутрен-ней форме. Ссыл-ка на олицетворение ничего не меняет: ко-рабль «за-ди-ра-ет» борта, как чело-век — пле-чи (но человек, а не человече-ский торс).

В «Руднике» (1918): ...Ко-гда, с задов об-лив китайцев... (про свет солнечных лучей, за-ли-ва-ющий спины рудокопов).

В первой главе «Спектор-ского» есть предложе-ние на грани бес-смыслицы: Ей го-ло-ледица ле-печет с дро-жью, / Что время позже, чем бы-ва-ет в пять. Бу-кваль-но придаточное значит: «сейчас позже пяти», — но, сдает-ся, автор под-разумевал не это: «сей-час только пять, хотя может почу-дить-ся, что позже».

В другой главе романа непонятно, в каком лесу постро-е-на дача — то ли в лист-венном (дуброва), то ли в хвойном (бор):

Поселок дачный, срубленный в дуброве,
Блистал слюдой, переливался льдом,
И целым бором ели, сдвинув брови,
Брели на полузанесенный дом.

Слова название и заглавие — синонимичны, но не всегда вза-имо-за-ме-нимы:

Давнишняя мечта
Осуществлялась въяве,
Я посещал места,
Знакомые в заглавьи.

                             («Дымились, встав от сна...», 1936)

У географических объектов, в отличие от книг, есть названия, но нет за-гла-вий (сверх того, сломано нормальное грамматическое управ-ле-ние: знакомые по за-главьям). Эту строфу Пастернак изъ-ял, но оста-вил другую, где волокита представляется паронимической заменой про-во-лбоч-ки (паронимы — разные по смыслу, но сходные по звучанию слова):

Откинув лучший план,
Я ехал с волокитой,
Дорога на Беслан
Была грозой размыта.

Волокита — «любитель ухаживать за женщинами» или «бю-ро-кра-ти-че-ское за-тя-гивание дела»; оба значения ни при чем.

Пример из стихов военного времени:

Парк преданьями состарен.
Здесь стоял Наполеон.
И славянофил Самарин
Послужил и погребен.

                             («Старый парк», 1941)

Погребен Ю. Ф. Са-ма-рин не в пар-ке, а в Даниловом монастыре. И уж со-всем малоправдо-по-доб-но, что-бы при жизни Са-ма-рин в этом парке послу-жил — не са-дов--ником же, в са-мом деле!

В книге стихов «Когда разгуляется» поэт предлагает лирическому ад-ре-са-ту: Для тебя я весь мир, все слова, Если хочешь, пере-име-ную («Без названия», 1956). Обещание тут же исполняется: в преде-лах общепри-ня-той семантики переименованию под-да-ют-ся предметы, но не слова15.

Подчас приходится гадать, какое содержание вкладывается в то или иное слово. Автор строит планы на будущее: ...В такой ти-шине и пи-сать бы, / При-капливая на бюджет («Кругом семенящейся ватой...», ран-няя ре-дак-ция, 1931). Прикопить денег на что-либо значит «собрать сумму, не-об-хо-ди-мую для предполагаемой траты». Но бюджет — не «тра-та», а «со-во-куп-ность средств к существованию, отпущенных на опре-де-лен-ный срок».

Нивелир — геодезический инструмент для определения высоты, и толь-ко. Оттого удивляет просьба: Дай мне, превысив ни-велир, / Бла-го-да-рить тебя до сипу... («Платки, подборы, жгучий взгляд...», 1931). Сдвиг значения мо-тивирован не только многозначностью фран-цуз-ского niveau — «ни-велир; ва-тер-пас; уровень», но и тем, что уровнем по-русски назы-вается также при-бор. Для пра-виль-ного понимания, однако, это-го мало (ср.: Позволь мне, пре-высив уро-вень, бла-го-да-рить тебя до сипу). Надо еще учесть, что поэт ис-ходил из пере-нос-но-го зна-че-ния гла-гола ни-ве-ли-ро-вать — «уничтожать или сгла-жи-вать раз-личия»; ни-ве-лир тут — что-то вроде среднего уро-вня или об-ще-го места16.

Диптих «Магдалина» (1949) написан от лица греш-ницы, обратившейся к Христу:

...Обмываю миром из ведерка
Я стопы пречистые твои.

Миро — «благовонное масло»; ни нуги, ни другую часть тела обмыть им не-воз-можно. Все омовения в Писании совершаются водой, а уже по-том для ума-щения используется миро (Иудифь, 10: 3; Иез. 16: 9; и др.). В Евангелии грешница омывает Хри-сту ноги слезами, отирает их волосами, а миром все-таки на-ма-зы-ва-ет (Лк. 7: 38).

Некоторые обороты производят впечатление неумыш-лен-ных ок-сю-мо-ро-нов. Для поэта послереволюционная Москва — гру-да щебня, иду-щая В раз-мол, на слом, в пучину гребней («Матрос в Мо-ск-ве»; пучи-на — это водная глубь, а гребни — верхние края волн). В одном из стихотворений сказано, что дорога по пря-мой за по-во-рот / Змеится («Дорога», 1957). В цикле «Ху-дож-ник» есть оксюморонное срав-нение: ...Встре-ча-ешь чабана. Он — как утес ва-лун-ный («Чернее ве-че-рб...», 1936). Ва-лун-ный утес — все равно что квад--ратный круг, потому что ва-лун — это «боль-шой округлый ка-мень», а утес — «об-ры-вистая <точ-нее, отвес-ная> скала»17.

Нередко небрежность проявляется в плеонастической из-бы-точ-но-сти:

Но старость — это Рим, который
Взамен турусов и колес
Не читки требует с актера,
А полной гибели всерьез.

                             («О знал бы я, что так бывает...», 1932)

Требует не читки, а гибели — вроде бы этим все сказано. До-бав-ляя, что ги-бель — и полная, и всерьез, поэт словно бы допускает мысль, будто воз-мож-на «ча-стич-ная гибель понарошку»18.

Другой пример, более сложный:

Досточтимые письма мужские!
Нет меж вами такого письма,
Где свидетельства мысли сухие
Не выказывали бы ума.

                             («Божий мир», 1959)

Одно из выделенных слов, по сути, дублирует другое. Можно сказать: Эта мысль обнару-жи-ва-ет ум писавшего, — но нельзя сказать: Сви-де-тель-ство этой мысли об-на-ру-жи-вает его ум.

Еще несколько плеоназмов: ...Его судьбы, сло-женья и удела («Спек-торский»; судьба и удел здесь се-мантически экви-ва-лент-ны); жер-ди палисадин («Как ко-че-гар, на бак...», 1936; палисадина и есть «жердь палисадника»); ...Всё громко говорящий вслух («Июль», 1956; если громко, то уж, понятно, не про себя). «Геф-си-ман-ский сад» (1949) за-клю-ча-ет в себе ра-зом тавтологию и ка-та-хрезу (внутренняя фор-ма тропа вступает в кон-фликт с контекстом): Ты видишь, ход веков по-до--бен прит-че / И мо-жет за-гореться на ходу («ход может за-го-реть-ся на ходу»).

Важный фактор небрежности — деформация фразеоло-гиче-ских сра-ще-ний: ...Сразу меняясь во взо-ре... («От-плы-тие», 1922; вместо ме-няясь на глазах); И мигом ока две-ри комнаты враз-лет («Лейтенант Шмидт», 1926 — 1927; вместо во мгно-ве-ние ока); ...Не распускай слю-ня-ми жижу («За-рево», ав-то-граф гла-вы 1, 1943; вместо не распускай слю-ни).

Можно кого-то вогнать в краску (то есть заставить по-краснеть), но о по-красневшем (от стыда, от смущения) нельзя ска-зать, что он в крас-ке. По-это-му строка: Я помню ночь, и помню друга в краске... («Спек-тор-ский») — бу-квально озна-ча-ет, что друг изгваздался.

О человеке, что ненароком куда-то забрел, мы го-во-рим: ноги сами его туда занесли. Выражая ту же мысль, Па-стер-нак меняет ме-ста-ми субъект и объект: Как-то в сумерки Тифли-са / Я зимой занес стопу («Как-то в сумер-ки Тифлиса...», 1936). Но за-нести сто-пу — это всего лишь «поднять ногу».

В стихотворении «Осень» разрушен устойчивый оборот переполнить чашу: ...И чашу горечи вчерашней / Се-го-дня-шней тоской пре-высь-те. Оче-редная катахреза: поэт предлагает пре-высить чашу тоской.

Своего рода фирменным знаком пастернаковской поэзии стала се-рия ло-ги-чески небезупречных конъюнк-ций, «уравнивающих» часть и це-лое19: ...Я вспомню покупку при-па-сов и круп... («Годами когда-нибудь в зале кон-цертной...», 1931), — мож-но подумать, что крупы не относятся к съестным при-па-сам. То же самое в поэме «Лейтенант Шмидт»: Майор-ши, офи-цер-ши / За--па-хивали плащ, — разве май-ор-ши не офицерши и неужели они все вместе за-па-хи-вали один плащ? В сти-хо-тво-рении «На ранних по-ез-дах» (1941) также нару-шен prin-cipium di-vi-sionis: Здесь были бабы, сло-бо-жа-не, / Уча-щи-е-ся, сле-са-ря (и бабы, и сле-са-ря, и учащи-е-ся мо-гут быть сло-бо-жа-на-ми). В «Одес-се» (1944) сразу две близких кон-струк-ции: Са-пер занялся обезвре-же-нь-ем / Подъ-ез-дов и домов от тола (подъ-езд — это часть до-ма); ...А род-ствен-ни-кам жертв и вдовам... (вдо-вы тоже родст-вен-ни-ки жертв20). В «Стан-ции» (1919), где на-хо-дим один из первых слу-ча-ев такого рода, ало-гизм со-че-та-ется с морфо-ло-ги-че-ским вульгаризмом: Что ж вды-ха-ет красо-ту / В мле-нье этих скул и личек? Суще-ст-витель-ное ли-чи-ко в ро-ди-тель-ном па-де-же мно-же-ст-вен-но-го числа имеет фор-му личи-ков, а из личек в ка-че-стве на-чаль-ной фор-мы вос-ста--нав-ли-ва-ет-ся толь-ко отсутствующее в языке лич-ко.

Многие стихи Пастернака отличает синтаксическая амбива-лент--ность. Это невольно признавал сам автор, разъясняв-ший смысл строк:

Напрасно в дни великого совета,
Где высшей страсти отданы места,
Оставлена вакансия поэта:
Она опасна, если не пуста.

                             («Борису Пильняку», 1931)

Пле-о-настичность словосочетания пустая вакансия провоци-ру-ет на поиски метафорическо-го смы-сла у при-лага-тель-ного пустой — не име-ет ли оно, ска-жем, зна-че-ния «бес-смы-сленный». Эти по-иски облегчаются син-та--кси-че-ской не-од-но-знач-но-стью конструкции X, если не Y: ее можно про-честь как услов-ную (имен-но это значение держал в уме Па-стер-нак), но мож-но в ней уви-деть и гра-да-цию (то есть модель типа: не-при-яз-нен-но, если не вра-ж-дебно). Не-ко-то-рые так и воспринимают па-стер-наковские стро-ки: «в наше время роль поэта опасна, если не бес-смы-сленна». Па-стернак, однако, пи-сал о дру-гом. 21 мая 1931 года он рас-толковал это ме-сто по прось-бе А. Е. Кру-че-ных: «Смысл строч-ки: „Она опасна, если не пу-ста” — она опас-на, когда не пу-стует (ко-гда за-нята)»21. Ав-тор-ская позиция понят-на, но лекси-че-ская и син-та-ксическая не-од-но-знач-ность в этих стихах при-сутствуют объективно.

Следующий пример грамматической непрозрачно-сти любопытен тем, что допу-ска-ет сразу два про-чтения, за каждым из которых стоят не-заплани-ро-ван-ные смещения в картине мира:

...И двор в дыму подавленных желаний,
В босых ступнях несущихся знамен.

                             («Спекторский»)

Если знамена носятся по двору сами собою, значит, у них есть бо-сые ступни, а если знамена несомы какими-то людьми, эти люди дер-жат их в своих бо-сых ступнях22.

В знаменитой концовке «Ночи» путаются два значе-ния родитель-но-го па-дежа (genitivus subjectivus и genitivus objectivus):

Ты — вечности заложник
У времени в плену.

В современном литературном языке при слове заложник так называ-е-мый ро-дительный субъекта («тот, кто взял в залог») обладает намного боль-шей ча-стот-но-стью, чем родительный объекта («тот, у кого взят заложник»). Лишь пер-вая из этих се-ман-тических валентностей намечена в ака-де-ми-ческом сло-варе: «Лицо, за-хваченное кем-л. и насильственно удер-жи-ва-е-мое с целью обеспе-че-ния ка-ких-л. требований»23. Не удивительно, что многие по ошиб-ке уве-ре-ны: па-стер-наковского ху-дож-ни-ка в залог захватила веч-ность.

Нечаянная двузначность у Пастернака бывает свя-зана с омо-ни-ми-ей име-ни-тельного и винительного падежа. В пред-ло-же-нии из по-э-мы «Де-вять-сот пятый год» (1925 — 1926) даже контекст плохо помога-ет разобраться в том, кто и кого сосчитал: В зале гул. / Духота. / Тысяч пять со-счи-тали деревья. Не то деревья пересчитывают собравшихся в зале, не то, наоборот, со-брав-ши-е-ся в количестве пяти тысяч считают деревья, словно ворон или галок.

Сходное недоумение вызывает сентенция: ...Стеченье фак-тов лю-бит жизнь («9‑е января», 1925; ранняя редакция). Где субъект лю-бви и где объ-ект? Синтаксически нейтральный порядок «подлежа-щее — ска-зу-е-мое — до-пол-нение» выглядит очевидным абсурдом, но обратная грам-мати-че-ская ин-тер-претация тоже немногим осмысленнее24.

Подлежащее и дополнение не сразу отыскиваются и в такой строке: Про-шедшей ночью свет увидел дерн («Спек-торский»). Ско-рее все-го, под-ле-жа-щее —дерн, хотя порядок слов подсказывает иное. Не-внят-ность усугуб-ля-ет-ся тем, что слово дерн — «верхний слой по-ч-вы, скреп-лен-ный кор-нями тра-вя-нистых расте-ний», — выступает в несоб-ст-венном зна-че-нии: Па-стер-нак, навер-ное, хочет ска-зать, что в эту ночь из-под земли про-билась травка.

Бывает и так, что не всегда или не сразу ясно, какие члены свя-зы-ва-ет союз: ...Отец ее, — узнал он, — был профессор, / Весной она по нем на-дела креп, / И мно-жество чего... («Спекторский»). Первое, что при-ходит в го-ло-ву, — Мария Ильина в знак траура по отцу надела креп и множество чего еще. Лишь перечитав текст дважды и три-жды, улавливаешь мысль автора: Спек-торский узнал не толь-ко о том, что отец Марии был про-фес-сором, но и обо многом другом.

Интересный аграмматизм есть в «Волнах». Пастер-нак об-ра-ща-ется к со-ци-алистическому государству будущего:

Ты — край, где женщины в Путивле
Зегзицами не плачут впредь...

Время глагола тут не согласуется с семантикой наречия (правильно было бы сказать больше не плачут или не будут плакать впредь). Но это еще не всё: сде-лан-ное в придаточном указание на топоним прихо-дит в противо-речие с «ло-ку-сом», названным в главном предложении. Опи-раясь на «Слово о пол-ку Игореве», поэт пытается вы-строить анти-тезу: раньше жен-щи-ны плакали, как Яро-славна в Пу-ти-вле, а при со-ци-а-лизме — плакать не будут. А по-лу-ча-ет-ся: со-ци-ализм — это край, где в Путивле не пла-чут.

Особняком стоят стилистические дис-со-нан-сы: часть из них я скло-нен тоже квалифицировать как небрежность. Она порождается дву-знач-но-стью сти-ле-вых форм, которые берутся в одном своем качестве, а в те-кс-те про-являют другое. В высшей степени это свойственно бюро-кра-ти-че-скому жаргону. Его элемен-ты в XX веке наводнили повседневную речь, чем и при-влек-ли Па-стер-нака, смо-тревшего на них как на средство сни-же-ния пафоса, способное со-об-щить стихам налет разговорности. Внедряя в любовное послание ле-кси-ку и фра-зео-логию делопро-из-вод-ст-ва, поэт за улыбкой стиля пря-тал вну-трен-нюю тре-вогу:

Любимая, безотлагательно,
Не дав заре с пути рассесться,
Ответь чем свет с его подателем
О ходе твоего процесса.

                             («Два письма», 1, 1921)

Но кан-це-ля-ризмы пришли в не-фор-маль-ную речь из сбамой фор-маль-ной сферы пись-мен-ной дея-тель-ности. Память об этом не истерлась: неосторож-ное об-ра-ще-ние с канцелярским слогом может обернуться су-хо-стью и от-чу-жден-ностью. Элементы деловой речи придают казенный оттенок чи-сто-сер-деч-но-му по-здравлению: Я поздравляю вас, как я отца / Поздравил бы при той же об-ста-новке («Брюсову», 1923). Так же точно с трагической то-наль-но-стью ли-ри--ки дис-сони-рует по-чти кан-це-ляр-ское: Я вспомнил, по ка-ко-му пово-ду / Слег-ка увлаж-нена подушка («Ав-густ», 1953). Ср. в сти-хо-тво-рении «Ти-ши--на» (1957): ...Не солнцем заворожена, / А по совсем другой при-чине25.

Стилистической двойственностью обладают формы не только «ниж-них», но и «верхних» регистров. Например, славянизмы в раз-го-вор-ной речи, как пра-вило, звучат иронически: ...Уста жуют («Евгений Оне-гин», 5, XXIX, 2). Поэтому диссонансом кажется то место из «Маг-да-лины», где в раз-го-вор-ном клише закусить губу — «пре-рвать речь; сдер-жать смех, слезы и т. п.» — под воз-дей-ст-вием религиозной темы про-за-изм за-ме-нен поэ-тизмом цер-ков-но-сла-вян--ско-го происхо-жде-ния: Бро-шусь на зем-лю у ног рас-пя-тья, / Обо-мру и заку-шу уста. Нелов-кость уси-лена буду-щим вре-менем глагола (обыч-но это вы-ра-же-ние упо-тре-бляется в про-шедшем и по отношению к другому лицу). Слух цепляет так--же метонимия ноги рас-пятья вместо ног Рас-пятого или подножия кре-ста.

Необходимо, однако, признать, что, хотя бурлескное соединение стили-сти-чески не-со-еди-нимых речений пускает иногда мысль читателя в не-же-ла-тель-ное для ав-тора русло, в целом «неразличение» стилей отражает про-грамм-ные принци-пы Па-стер-нака: классический гладиа-тор-ский Рим у него со-сед-ст-ву-ет с тузем-ны-ми турусами на колесах («О знал бы я, что так бы-ва-ет...»). Еще В. В. Тре-нин и Н. И. Харджиев за-ме-ти-ли, что для по-э-та «ха-рак--тер-но сталкивание слов самых отдален-ных ле-кси-че-ских ря-дов: ба-наль-ных „по-этизмов” (душа, небеса, мечты) и ме-ди-цин-ских тер-ми-нов (экзема, ста-фи-ло-кокки), вар-ва-риз-мов и „об-ла-ст-ных” слов рус-ского языка, сла-вя-ни-змов, имеющих высокую окрас-ку <,> и слов ком-натного обихода»26.

Постоянные оговорки и неуклюжие выражения, косноязычие, сбив-чи-вость, бессвязность, со-че-тание плеоназмов с эллипсисами, много-сло-вия с недогово-рен-ностью, наконец, крайняя неровность стиля, я ду-маю, безо-ши-бочно указывают на основной источ-ник и ори-ен-тир по-э-ти-че-ско-го идио-лек-та Пастернака. Это — непринужденная устная речь, ко-то-рая, в от-ли-чие от письменной, не оставляет возможности пере-чи-тать и «отре-дак-ти-ро-вать» ска-занное. Отсюда «авторская глухота»: го-во-ря-щий плохо себя слышит. От-сюда и то, что пастернаковские ам-фи-болии — это преимущественно сдви-ги по смежности, а не по сходству: в повседневном ре-че-вом об-щении «мето-ни-ми-ческие мо-де-ли получают <...> такую сво-бо-ду ре-а-ли-зации, которой не зна-ет» лите-ра-тур-ный язык»; в то же время в раз-го-ворной речи «почти пол-но-стью отсут-ст-вует метафора»27 (аккуратнее было бы сказать — потеснена).

Но субстратом поэзии Пастернака не была уст-ная речь вообще: его сти-хи напоминают разговор интеллигента, которому не чуждо бур-леск--ное сме-ше-ние книжно-стей и про-сто-речия, вы-со-кого и низкого, «па-те-ти-ческого и про-заи-че-ского»28. В интеллигентности Пастер-на-ка Брю-сов усматривал те-ма--ти-че-ские —и, я бы до-бавил, ре-че-вые — исто-ки па-стернаковской по-э-зии: «<...> история и совре-мен-ность, данные на-уки и зло-бы дня, книги и жизнь — все, на рав-ных пра-вах, входит в стихи Пастер-на-ка, распо-ла-гаясь, по осо-бен-но-му свойству его миро-ощу-щения, как бы на одной пло-скости»29.

Конечно, не всякий интеллигент манерой речи похож на Па-стер-на-ка, корни поэтического строя которого надо искать в его соб-ст-вен-ном ре-че-вом укла-де. Если верить мему-а-ри-стам, он писал так же, как говорил, и говорил так же, как писал: «<...> весь строй стихов Б<о-ри-са> Л<ео-нидовича> имен-но та-ков, какими были ход мыслей и речь Па-стер-на-ка» (Е. Б. Черняк)30. А тому, какими они были, имеет-ся не-мало сви-де-тельств. И. Г. Эренбург опи-сы-вал это как «сочетание косноязычия, от-чаянных потуг вытянуть из нутра необходимое слово и бурного во-до-пада неожиданных сравнений, сложных ассоциаций, откровенностей на явно чужом языке»31. Па-стер-нак «гово-рит слож-но, перебра-сы-ваясь, отсту-пая, об-го-няя сам себя» (А. Н. Афиногенов)32. «Ахматова рас-ска-зы-ва-ла, что когда к ней при-хо-дил Па-стернак, он говорил так невнятно, что домра-бот-ни-ца, по-слу-шав-шая разговор, сказала со-чув-ст-вен-но: „У нас в дерев-не тоже был один такой. Говорит-говорит, а поло-ви-на — не-гоже”» (К. И. Чу-ков-ский)33. А. К. Глад-ков вспоминал, что «Б<о-рис> Л<еони-до-вич> всегда мно-го-сло-вен, сбивчив, хаотичен, хотя все го-во-римое им внутренне по-сле-до-вательно и только форма импрес-сионистически-па-ра-доксальная»34. По сло-вам Исайи Бер-ли-на, речь Пастернака «за-частую пе-ре-хлестывала бе-ре-га грамматической пра-виль--ности — яс-ные и стро-гие пасса-жи пере-ме-жа-лись причуд-ли-вы-ми, но все-гда за-ме-ча-тельно яр-ки-ми и кон-крет-ными обра-за-ми, которые могли пере-ходить в речь по-настоящему темную, когда понять его уже становилось труд-но»35. «Речь лилась не-пре-рывным за-хле-бы-вающимся моно-ло-гом. В ней было больше му-зы-ки, чем грамматики. Речь не делилась на фразы, фразы на слова — все лилось бессо-зна-тель-ным по-то-ком со-зна-ния <sic!>, мысль про-бор--ма-ты-ва-лась, возвра-ща-лась, околдо-вы-ва-ла. Та-ким же потоком была его по-э-зия» (А. А. Вознесен-ский)36.

Современники не солгали: в какой-то степени аграм-ма-тизм при-сущ не только устной речи Пастернака, но и стихам. Вот два ана-ко-лу-фа из «Волн»:

И я приму тебя, как упряжь,
Тех ради будущих безумств,
Что ты, как стих, меня зазубришь,
Как быль, запомнишь наизусть.

Деформация синтаксических связей обнажится, если текст пере-ве-сти в про-зу: Я приму тебя, как упряжь, ради тех будущих безумств, что ты зазу-бришь меня, как стих. Составной союз ради того что (Я приму тебя, ради того что ты за-зубришь меня, как стих) кон-та-ми-нирован с пред-лож-ным до-пол-нением (Я приму тебя ради будущих безумств).

Другое отступление от синтаксической нормы (пожалуй, чуть более рез-кое): ...Я б мог застать тебя в курза-ле, / Чем даром языком тре-пать. Союз чем требует соотносительного наречия в сравнительной фор-ме, но в «Волнах» оно отсутствует (ср.: Лучше было бы застать тебя в кур-зале, чем да-ром трепать языком).

Кое-где союзное слово по смыслу противоречит контексту: Но эти вещи в нравах слобожан, / Где кругозор свободнее гораздо... («Спек-торский»). Такое употребление типично для просторечия, но книж-ный язык требует ска-зать: ...в нравах жителей сло-бо-ды, где... либо ...в нравах слобожан, чей кру-го-зор го-раз-до сво-боднее. То же в сти-хах «Без-вре-мен-но умер-ше-му» (1936):

Эпохи революций
Возобновляют жизнь
Народа, где стрясутся,
В громах других отчизн.

Труднее отыскать raison d’кtre в финале «Дороги», где говорится о смысле жизни:

А цель ее в гостях и дома —
Всё пережить и всё пройти,
Как оживляют даль изломы
Мимоидущего пути, —

то есть цель жизни — всё пройти, как изломы пути оживляют даль. Мо-жет статься, это иска-жен-ный хиазм: «цель жизни — всё пройти, как идет путь, оживляя даль». Или даже так: «жизнь идет, подобно пути, кото-рый ожив-ляет, подобно жизни».

Кроме анаколуфов, у Пастернака во множестве представлены дру-гие син-таксические неправильности. Примечательна конструкция, в ко-то-рой союз и со-единяет главное сло-во с зависимым, определяемое с опре-делением:

...Я отдавался целиком
Порыву слабости врожденной
И всосанному с молоком.

                             («На ранних поездах»)

В этих стихах причастный оборот лишь формально согласуется с поры-вом; по смыслу же он связан со слабостью (ср.: ...слабости врожденной и всо-сан-ной с молоком).

Однородные местоимения, сменяющие друг друга, могут отсылать к раз-ным референтам:

И так как с малых детских лет37
Я ранен женской долей,

И след поэта — только след
Ее путей, не боле,
И так как я лишь ей задет
И ей у нас раздолье,
То весь я рад сойти на нет
В революцьонной воле.

                             («Весеннею порою льда...», 1932)

Поэт ранен женской долей, / И след поэта — только след Ее путей... Чьих путей? Единственное существительное женского рода — доля, но заме-нить им мес-тоимение нельзя, иначе след поэта окажется следом путей жен-ской доли. От неле-пицы избавляет метони-мия: ее путей = путей женской доли = «путей женщины». Одна-ко стро-кой ниже ме-то--ни-мическая под-ста-нов-ка вредит смы-слу: я ей задет синонимично выражению я ею ранен, но «ра-нен» поэт, как поведал он сам, не женщиной, а «жен-ской долей». Впрочем, уже в сле-ду-ющей стро-ке (И ей у нас раздолье) референт местоиме-ния сно-ва меняется: на сей раз ей — это опять не «жен-ской доле», а «жен-щине», осво-бо-жде-нию ко-то-рой ра-ду-ется автор.

В поэзии Пастернака систематически наблюдается нарушение гла-голь-ной сочетаемости, на-при-мер в «Мар-бур-ге» (1916), где С земли от-деляется ка-менный па-мятник (ср. под-нять-ся с земли и отделиться от земли). В авто-гра-фе и во всех прижизненных изданиях одна из самых из-ве-ст-ных строк Па-стер-нака чита-лась: ...Сквозь фортку клик-ну детворе... («Про эти сти-хи», 1917), — хотя кликнуть управ-ля-ет не датель-ным, а винитель-ным па-дежом38. В «Бе-лых сти-хах» (1918), наоборот, глагол пылить выступает как пере--ход-ный: Гла-за, ка-залось, Млечный Путь пы-лит. В стихо-тво-рении «Еще не умолкнул упрек...» (1931): До-рога со всей пря-мо-той / На-пра-ви-лась на кре-ма-торий (по пра-ви-лам рус-ского языка мож-но было бы ожи-дать: на-пра-ви-лась в крема-то-рий или к кре-ма-то-рию39). В цик-ле «Ху-дожник» обсуждается воз-мож-ность куда-нибудь за-та-иться (ср. «спря-таться куда?», но «за-та-иться где?»): На-зад не по-вернуть оглоб-ли, / Хотя б и за-та-ясь в под-вал («Мне по душе строп-ти-вый норов...»; не говорю о ка-та-хрезе: в под-ва-ле пово-ра-чивать оглоб-ли совсем неспод-руч-но). В стихах того же времени Па-с-тернак на-пи-сал: ...На-ве-даться из грек в варя-ги, / В свои былые ад-ре-са («Все на-кло-ненья и залоги...», 1936; норма тре-бует: на-ве-дать-ся по адре-сам). В «Гефсиманском саде» Иисус говорит: Вложи свой меч на место, человек... Некорректное управление вло-жить меч на ме-сто — следствие сов-мещения конструкций вло-жить в... и поло-жить на...; ср. в русском синодальном переводе: воз-вра-ти меч твой в его место (Мф. 26: 52).

Приведу с полдюжины примеров нестандартного управ-ле-ния из позд-них сти-хов: ...Июль, домой сквозь окна вхожий... («Июль»; принято го-во-рить вхожий в дом40). Ана-ло-гичный ка-зус: ...Как часто нас с окра-и-ны / Он разводил домой («Первый снег», 1956; при-нято говорить раз-во-дил по до-мам). Строфой выше в одну кон-струкцию соединены две (на нашем веку + в нашу бытность): На нашей дол-гой бытности / Казалось нам не раз... Наречие напере-гон-ки у Па-стернака управляет за-ви-си-мым словом так же, как на-речие на-пере-рез: ...Батрачкам наперегонки... («В разгаре хлеб-ная убор-ка...», 1957; ср. «наперерез кому?» и «наперегонки с кем?»). В наброске «О боге и го-ро-де» (1957): Мы бога знаем только в переводе, / А по-длин-ник не-многим достижим41 (не «достижим ко-му?», а «до-сти-жим для ко-го?»). Близ-кое недоразумение в «За-мо--роз-ках» (1956): Я тоже, как на сквер-ном сним-ке, / Со-всем не-отличим ему (либо ему не-раз-личим, либо не-от-ли-чим от него).

Аграмматизм Пастернака, сближающий разговорную речь с поэти-че-ской, не ограничивается синтакси-че-ским уровнем, но простирается на весь язык. Так, морфология у Пастернака знает немало случаев сло-во-изменения, ко-то-рые тоже должны рассматриваться в аспекте взаимо-действия поэ-тической и разговорной речи: ...И взломленный засов («Пусты объ-ятья башенных...», между 1910 и 1912); Дыши в грядущее, теребь / И жги его... («Порою ты, опередив...», 1915); ...Тоску... мою / ба-юча («Еще более душный рас-свет», 1917); О солнце, слышишь? «Вы-ручь де-нег» («Кле-вет-ни-кам», 1917)42; ...На волоса со сво-дов капит; ...Текучим сердцем наземь капишь («Руд-ник»); ...Мрачатся улиц выхода... («Ба-боч-ка-буря», 1923); ...Где лгут слова и красноречье храм-лет... («Брю-со-ву»); ...И клубится ды-ха-нье помой (там же); ...Под дождь помой («Лей-тенант Шмидт»; как и в преды-ду-щем примере, это род. пад. мн. ч. от слова помои); Ве-чер-ние выпу-ска / Га-зет...; ...И об-дан-ных по-вид-лой игл («К Ок-тя-брь-ской го-дов-щи-не», 1927); ...Меж тем как, не пре-увели-ча/ Зи-мой в деревне нет житья... («Зима на кухне, пенье петь-ки...», ре-дакция 1942 года); ...Хру-стят шаги, с де-ревь-ев ка-пит... («Все сбы-лось», 1958) и др.43.

Грамматические вольности у Пастернака идут рука об руку с фоне-ти-че-ски-ми. Пре-жде всего это нелитературная акцентология: еще Брю-сов в рецен-зии с не--одобрением отметил форму безврембенной в стихо-тво-ре-нии «Близнец на кор-ме» (1913)44. В этой связи представляют интерес та-кие ударения, как звбонят («Опять весна в висках сту-чит-ся...», 1910), повбодырь («Обозный го-род», между 1910 и 1912), лбожится («Зимнее утро», <1>, 1918), три разба («Вы-со-кая бо-лезнь»), прбиговор («Лейтенант Шмидт»); свберлят («Мо-роз», 1927), при--ку-шённых, опохмбелишь («Спек-торский», ран-няя редак-ция), елбей («Не-молч-ный плеск солей...»; род. пад. мн. ч. от слова ель), тан-цов-щбица («Вак-ханалия», 1957) и др.

Диалектный характер носит огласовка дорит («Волны», авто-граф), задо-рен-ных («Любка», ранняя редакция, 1927). Показательно, что оба на-пи-са-ния были исправлены и в печать не попали.

Еще большую разговорность поэтическому языку Пастернака при-да-ют не-которые явления, лежащие на грани орфоэпии и ритмики. Сре-ди них пол-ная редукция гласных: Просевая пол-день, Тройцын день, гу-ля-нье... («Во-ро-бьевы горы», 1917); ...Багро-вым папортником рос («Кле-вет-ни-кам»); ...Сутолка, кумушек пере-суды («Опять весна», 1941); ...Раз-ви-тьем ремесл и наук («Трава и кам-ни», 1956). Другой фактор — наличие слогообразующих сонорных: Сен--тябрь составлял статью... («Име-лось», 1917; четырехстопный ямб); Снаружи казалось, у люстр плеврит («Фуфайка боль-но-го», 1918; четырехстоп-ный амфибрахий); ...И Кремль люб, и то, что чай тут пьют из блюдца («Русская рево-лю-ция», 1918; шестистопный ямб); Октябрь. Коль-цо за-ба-сто-вок («Лей-те-нант Шмидт»; трехстопный амфи-бра-хий)45.

Пристрастие к «антипоэтичной» фонике вы-ражается в от-казе от тра-ди-цион-ного благозвучия, которому противопоказаны скопления и по-вто-ры труд-но-про-износимых звуковых сочетаний. Этот факт хорошо известен, и едва ли стоит на-по-минать классические примеры па-стер-наков-ской «ка-кофо-нии»: В трю-мо ис-па--ря-ется чашка какао, / Качае-тся тюль... («Зер-ка-ло», 1917); ...В волч-цах волочась за чулками... («Степь», 1917); Тупицу б дви-нул по затыл-ку,  / Мы в ту пору б оглохли, но / От-купорили б, как бутылку... («Всё снег да снег, — терпи и точ-ка...», 1931) — и т. п. Некоторые фи-ло-логи свя-зы-ва-ют такую ин-стру-ментовку с поэтикой ско-ро-го-вор-ки46.

Демонстративная «антипоэтичность» дает себя знать даже в том, как Па-стернак читал свои стихи: «Интонации, — делился впечатлениями В. Д. Бе-ре-стов, — показались мне слишком прозаичными, разговор-ны-ми»47.

Стих Пастернака славится «богатством ритмов, большею частью вли-тых в традиционные размеры»48. Это разнообразие ритмиче-ско-го репертуара тоже во многом обусловлено ориентацией на разговор-ную речь, для ко-то-рой характерна не-срав-ненно бульшая, чем в сти-хе, свобода (и хао-тичность) ритмики. Именно уступкой естествен-но-му языку дикто-ва--лись не-од-но-крат-ные нарушения ме-три-ческих законов сил-лабото-ни-ки у Пастер-нака.

А. Н. Кол-мо-го-ров и А. В. Про-хоров утверждали, что «в про-из-ве-де-ни-ях, написанных классическими ме-трами», Пастернак выдерживает «безуко-риз-ненно точный счет слогов»49. Это не совсем так: даже в строчках одного раз-мера расстояние от начала стиха до послед-него икта часто не-одинаково: Над шаба-шем скал, Ù к ко-то-рым... («Ори-гинальная», 1918; остальные 23 стро-ки — пра-виль-ный трехстопный амфибрахий); ...«Про-те-стую. До-лой». / Двери вздра-ги-вают, Ùупря-мясь; Как могла, я крепилась, / Ука-занного Ù держась (вариант); В свете зарева / Наспех / У Прохоро-ваÙ на кухне... («Де-вятьсот пятый год»; в остальном поэма на-пи-сана пра-виль-ным анапестом, преи-му-ще-ст-венно пятистоп-ным); ...Оклик-нутые Ù с по-зи-ций... («К Ок-тя-брь-ской го-довщине», 1; осталь-ные 35 строк — пра-виль-ный трехстоп-ный амфибра-хий); ...О, пре-небрег-ну-тые Ù мои... («Рослый стрелок, осторожный охот-ник...», 1928; осталь-ные 11 строк — пра-виль-ный четырехстоп-ный дактиль50); ...Украшенная Ù ор-га-ном («Еще не умолк-нул упрек...»; остальные 75 строк — правильный трехстоп-ный амфибра-хий); ...Дом Ù на сто-ро-не Петербургской («Белая ночь», 1953; осталь-ные 35 строк — пра-виль-ный трехстоп-ный ана-пест) и т. п.51.

Другие законы классической силлаботоники у Пастернака также на-ру-ша-ются, хотя не столь ре-гу-лярно. И в двусложниках, и в трехсложниках сверхсхемные ударения изредка об-ра-зованы словами, безударные слоги ко-то-рых приходятся на ме-три-чески удар-ные позиции строки: Крбики весны водой чернеют... («Февраль. До-стать чернил и пла-кать!..», ранняя ре-дак-ция, 1912; четырехстопный ямб); ...Сбевер-но-сизый, сорный дождь... («Вчера, как бога статуэтка...», 1913; четырехстоп-ный ямб); ...Рвут вбопли его («Голос души», 1920; двустоп-ный хорей со сверхсхемным ударением на клаузуле); То был двбад-цать четвертый год. Де-кабрь... («Спек-тор-ский»; пятистоп-ный ямб); ...Это ведь двой-ники («Вак-ха-на-лия»; двустоп-ный анапест); ...Вбысу-нешь-ся, бывало, в окно... («Жен-щины в дет-стве», 1958; трехстоп-ный ана-пест). Судя по все-му, один раз нарушен за-кон ударной кон-стан-ты — от-сутствует ме-три--ческое уда-ре-ние на по-след-ней стопе нерифмованно-го трехстоп-ного хо-рея: ...Не бывавшая... («Голос души»)52.

Длинные и сверхдлинные междуударные интервалы тоже идут враз-рез с традиционной ритмикой: ...За-хлебывающийся локомотив («Го-род», 1916; четырехстопный ам-фи-бра-хий); ...У выписавшегося из больницы («Весна», <1>, 1918; пятистопный ямб); ...За-хлебывающийся Севастополь... («Лейтенант Шмидт»; пятистопный ямб); Расскальзывающаяся артиллерия... («Дурной сон», редакция 1928 года; четырехстопный амфибрахий); ...За-думавшейся перед рекоставом («Грядущее на всё изменит взгляд...», 1942; пятистопный ямб); ...Им вы-не-се-но и совер-шено («По-бе-ди-тель», 1944; пятистопный ямб)53. По ко-ли-че-ст-ву непол-но-удар-ных стихов в трех-сложных размерах с Па-стер-наком не срав-нит-ся никто: ударения на второй стопе трехстоп-но-го ам-фи--бра-хия у него про-пу-щены в 12,7 процента стихотворных строк. Но гу-сто-та про-пу-сков, «которая не-при-выч-но-му слуху ка-жет-ся не-ес-те-ст-вен-ной <...> как раз и соответствует „есте-ст-вен-но-му” рит-ми--че-ско-му сло-ва-рю рус-ско-го языка»: тео-ретически таких строк дол-ж-но было быть даже не-мно-го больше — 14,4 процента54.

В ямбах и анапестах Пастернака достойны удивления мно-госложные безудар-ные зачины. Например, во всей рус-ской по-э-зии XIX века до сих пор разы-скан только один стих четырехстоп-ного ямба с несомненным пропуском двух пер-вых метри-че-ских уда-ре-ний: ...И не пе-рестает си-ять... (Г. Батень-ков), — то--гда как у Пастер-на-ка насчи-ты-ва-ется 17 таких строк: Но недо-ра-зу-менья редки... («Матрос в Мо-скве»); ...И по водо-про-вод-ной сети...; ...За железно-до-рож-ный корпус, / Под железно-до-рож-ный мост («Вы-со-кая бо-лезнь»); Их предо--сте-регают с бо-чек («9‑е ян-ва-ря»); ...Из-за из-вест--ня-ко-вых груд...; ...На про-тиво-по-лож-ный край; ...Несовер-шен-но-летний гад («Зве-ри-нец», 1925; второй при-мер —из ранней ре-дак-ции); А уж пере-кли--ка-лись с плацем...; Вы ре-во-люцьонер? В борьбу... («Лей-те-нант Шмидт»); ...Спал и, оттре-пе-тав, был тих... («Смерть по-э-та», 1930); И на од-но-именной грани... («Не-оглядность», 1944); ...Что--бы за городскою гра-нью... («Земля», 1947); Или, опе-ре-дивши мир...; Или кон-сер-ва-торский зал... («Му-зыка», 1956); ...Но на соро-ко-вом году... («Культ лич-но-сти забры-зган гря-зью...», 1956); ...Как бы оберегая вход... («За по-во-ро-том», 1958). Эти 17 строк тем не менее со-став-ля-ют только 0,5 процента от числа всех четырехстопных ям-бов Па-стер-на-ка, на-пи-сан-ных с 1918 по 1959 год, хотя, согласно языковой мо-де-ли этого раз-ме-ра, сти-хов такой формы должно быть 0,7 процента55. Так же как с про-пу-сками уда-ре-ний в ам-фи-брахии, в слу-чае с пятислож-ными без-ударными ям-би-че-скими за-чи-нами Па-стер-нак при-бли-жа-ется к «есте-ст-вен-ной» норме, но не до-стигает ее из-за инер-ции традиционного ритма.

Это же можно сказать о ритмике четырехстопного ямба в целом. Со времен Ан-дрея Белого мы знаем, что у поэтов XVIII века метрические удар-ения чаще про-пускались на второй стопе, а у поэтов XIX века — на первой. В XX веке «удар-ность II стопы опять понижается», и «наиболее сильно» эта «„ар-ха-и-за-торская” тен-ден-ция» воплощена в четырехстоп-ном ямбе Пастернака56. Но у него это не было спровоцировано ни стиховедческими откры-ти-я-ми Белого, ни его рит-ми-че-скими эксперимен-та-ми57. «Возвращение» к рит-му XVIII века у Па-стер-на-ка — в отличие, допустим, от Ходасевича58 — было напрочь сво-бод-но от сти-ли-за-тор-ства: все дело в том, что от «естественного» язы-ко-во-го рит-ма стих XIX века отстоял дальше, чем стих XVIII, а са-мой «ес-те-ст-вен-ной» за всю историю размера ока-за-лась ритмика Пастернака59. Но эта «есте-с--т-вен-ность» не была просто авто-ма-ти-че-ским подчинением языку: чтобы «от-дать-ся» ему, надо было преодолеть искусственную ритмическую инерцию, вы-ра-ба-тывавшуюся на про-тя-же-нии двух столетий.

Всевозможные приметы устной стихии — им немыслим счет — про-ни-зы-ва-ют поэтический язык Пастернака сверху донизу: его семантику и сти-ли-сти--ку, лексику и фразеологию, морфологию и синтаксис, орфо-эпию и про-со-дию. Подлиньше («Высокая болезнь»), на живуху, то есть«наспех, кое-как», тве-ре-зый, шурум-бурум («Спекторский»), по-вскакавши с тахт («Вол-ны»), тулово («Вечерело. Повсюду рети-во...», 1931), за-на-па-стишь («Вальс с чертов-щи-ной»), по щи-колку («По грибы», 1956), в одёже («Июль»), за-но-сит в лоск, то есть «со-вер-шен-но, окон-ча-тельно» («Пер-вый снег»), с по-гу-ля-нок («Ноч-ной ве-тер», 1957) и тому по-доб-ные формы уместны только в разговорной речи. Па-стернак не пишет: Корпус был по-лон, — он пи-шет: Всё в корпусе было пол-но («В больнице», 1956). Это, ко-нечно же, не ли-те-ра-тур-ный язык — это язык художественной ли-те-ра-ту-ры, круто за-ме-шен-ный, как по-чув-ст-во-вал еще Мандель-штам, на по-всед-нев-ной бытовой речи.

Раз-нообразие и множественность про-яв-ле-ний небрежности у такого большого поэта, как Пастер-нак, запрещают в ней видеть ис-клю-чи-тель-но след-ст-вие его недосмотра — все это если и не -нарочно, то, без ма-лей-шего со-мне-ния, закономерно. Сдви-ги и двусмы-слен-ности, ко-ря-вость, не-бла-го--зву-чие, грам-ма-ти-че-ские по-грешности для поэта настолько органич-ны и стилистиче-ски ней-тральны, что об-на-ру-жи-ва-ют себя даже в переводах, а не толь-ко в соб-ст-вен-ных сти-хах. Это и понятно, ведь Пастернак свою работу пере-вод-чика при-зы-вал «су-дить как русское оригинальное <...> произведе-ние»60. С этой точ-ки зрения крас-но-речив пе-ре-вод Гётевой «Минь-о-ны», в каж-дую строфу ко-торой при-вно-сят-ся ам-фиболии либо аграм-матизм:

Ты знаешь край лимонных рощ в цвету,
Где пурпур королька прильнул к листу...61

Королек — не только сорт апельсина, но еще и не-боль-шая лесная птич-ка с оранжевым оперением на темени; по этой при-чине ура-зу-меть перевод су-ждено лишь тому, кому ведом оригинал: Kennst du das Land, wo die Zitronen blьhn, / Im dunkeln Laub die Gold-Orangen glьhn... = Ты знаешь край, где цветут лимоны, / В темной листве пылают зо-ло-тые апельсины... (кстати, апель--сины у Па-стер-нака про-из-ра-стают в лимонных рощах).

Во второй строфе перевода изваянья задают вопрос: / Кто эту боль, дитя, тебе нанес? По-русски так сказать нельзя: боль причиняют, а на-но-сят вред, обиду или рану (в немецком тексте: ...Und Marmor-bilder stehn und sehn mich an: / «Was hat man dir, du armes Kind, getan?» = ...И статуи стоят и смо-трят на меня: / «Что случилось с тобой, бед-ное дитя?»).А венчает сти-хо-тво-р-ение об-молв-ка в за-клю-чи-тель-ной стро-фе:

Ты с гор на облака у ног взглянул?
Взбирается сквозь них с усильем мул.

У Пастернака мул протискивается сквозь ноги, у Гёте — ищет свой путь в тумане: Kennst du den Berg und seinem Wolkensteg? / Das Maultier sucht im Nebel seinem Weg... = Ты помнишь ли гору с ее заоблачной тропой? / Мул ищет в ту-мане свой путь... Пастернак в переводе верен себе больше, чем по-длин-нику: «Наравне с ориги-наль-ны-ми писа-те-лями пе-реводчик должен избе-гать словаря, не свойственного ему в обиходе, и литературного при-твор-ст-ва, заключающегося в сти-ли-за-ции»62.

Надеюсь, сказанного довольно, чтобы удостовериться: небрежность яв-ля-ет-ся неотъемлемой чертой индивидуального стиля Па-стер-на-ка. Я не стану умножать примеров — про-дук-тивнее будет уста-но-вить лич-ные, эс-те-ти-ческие и социальные причины семантических и грамматических сдвигов, нахлы-нув-ших в поэзию Пастернака.

Несмотря на то что в его ранних книгах случаи явной небрежности срав-ни-тельно не-мно-гочисленны, они не укрылись от первых слу-ша-те-лей и чи-тателей. С. П. Бобров, его «крёст-ный» в ли-те-рату-ре63, «уве-рял, что в моло-до-сти Пастер-нак был не-тверд в рус-ском языке: „Бобров, почему вы меня не по-пра-вили: ’падет, главою очер-тя’, ’а вправь пойдет Ев-фрат <’>? а теперь кри-тики го-во-рят: непра-виль-но”. — „А я думал, вы — на-роч-но”»64. По-на-чалу Па-стернака, как он сам при-знавался, такие придирки кри-ти-ков «за-де-ва-ли»65: сколько мог, он пытался убирать дву-смы-слен-ности и очищать язык (среди прочего правка коснулась и тех мест, о которых упомянул Бобров). Но с какого-то момента поэт практически перестает эти ого-ворки ис-прав-лять, что, однако, ему не мешает над ними иронизиро-вать66. Слова Пуш-ки-на: ...Про-ти-воречий очень мно-го, / Но их ис-пра-вить не хочу, — Па--стер-нак по-вто-ряет, хоть и в несколько ином смысле: А оши-бусь, — мне это трын-трава, / Я всё равно с ошибкой не расстанусь («Анне Ахматовой», 1929).

Почему поэт не хотел расставаться с «ошибками»? Во-первых, с на-ступ-ле-ни-ем лите-ра-тур-ной зрелости он стал свободнее давать до-ступ в поэзию сво-е-му личному языку: «Прежде меня задевало то, что Юлиан [Анисимов] мне глаза колол „отда-лен-ны-ми догадками” о том, что не еврей ли я, раз у меня па-дежи и предлоги хромают (будто мы падежам и пред-логам только шеи свер-ты-ва-ли) <...> Теперь бы мне этих догадок на ры-жок не ста-ло. Те-перь слу-чись опять Юлиан с такой догадливостью, я бы ему пред-ло-жил мои вещи на русский язык с моего собственного пе-ревести»67.

Но хотя о праве на «свой собственный язык», позволявшем не счи-таться с теми или иными нормами, Пастернак впервые объявил уже в 1916 году, этот вопрос продолжал его заботить еще долгое вре-мя. Острее всего, пожалуй, он был поставлен в исповедаль-ном пись-ме Горькому 7 января 1928 года: «Мне, с моим ме-стом рожденья, с об-ста-нов-кою детст-ва, с моей любовью, задатками и влеченьями не сле-до-ва-ло рождаться евреем. Реально от такой пере-ме-ны ничего бы для меня не изменилось. От этого меня бы не прибыло, как не было бы мне и убы-ли. Но тогда какую бы я дал себе волю! Ведь не только в увле-ка-тель-ной, срывающей с места жизни языка я сам, с ро-ковой пред-на-ме-рен--но-стью вечно уре-зы-ваю свою роль и долю»68.

Из этих слов неоспоримо явствует: поэт считал собственный язык в пол-ной мере русским, но не считал русский язык в полной мере соб-ст-вен-ным — и потому не решал-ся дать простор своей языковой лич-ности. На сто лет раньше суть стремления избежать оши-бок в речи очень тонко рас-крыл Кюхель-бе-кер, защищавший Гри-бо-едова от упре-ков в небрежении стилем: «<...> что такое неправиль-но-сти слога Гри-бо-едова (кроме неко-то-рых, и то очень редких, исклю-че-ний)? С одной стороны, опущения союзов, со-кра-ще-ния, подразу-ме-ва-ния, с другой — пле-о--наз-мы, словом, именно то, чем раз-го-ворный язык отличается от книж-но-го». Тем писателям, кото-рые не знают та-ких неправильностей, «Грибо-е-дов мог бы сказать то же, что ка-кому-то философу, давнему пере-се-лен-цу, но все же не афи-ня-ни-ну, сказала афин-ская торговка: „Вы ино-странцы”. А почему? — „Вы говорите слишком пра-виль-но; у вас нет тех мнимых неправильностей, тех оборотов и вы-ра-же-ний, без кото-рых живой разговорный язык не может обойтись, но о ко-торых молчат ваши Грамматики и Риторики”»69.

Это верно и применительно к Пастернаку, с той разницей, что мно-гие его неправильности — действительные, а не мни-мые. Он ис-кал опору в пуш-кин-ском отношении к языку: «О кри-во-тол-ках же, воо-бра-жаемых и пред-ви-ди-мых, дело которым так облегчено моим проис-хо-жденьем, говорить не стоит. Им подвержен всякий, кто чего-нибудь в жизни добивался и достиг. Ведь и во-круг Пуш-кина даже ходили с вечно раскрытою грам-ма-ти-кой и с за-кры-тым слу-хом и серд-цем»70. При-поминаются строки «Оне-ги-на»: ...Без грам-ма-ти-че-ской ошиб-ки / Я Русской речи не лю-блю, — что-бы ска-зать такое, прежде надо ощу-тить себя по-ро-жде--ни-ем язы-ко-вой стихии. На полное слия-ние с нею Па-стер-нак не переставал упо-вать:

А слава — почвенная тяга.
О, если б я прямей возник!
Но пусть и так, — не как бродяга,
Родным войду в родной язык.

                             («Любимая, — молвы слащавой...», 1931)71

Психологическое в речевом облике Пастернака тесно переплеталось с эстетическим. Личный язык был для него са-мым простым и ес-те-ст-вен-ным способом выражения: по-эзия «лишь на какой-то высоте может <...> себе позволить последнюю и широчайшую метафору само-упо-доб-ленья простому че-ло-веку, пользующемуся язы-ком как естест-вен-ным средством обще-нья»72. В эпоху тотального обобществле-ния Пастернак ухитрился в зна-чи-тельной степени сделать поэзию част-ным делом частного лица.

Желание опро-стить по-эти-че-ский язык, добиться его есте-ственности за-став-ляло Пастернака искать пути сближения с просторечием, с раз-го-ворной речью. Оши-бки в ней неминуемы, а их отсут-ст-вие про-ти-во-естественно и вну-шает недоверие: из-за чрезмерной пра-вильности речь может показаться фаль-шивой и чужеродной. В то же время языковые аномалии не должны быть выпячены, как у Зощенко или Пла-то-нова; вот почему у Пастернака стран-ности речи не бро-саются в гла-за, ор-га-нич-но проистекая из его на-це-лен-ности на эсте-ти-че-скую непосред-ст-вен-ность и безыскус-ст-венность. Та-ко-ва при-рода поэти-че-ской «ско-ро-пи-си» Па-стер-нака: стихи его созданы как бы начерно и вто-ро-пях; автор на ходу подбирает слова, не от-шли-фо-вы-вая сти-ля и не от-де-лы-вая всех де-талей. Можно это срав-нить с уст-ным ре-че-вым по-ве-дением Па-стер-нака, как его описал сам поэт:

Стою и радуюсь, и плачу,
И подходящих слов ищу,
Кричу любые наудачу
И без конца рукоплещу.

                             («Анастасии Платоновне Зуевой», 1957)

Стихотворная речь Пастернака вся в движении, в становлении; это про-цесс, а не продукт: каждый ее элемент по-своему нужен и оправдан, но как части соразмерного «целого» эти элементы могут быть несовместимы. Ключевое слово для понимания пастернаковской манеры мне под-сказал Вяч. Вс. Ива-нов: это по-э-тическая импровизация («экс-промт»), срод-ни им-провизации му-зы-каль-ной, ко-то-рой Пастернак так увлекался в юно-сти и которую потом сделал предметом своих стихов и прозы73.

Эс-те-тизацию простоты и безыс-кус-ственно-сти Пастернак не только про-бо-вал реализовать на практике, но и всячески декларировал:

Есть в опыте больших поэтов
Черты естественности той,
Что невозможно, их изведав,
Не кончить полной немотой.

В родстве со всем, что есть, уверясь
И знаясь с будущим в быту,
Нельзя не впасть к концу, как в ересь,
В неслыханную простоту.

                             («Волны»)

Немота — это отказ от творчества; такую возможность все-гда учи-ты-вает любой настоящий художник74. Путь же от поэтического гла-го-ла-ния к не-мо-те лежал через «родную», «бытовую», «простую» речь, через эс-те-тически пере-жи-ва-е-мое косно-язычие.

Призывы к про-сто-те и ес-те-ст-венности прорва-лись в поэзию Пастер-на-ка в самом начале 1930-х годов, но в письмах и разговорах эта тема возникла значительно рань-ше. 28 де-кабря 1927 года, надписывая Пастернаку «Жизнь Клима Сам-ги-на», Горь-кий пожелал ему «простоты воображения и языка»75. 4 января Пастернак написал в ответ: «У вас обо мне лож-ное пред-став-ле-ние. Я всегда стремился к простоте и никогда к ней стре-миться не пе-рестану»76. Поэт не -кри-вил душой. Н. Н. Вильям-Виль-монт пе-ре-дал слова Пастер-на--ка, которые услышал от него в 1921 году: «Поэзия должна быть проста и воз-душ-на, как Вер-лен или как „По-за-ра-стали стежки-дорожки // Там, где гуляли ми-ло-го нож-ки”. — (По-след-нюю строку он пропел)»77. Имя Верлена здесь сим-п-то-матично. В статье, на-пи-санной к столетию со дня его ро-жде-ния (1944), «прене-бре-жение к сти-листике» у Верлена Па-стер-нак вы-во-дил из тре-бо-ва-ния «не слов, а дела»: «<...> Верлен <...> давал язы-ку, на ко-то-ром пи-сал, ту бес-пре-дельную свободу, которая и была его от-кры-тьем в лири-ке и ко-то-рая встре-чается только у мастеров про-заи-че-ского диа-ло-га в романе и дра-ме. Парижская фра-за во всей ее не-тро-ну-то-сти и ча-ру-ющей меткости вле-тала с улицы и ложилась в строч-ку це-ли-ком, без ма-лей-ше-го ущем-ленья <...> По сравнению с ес-те-ст-вен-но-стью Мюссе Вер-лен ес-те-ствен непредвосхитимо и не сходя с ме-ста, он по-разговорному, сверхъес-те-ст-венно естествен, то есть он прост не для того, чтобы ему по-верили, а для того, чтобы не помешать го-лосу жи-зни, рвущемуся из него»78.

«Сверхъестественная естественность» стала почвой для конфликта по-нятности и простоты:

Она всего нужнее людям,
Но сложное понятней им.

                             («Волны»)

У Пастернака простота характеризует преимущественно отношение сло-ва к субъекту речи, а понятность — отношение слова к адресату. Чем полнее вы-ражен смысл, чем теснее его связь со словом, тем труд-нее понять сказанное; прямое и безуслов-ное во-пло-щение личности в тексте делает его мало-про-ни-ца-е-мым: «<...> так как это идеи скорей неотделимые от меня, чем тя-го-те-ю-щие к читателю (губка и фонтан), то поворот головы и отведенность локтя чувству-ют-ся в форме выраженья, чем, может быть, ее и затрудняют»79. Поэт объ-яс-нял это В. С. Познеру, под-ра-зумевая себя и себе по-доб-ных: «Эти по-до--зрительные уроды тоже лю-бят личные не-притязатель-ные за-писи, как лю-бят их простые, нему-дрящие люди, вро-де рево-лю-ции или Хо-да-се--вича. Беда лишь та, что за веденьем записей им при-хо-дится зани-ма--ть-ся созиданием глаза. Потому что записи их так личны и так про-сты, что их не прочесть, если чита-те-лю не вы-ле-пить добавоч-ного, по при-роде выправленного, во-об-ра--женья. Отсюда и все „лиш-нее” и „тем-ное” их»80.

Комментируя переписку Горького и Пастернака, издатели спра-ведли--во заключают, что у корреспондентов «было разное пони-ма-ние того, что зо-вется простотой в искусстве»81. В самом деле, Горь-кий, как вы-те-ка-ет из це-лого ряда его поздних статей, наста-и-вал на ма-кси-мально воз-мож-ном сбли-же-нии художественного языка с общели-те-ра-турным, допуская не-зна-читель-ные отступления от нормы только ради речевой характеристики пер-сона-жей82. Пастер-нак, на-про-тив, до-ступности общего языка пред-почитал есте-ст-венность лич-ного: он был убежден, что «непред-взятое прямое высказывание все-гда про-ще, чем об-щепринятая услов-ность, считающаяся понятной в силу при-выч-ности выражения, и стре-мился <...> именно к этой про-сто-те»83.

Соглашаясь с такой трактовкой, нужно сделать существенное уточ-нение: с кон-ца 1920‑х го-дов Пастернак все настойчивее сглаживал не-устра-ни--мые про-ти-во-ре-чия ме-жду «понятностью» и «про-сто-той». 9 января 1923 года он пи-сал из Берлина С. П. Боброву о только что вы-шед-ших «Темах и варь-я-ци-ях»: «Лично я книжки не люблю, ее кажет-ся до-ехало стремленье к понят-но-сти. Не взирая на это, все тут, слов-но сговорившись, покончили со мной, со-шедшись на моей „пол-ной непонятности”»84. Но уже в 1928 году для вто-ро-го из-да-ния кни-ги «Поверх барьеров» поэт подверг свои сти-хи «пе-ре--ра-бот-ке, желая убрать непонятные места и при-давая новому варианту как бы поясни-тельный характер» (Е. Ф. Кунина)85. А в ап-ре-ле 1930 года Па-стер-нак пря-мо ка-ял-ся Н. Н. Виль-мон-ту в своих по-э-тиче-ских гре-хах: «<...> ему ка-жет-ся, буд-то всему, что он успел написать, при-сущ какой-то при-ро-жден-ный или приобре-тенный изъян, что следу-ет писать по-иному, про-ще, обще-до-ступ-нее». При-ня-тое «решение в кор-не из-менить свою поэтику» и «плот-нее при-мкнуть к великим тра-дициям русской клас-си-че-ской эс-те-тики»86 стало уступ-кой, которую поэти-ческая лич-ность была вынуждена сде-лать дру-гим, соци-у-му — сначала ближ-ним, до-маш-ним, сочув-ст-ву-ю-щим, лю-дям своего кру-га, а потом все бо-лее и бо-лее далеким: «Наи-мяг-чайшие со-жаленья о „не-по-нят-но-сти” (при не-пре-кращающихся знаках распо-ло-же-нья) дейст-ву-ют на меня, как неос-но-вательная ревность че-ло-ве-ка, всем для тебя по-жерт-во-вав-шего. И я не зверь, надо наконец внять столь ми-лым лю-дям, ну ее к чер-ту, ис-тину, если с нею в доме так труд-но»87.

Поиски простоты и доступности стимулирова-ло сближе-ние Па-стер-на-ка с З. Н. Нейгауз. В ней «покоряла даже не столь-ко ее яркая внеш-ность жгучей брюнетки, сколько неподдельная простота и естест-вен-ность в обращении с людьми» (Т. В. Иванова)88. Эти ка-чества поэт выделил в стихотворе-нии, которое чаще других служит по-водом для кри-во-толков: быть пре-крас-ной без извилин озна-чало «быть пре-крас-ной по-про-сту, безо вся-ких слож-но-стей и вы-кру-та-сов»89. Н. Н. Виль-монт слышал, как Пастернак «впол-голоса сказал Зинаиде Ни-ко-ла-ев-не»: «Не ста-рай-тесь при-вы-кать к моим стихам; они того не сто-ят. Я напишу дру-гие, где все будет по-нят-но»90. «Вмешательство» Зи-на-иды Ни-ко-ла-ев-ны в его твор-че-ство Па-стер-на-ку ка-за-лось на ред-кость бла-го--твор--ным — он даже со-би-рался у нее учить-ся пи-сать91. Но и это вли-яние не было всего лишь обстоя-тель-ством част-ной жи--з-ни — к лич-ному при-мешива-лось со-циальное: «Верю в тебя и все-гда знаю: ты близ-кая спут-ница боль-шого русского твор-че-ст-ва, ли-ри-ческого в годы со-циа-ли-сти-че-ского стро-и-тель-ства, внутренне страш-но на него похо-жая, — се-стра его»92.

Социальный аспект метаморфоз, которые претерпели его язык и эс-те-тика, Пастернак отлично осознавал. Никаких сомнений на этот счет не оставляет письмо к родителям от 25 декабря 1934 года: «А я, хоть и поздно, взялся за ум. Ни-че-го из того, что я написал, не существует. Тот мир пре-кратился, и этому но-во-му мне нечего показать <...> Но по счастью я жив, глаза у меня от-кры-ты, и вот я спешно пере-делываю себя в прозаика Диккенсовского тол-ка, а по-том, если хватит сил, в поэты — Пушкинского»93. На рубеже межво-енных десятилетий «у Па-стер-нака по-яви-лось чувство конца творческого и жиз-нен-но-го пе-риода»94. Поэт во мно-гом по-те-рял аудиторию, с которой его связывал в том числе об-щий язык. Па-стернак со-кру-шал-ся: «Ни общего язы-ка, ни чего бы то ни было дру-го-го со-вре-мен-ная жизнь ли-ри-ку не подска-зы-ва-ет. Она его толь-ко тер-пит, он как-то экстер-ри-то-ри-а-лен в ней»95.

В надежде обрести новых читателей Пастернак поменял отно-ше-ние к язы-ку: «Всеволод [Иванов] упрекнул как-то Бориса Леонидовича, что после своих безупречных стилистически произведений: „Детство Лю-верс”, „Ох-ран-ная грамота” и других — он позволяет себе теперь не-бре-жение стилем. На это Борис Леонидович возразил, что он „нарочно пи-шет почти как Чар-ская”, его интересуют в данном случае не сти-ли-сти-ческие поиски, а „до-ход-чивость”, он хочет, чтобы его роман читался „вза-хлеб” любым человеком, „даже пор-т-нихой, даже судомойкой”» (Т. В. Ива-но-ва)96. Тут уж, конечно, не до изысков, тут сам язык начинает вос-при-ни-мать-ся как помеха — не слу-чай-но герой пастернаковского романа мечтал о такой «общеупо-тре-би-тель-ной и при-выч-ной форме», при ко-то-рой «читатель и слу-ша-тель овладевают со-держанием, сами не за-ме-чая, каким способом они его усваивают»97. Ко-гда общего языка нет, то по-неволе начнешь ду-мать, нельзя ли обой-тись без языка вовсе: Юрию Живаго хотелось, чтобы в его стихах ду-шев-ное «на-стро-ение <...> вы-ли-лось как бы помимо слов, само собою»98.

Растущее безразличие к «форме» и все большая поглощенность «со-держанием»99 переводили вопрос об «ав-тор-ской глухоте» в со-вер-шен-но иную плоскость: «<...> не в пра-виль-но-сти или неправильности сила жи-вого, из са-мого существа дела вы-ры-ва-ю-щегося выраженья. Раз Вы возражаете и рас-су-ждаете [об отдельных недостатках], значит тор-жество протоплазмы не-пол-ное, обладанье об-ры-вается слишком быст--ро, сирены поют неважно. А ка-кая может быть правильность на вы-со-тах, куда мы с Вами взбираем-ся?»100 Ины-ми словами, «автор-ская глухота» — это глухота к частностям, и расслы-шит их лишь тот, кто не слышит и не по-ни-мает це-лого. Поэт сам не за-ме-чал у себя мно-гих огре-хов стиля и резонно рассчитывал на то, что их не заметят дру-гие: стихи хороши или плохи независимо от этих неправильно-стей — не бла-годаря им и не вопреки.

Изменившуюся позицию Пастернака некоторые толкуют как его «ком-про-мисс» с властью, с «навязываемыми эстетическими нор-ма-ми»101. Но яко-бы уступая дав-ле-нию в области формы, Пас-тер-нак, по мнению ис-то-рика, был бес-ком-про-миссен в со-дер-жании: он сохра-нял верность «бун-тар-ской сущ-но-сти искусства и вы-ражал ее в доступных для него средствах — в поэ-ти-че-ской практике либо упор-ным молчанием»102. Эта оцен-ка, однако, в кор-не расходится с само-оцен-кой Пастернака, ко-торый, об-ра-ща-ясь к това-ри-щам по цеху, при-зна-вал на-ли-чие «об-щих тем», но только не «общего язы-ка». Парадоксальное обе-щание «пи-сать плохо», про-воз-гла-шен-ное поэтом на пле-ну-ме Союза пи-сателей в Мин-ске (1936), было сугубо лич-ным, под-черк-ну-то ин-ди-ви-ду-аль-ным же-стом: «В те-че-ние некоторого времени я буду пи-сать пло-хо, с преж-ней своей точ-ки зре-ния <...> пока не свыкнусь с но-визной тем и поло-же-ний, ко-то-рых хочу коснуться. Плохо это будет со многих сто-рон», на-пример «с ху-до-же-ственной, ибо этот перелет с позиции на позицию при-дет-ся со-вер-шить в пространстве, разреженном публи-ци-стикой и от-вле-чен-но-стя-ми, мало об-раз-ном и неконкретном. Плохо это будет и в отно-ше-нии це-лей <...> потому что на <...> общие для всех нас темы я буду го-во-рить не об-щим языком, я не буду по-вто-рять вас, товарищи»103. Л. С. Флейш-ман ре-зю-ми-рует: «„Я готов писать плохо, как все, но по-вторять об-щие догматы не буду”, — таков был смысл пастерна-ков-ской позиции»104. По-моему, ее смысл иной: «Я буду писать плохо, но не так, как все, даже если бы мне при-шлось повторять общие догматы»105.

В качестве образца «плохого письма» Пастернак называл стихи, на-пе-ча-тан-ные в «Из-ве-стиях»: «<...> они написаны сгоряча, черт знает как, с лег-ко-стью <...> не-допустимой»106. «Авто-ре-цен-зия» была предельно искрен-ной — в частном письме об этих и остальных про-из-ведениях из цикла «Ху-дожник» поэт отозвался еще резче: «Я пишу не-вероятно мало, и такое, прости меня, невозможное говно, что, не будь других поводов, можно было бы сойти с ума от одного этого»107. Бесс-порно, ярчайшая индиви-ду-альная примета «пло-хого пи-сь-ма» — это косноязычие, выражающееся, на-ряду с прочим, в ле-кси-че-ских и грамматических двусмысленностях. Имен-но так это пре-под-но-си-лось в газетной передовице: «Требование простоты и на-род-ности в по-э-зии обозначает борьбу с косноязычием, с нарочитой за-труд-нен-но-стью поэ-ти-ческой речи, сквозь которую читателю надо про-ди-раться к смы-слу про-из-ведения. Об этом надо было говорить на пле-ну-ме на-шим кри-тикам вместо того, чтобы кадить не нужные никому, в том числе и т. Па-стернаку, фими-амы»108.

Ясно, что официальная пресса пропагандировала совсем другую про-сто-ту, чем у Пастернака. На социальный заказ поэт отвечал вы-зы-вающе: «<...> некоторое время, — провозгласил он на пленуме, — я буду пи-сать как са-пож-ник»109. Полностью это «обя-зательство» было неисполнимо, но отдельные следствия его «про-ве-дения в жизнь» мне, может быть, удалось про-де-мон-ст-ри-ровать. Са-мое серьезное из них то, что установка на небрежность, на «пло-хое письмо», на писание «спустя рукава» привела к созданию поэ-тиче-ского идиолекта, в котором всецело стерлись различия между наме-рен-ным и ненамеренным: любая ошибка здесь становится правилом, любая воз-мож-ность — необходимостью, любая случайность — сущно-стью. И чем слу-чай-ней, тем вернее...

Шапир Максим Ильич родился в 1962 году в Москве. Лингвист, литературовед, доктор филологических наук, главный редактор журнала «Philologica», ведущий на-уч-ный сотрудник Института языкознания РАН, главный на-уч-ный сотрудник Института мировой культуры МГУ.

Изучение русского поэтического языка XVIII — XX веков ведется в рамках Про-грам-мы фундаментальных исследований ОИФН РАН «История, языки и литературы славянских народов в мировом социокультурном контексте».

1 См.: Empson W. Seven Types of Ambiguity. L., 1930. Латинское слово ambiguitas — «двусмысленность» — соответствует древнегреческому am-phibolia (амфиболия), усво-ен-но-му русской научной терминологией.

2 См.: Перцов Н. В. О неоднозначности в поэтическом языке. — «Вопросы язы-ко-зна-ния», 2000, № 3, стр. 55 — 82.

3 См.: Ша-пир М. И. Universum versus. Язык — стих — смысл в русской поэзии XVIII — XX веков. М., 2000, кн. 1, стр. 12 — 19 и др.

4На пушкинском пленуме Союза писателей (1937) Пастернак за-явил: «<...> не толь-ко намеренных двусмысленностей, но и таких провалов послед-него сор-та, ко-то-рые бы давали повод для двусмысленного понимания и в неумы-шленном пла-не, — я за собой не помню. Вообще двусмысленности при настоящей любви к ис-кус-ст-ву немыслимы» (Пастернак Б. Собрание сочинений в 5-ти томах. М., 1991, т. 4, стр. 644).

5Квятковский А. Поэтический словарь. М., 1966, стр. 10.

6Там же, стр. 10 — 11.

7Такая «небрежность» во многих жан-рах и направлениях оценивается как досто-ин-ст-во. У Пуш-кина, например, она почти всюду яв-ля-ет-ся в ореоле при-вле-ка-тель-но-сти, и не только там, где поэт вос-хи-ща-ется при-ятной не-бреж-ностью речей Дориды или любез-ной небрежно-стью слов Та-ть-я-ны, но и там, где он говорит о «не-бреж-ности во-обра-же-ния» у Батюшкова или о «небрежности рифм и слога» у Ф. Глин-ки (Пуш-кин. Полное собрание сочинений. [М. — Л.], 1949, т. 11, стр. 110; т. 12, стр. 263).

8Ср.: Кнорина Л. В. Грамматика и норма в поэтической речи (на материале по-э-зии Б. Л. Пастернака). — В кн.: «Проблемы структурной лингвистики 1980». М., 1982, стр. 242.

9Стихотворные произведения Пастернака ци-ти-ру-ют-ся по 3-му изданию «Библио-те-ки поэта» (Пастернак Б. Стихотворения и поэмы в 2-х томах. Л., 1990, т. 1, стр. 356).

10     Цитируется текст, напечатанный в альманахе «Круг» (впоследствии эту сце-ну поэт из «Спекторского» исключил). Ср.: «Стихов та-кой пря-моты и че-ст-ности давно не было в русской поэзии» («Переписка Бориса Пастернака». М., 1990, стр. 462; из письма Н. С. Ти-хо-нова к Б. Л. Па-стернаку, февраль — март 1925 года).

11Гоголь Н. В. Полное собрание сочинений. М., 1951, т. VI, стр. 9.

12«Литературная газета», 1936, № 71, 20 декабря, стр. 1.

13Пастернак Б. Письмо в ре-дак--цию. — «Литературная газета», 1937, № 1, 5 января, стр. 5; ср.: Флейш-ман Л. Борис Пастернак в тридцатые годы. Jerusalem, 1984, стр. 382 —386, 401, 404 примеч. 36.

14Гипотетически он ре-кон-струируется так: «Не всё из пе-ре-жи-то-го до-ве-ряй бумаге!»

15Здесь тоже могло иметь место замещение паронимом: переименую слова значит «их переменю».

16Слово уровень в этом значении есть у Ап. Гри-горь-е-ва: «<...> во всяком не-мно-го вы-дающемся выражении фи-зио-номии <...> мы готовы ви-деть всегда что-то зло-вещее, что-то враждебное нам, чадам посредственности; мы хотим непременно уровня, хотя бы уровня безобразия» (Григорьев А. Сочинения в 2-х томах. М., 1990, т. 1, стр. 333).

17 «Толковый словарь русского языка». М., 1934, т. I, стлб. 222; 1940, т. IV, стлб. 1013.

18Должно быть, здесь ищет выражение идея гибели, за которой не может по-сле-до-вать второе рождение.

19Объясняя эту фигуру метонимичностью художественно-го мы-шле-ния Па-стер-на-ка (ср.: Пастернак Б. Собрание сочинений..., т. 4, стр. 352 — 354; Jakobson R. Randbemerkungen zur Prosa des Dichters Pasternak. — «Slavische Rundschau», 1935, Jg. VII, № 6, S. 357 — 374; Иванов Вяч. Вс. Избранные труды по семиотике и ис-то-рии культуры. М., 1998, т. I, стр. 38, 124), надо помнить, что метонимии в соб-ст-вен-ном смысле, то есть переноса зна-че-ния по смеж-но-сти, тут нет.

20 Ср.: «РОДСТВО <...> Отношение, создаваемое браком» («Толковый словарь рус-ско-го языка». М., 1939, т. III, стлб. 1373).

21Пастернак Е. Борис Пастернак. Материалы для биографии. М., 1989, стр. 474.

22Автор, вероятно, задумывал это как сравнение, по-строенное на от-да-лен-ном сходстве мельтешащих полотнищ с мелькающими босыми ступнями.

23 Словарь современного русского литературного языка в 20-ти томах. Изд. 2-е, перераб. и доп. М., 1994, т. V/VI, стр. 440 (выделено мною. — М. Ш.).

24 Может, мысль поэта была такова: в жизни не так уж редко слу-чаются не-во-об-ра-зи-мые стечения событий.

25Среди курьезных примеров «канцелярита» у К. Чуковского есть такой: «Мо-ло-дой человек, проходя мимо сада, увидел у калитки пятилетнюю девочку, которая стояла и плакала. Он ласково наклонился над ней и, к моему изумлению, сказал:

— Ты по какому вопросу плачешь?» (Чуковский К. Живой как жизнь. Разго-вор о русском языке. [М.], 1962, стр. 115). Этот же молодой человек вполне мог бы поинтересоваться, по какому поводу увлажнена подушка.

26Тренин В. В., Харджиев Н. И. О Борисе Пастернаке [1932]. — In: «Boris Pasternak: Essays». Stockholm, 1976, p. 14.

27«Русская разговорная речь». М., 1973, стр. 428, 462.

28Тренин В. В., Харджиев Н. И. Указ. соч., p. 9.

29Брюсов В. Вчера, сегодня и завтра русской поэзии. — «Печать и революция», 1922, кн. 7, стр. 57. В связи с поэзией Пастер-на-ка Ман-дель-штам рассуждал о том, что «разговорная речь любит приспособ-ле-ние. Из вра-ж-дебных кус-ков она создает сплав. Разговорная речь всегда находит сред-ний удоб-ный путь» (Мандель-штам О. Со-брание сочинений в 4-х томах. М., 1993, т. 2, стр. 299). Тезис Мандельштама под-твер-ди-ли линг-ви-сты, показавшие, что в не-формальном интеллигентном общении «сти-ли--сти-че-ская нейтрализация становится наи-более характерным условием соеди-нения оби-ход-ных речевых средств с литератур-ными» (Винокур Т. Г. Стилистическое раз-ви-тие современной русской разговорной речи. — В кн.: «Развитие функциональных сти-лей современного русского языка». М., 1968, стр. 21 и др.).

30«Воспоминания о Борисе Пастер-на-ке». М., 1993, стр. 129.

31Эренбург И. Портреты современных поэтов. М., 1923, стр. 62.

32 «Воспоминания о Борисе Пастер-на-ке», стр. 382.

33Там же, стр. 283.

34Гладков А. Встречи с Пастернаком. М., 2002, стр. 123; ср. стр. 203.

35«Воспоминания о Борисе Пастер-на-ке», стр. 523.

36Там же, стр. 575.

37Чистейший плеоназм: с малых детских лет = с малых лет = с детских лет.

38Тут, по-видимому, перепутаны семантика и управление паронимов кликнуть и крикнуть (ср. окончательную редакцию этой строки, появившуюся при подготовке невышедшей книги в середине 1950-х годов).

39Надо полагать, роль синтаксического субстрата тут сыграло сочетание до-рога на кре-маторий.

40Прилагательное вхожий вдобавок наделено причастным значением «входящий».

41Пастернак Б. Собрание сочинений..., 1989, т. 2, стр. 575.

42Здесь проблема не только с морфологией, но также с синтаксисом и се-манти-кой: выручь денег — не то «заработай денег», не то «ссуди деньгами» (первое бо-лее приемле-мо по форме, второе — по смыслу).

43См. также: Кнорина Л. В. Указ. соч., стр. 243 и далее.

44 «Русская Мысль», 1914, кн. VI, стр. 17 (3‑й паг.). Посылая Цветаевой через девять лет после вы-хо-да из печати свою вторую книгу стихов, Пастернак так охаракте-ри-зо-вал ее недостатки: «Не-по-зво-ли-тель-но обращенье со словом. По-требуется перемещенье ударенья ради риф-мы — по-жалуйста: к услугам <...> об-ла-ст-ные отклоненья или при-бли-женье ино-стран-ных слов к первоисточникам. Смешенье стилей. Фиакры вместо из-во--щи-ков и мало-рус-ские жмени, оттого что Надя Синякова, которой это посвя-ще-но, — из Харькова и так говорит» (Пастернак Б. Собрание сочинений..., 1992, т. 5, стр. 200 — 201; из письма к М. И. Цветаевой от 7 июня 1926 года).

45 В классическом стихе (в отличие от разговорной речи) такие звукосочетания обычно не об-ра-зуют сло-га: Ок-тябрь уж на-сту-пил — уж роща отряхает... (А. Пуш-кин, «Осень»); ...Летит штаброт-мистр на обед (М. Лер-мон-тов, «Там-бов-ская каз-на-чейша»); ...Тор-жественно дер-жав-ный Кремль стоял... (В. Жу-ков-ский, «Го-су-дарыне Вел. Кн. Александре Федо-ровне...»).

46 См., например: Безродный М. Конец цитаты. СПб., 1996, стр. 141—151. Ско-ро-говорка, между прочим, не терпит вчитывания в каждое отдель-ное слово. Пастер-на-ков-ские строки не предназначены для того, чтобы раз-гля-ды-вать их «под микро-ско-пом» и «считать зерна в мере хлеба» («Спекторский»), как я это делал в первой части статьи; «повышенная скорость чтецу уже задана, как и манера исполнения — „вза-хлеб”, преодолевая препятствия» (Безродный М., Указ. соч., стр. 149).

47 «Воспоминания о Борисе Пастер-на-ке», стр. 513.

48Брюсов В. Вчера, сегодня и завтра русской поэзии, стр. 57.

49Колмогоров А., Прохоров А. К основам русской классической метри-ки. —В кн.: «Содружество наук и тайны творчества». М., 1968, стр. 426 и др.

50 В этой строке аномальная форма причастия — пренебрегнутые вместо прене-бре-женные — образована от несуществующего глагола пренебрегнуть.

51 В дополнение к слоговым усечениям зарегистрирован единствен-ный слу-чай сло-го-вого наращения — в начале стихотворения «Будущее! Об-ла-ка встре-пан-ный бок!..» (<1931>; осталь-ные 23 строки — пра-вильный дактиль, пре-и-му-ще-ст-венно четырехстоп-ный).

52 Этот ритмический ход скрадывается размером: через одну чередуются трехстоп-ные строки с мужским окончанием и двустоп-ные строки с дак-ти-ли-че-ским.

53 Ср.: Колмогоров А., Прохоров А. Указ. соч., стр. 428 и др.

54 Ср.: Гаспаров М. Л. Современный русский стих. Метрика и ритмика. М., 1974, стр. 151, 152.

55См.: Тарановский К. Ф. О ритмической структуре русских двусложных раз-ме--ров. — В кн.: «Поэтика и стилистика русской литературы. Памяти акад. В. В. Ви-но-гра-дова». Л., 1971, стр. 426.

56Гаспаров М. Л. Указ. соч., стр. 92.

57См.: Пастернак Б. Собрание сочинений..., т. 4, стр. 319; Иванов Вяч. Вс. О при-менении точных методов в литературоведении. — «Во-просы литературы», 1967, № 10, стр. 117.

58См.: Ша-пир М. И. Указ. соч., стр. 105 — 107.

59Ср.: Гаспаров М. Л. Указ. соч., стр. 89, 91 — 92.

60Пастернак Б. Собрание сочинений..., т. 4, стр. 386.

61Цит. по тексту первой публикации: Гёте И.-В. Избранные произведе-ния. М., 1950, стр. 57.

62Пастернак Б. Собрание сочинений..., т. 4, стр. 413.

63См.: Пастернак Е. Борис Пастернак. Материалы для биографии, стр. 196.

64Гаспаров М. Л. Воспоминания о С. П. Боброве. — В кн.: «Блоковский сборник». Тарту, 1993, [вып.] XII, стр. 180. На исходе 20-х годов На-бо-ков обвинял Па-стер-на-ка в плохом знании русского языка и «чудовищной безграмотности» (Набо-ков В. Рассказы. Приглашение на казнь. Роман. Эссе, интервью, ре-цен-зии. М., 1989, стр. 346, 386).

65Пастернак Б. Собрание сочинений..., т. 5, стр. 92.

66Редакция газеты «Литература и искусство» отвергла последнюю строфу стихо-тво-рения «Зима приближается» (1943):

И полные листьев колдобины,
И наше октябрьское имя
По нашей повадке особенной
Всего нам на свете родимей.

Пастернак со смехом писал В. Д. Авдееву 30 октября 1943 года: «Ко-нечно: „Всего нам на свете родимей” звучит несколько неестественно и не может за-глу-шить слышимого за ним: дороже (Всего нам на свете дороже). Но строчка: „И наши октябрьские рожи” была бы наверное нецензурна» (цит. по кн.: Пастер-нак Е. Борис Пастернак. Био-гра-фия. М., 1997, стр. 589).

67Пастернак Б. Собрание сочинений..., т. 5, стр. 92 (из письма к С. П. Боброву от 27 апре-ля 1916 года).

68 Пастернак Б. Собрание сочинений..., т. 5, стр. 238; ср. т. 4, стр. 785 — 786; Пастернак Б. Письма к ро-ди-те-лям и сестрам. Stanford, 1998, кн. I, стр. 110 — 111; и др.

69Кюхельбекер В. К. Путешествие. Дневник. Статьи. Л., 1979, стр. 228.

70Пастернак Б. Собрание сочинений..., т. 5, стр. 239 (из письма к М. Горькому от 7 ян-варя 1928 года).

71Поэтическое вдохновение автор «Доктора Живаго» понимал как покорство языку (см.: там же, 1990, т. 3, стр. 431).

72Там же, т. 5, стр. 338 (из письма к С. Д. и С. Г. Спас-ским от 30 апреля 1933 года).

73 В апреле 1924 года Пастернак жаловался сестре и зятю, что поэзия не дает средств к су-ще-ст-во-ванию: «<...> придется мне импровизацию сло-весную также оставить, как и форте-пьянную» (Пастернак Б. Письма к ро-ди-те-лям и сестрам, кн. I, стр. 26).

74Пастернак Б. Собрание сочинений..., т. 5, стр. 295; Пастернак Е. Борис Па-стернак. Материалы для биографии, стр. 505.

75 «Переписка Бориса Пастернака», стр. 436.

76Пастернак Б. Собрание сочинений..., т. 5, стр. 236 — 237.

77Вильмонт Н. О Борисе Пастернаке. Воспоминания и мысли. М., 1989, стр. 22.

78Пастернак Б. Собрание сочинений..., т. 4, стр. 397 — 399; ср. стр. 309 — 311.

79Там же, т. 5, стр. 197 (из письма к М. И. Цветаевой от 23 мая 1926 года).

80Пастернак Б. Собрание сочинений..., т. 5, стр. 281 — 282; ср. стр. 197; написано осенью 1929 года.

81«Переписка Бориса Пастернака», стр. 436.

82См.: Горький М. Собрание сочинений в 30-ти томах. М., 1953, т. 27, стр. 159, 212 — 214 и др.

83«Переписка Бориса Пастернака», стр. 436.

84Борис Пастернак и Сергей Бобров. Письма четы-рех десятилетий. Stanford, 1996, стр. 128; ср. стр. 132

85«Воспоминания о Борисе Пастер-на-ке», стр. 115; ср.: «Работа Бориса Пастернака над циклом „Начальная пора”». Публикация Е. В. Пастернак. — В кн.: «Русское и зарубежное язы-кознание». Алма-Ата, 1970, вып. 4, стр. 126 — 127; Флейшман Л. Борис Па-стер-нак в двадцатые годы. Mьnchen, [1981], стр. 92 — 112.

86Вильмонт Н. Указ. соч., стр. 184; ср. стр. 189.

87Пастернак Б. Собрание сочинений..., т. 5, стр. 282; ср. стр. 275 (из пись-ма к В. С. Поз-неру, осень 1929 года).

88 «Воспоминания о Борисе Пастер-на-ке», стр. 238 — 239.

89В XIX веке этот оборот был в ходу, например: «Го-во-рите без извилин, я так хочу» (Достоевский Ф. М. Полное собрание сочинений в 30-ти томах. Л., 1973, т. 5, стр. 229).

90Вильмонт Н. Указ. соч., стр. 147; ср. стр. 149, 167; «Воспоминания о Борисе Па-стер-на-ке», стр. 175.

91См.: «Письма Б. Л. Пастернака к жене З. Н. Нейгауз-Пастернак». [М.], 1993, стр. 48, 68, 72.

92Там же, стр. 32; ср. стр. 76 (из письма к З. Н. Па--стер-нак от 14 мая 1931 года).

93Пастернак Б. Письма к ро-ди-те-лям и сестрам, кн. II, стр. 116.

94Пастернак Е. Борис Па-стернак. Материалы для биографии, стр. 449.

95 Пастернак Б. Собрание сочинений..., т. 5, стр. 310; ср. т. 4, стр. 619 — 620 (из пись-ма к С. Д. Спасскому от 29 сентября 1930 года).

96 «Воспоминания о Борисе Пастер-на-ке», стр. 251.

97Пастернак Б. Собрание сочинений..., т. 3, стр. 434.

98Там же, стр. 435. О желании «сказаться без слов», одною «душой» писал Фет («Как мошки за-рею...»). Если это ведет к «немоте» не на словах, а на деле, тут дей-ст-вительно «кончается искусство», причем роль «почвы» и «судьбы» может быть очень ве-лика.

99См.: Пастернак Е. Борис Па-стернак. Материалы для биографии, стр. 623.

100«К переводам шекспировских драм. (Из переписки Бориса Пастернака)». — «Ма-стерство перевода. 1969». М., 1970, сб. 6, стр. 344 (из пись-ма Б. Л. Пастернака к М. М. Мо-розову о переводе «Гамлета», 15 июля 1942 года).

101Флейш-ман Л. Борис Пастернак в тридцатые годы, стр. VI.

102 Там же.

103 Пастернак Б. Собрание сочинений..., т. 4, стр. 637; ср.: Гладков А. Указ. соч., стр. 186.

104Флейш-ман Л. Борис Пастернак в тридцатые годы, стр. 322.

105Чтобы по достоинству оценить беспримерную дерзость поэта, его слова необ-хо-ди-мо соотнести с лозунгом, который на Первом съезде советских писателей (1934) вы-дви-нул Л. Со-болев и горячо поддержал Горький: «Партия и правительство дали пи-са-те-лю все, отняв у него только одно — право писать плохо» («Первый Всесоюзный съезд советских писателей. 1934. Стенограф. отчет». М., 1934, стр. 225; ср. стр. 203 — 204).

106Пастернак Б. Собрание сочинений..., т. 4, стр. 637.

107Там же, т. 5, стр. 362 (из письма к О. М. Фрейденберг от 1 октября 1936 года). Па-стернак уничижительно высказывался об очень многих своих сочинениях, подвергая сомнению не только написанное ранее, но и то, что еще пред-сто-я-ло сделать: Па-стер-нак Б. Собрание сочинений..., т. 5, стр. 197; Пастернак Е. Борис Па-стернак. Мате-ри-алы для биографии, стр. 296 — 297, а так-же стр. 187, 344, 360, 382, 391, 413, 415, 444, 562, 647; Гаспа-ров Б. М. «Gradus ad Parnassum». (Само-со-вер-шен-ст-во-вание как ка-те-го-рия твор-че-ско-го мира Пастернака). — В кн.: «Быть знаменитым некра-сиво...». Па-стер-на-ков-ские чте-ния. М., 1992, вып. I, стр. 110 — 112; и др.

108             «За простоту и народность». — «Литературная газета», 1936, № 11, 16 февраля, стр. 1.

109Пастернак Б. Собрание со-чи-нений..., т. 4, стр. 637.