Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Новый Мир 2004, 6

Тот циферблат

стихи

Волчкевич Максим Анатольевич родился в Москве в 1970 году. Окончил физический факультет МГУ. Преподает математику в одной из московских школ. Соредактор литературного альманаха “Окрестности”. Автор музыкального альбома “Ветер с материка”.

*    *

 *

Есть ужас на той высоте,
с которой уже не вернуться —
и страшно назад оглянуться,
к небесной поднявшись черте.

Так башня строителя ждет,
и камни стоят без раствора.
И небо сквозь стены собора
проходит, и ветер поет.

 

*    *

 *

Стрекоза летящая, чья длина
короче тени, строки,
написанной в полдень, — ты реешь на
расстоянии вытянутой руки.
За склонность к апории, чертежу
крыльев, интерес к
хищному времени — я слежу
твой слюдяной треск.

Как Леонардо, прищурив глаз,
набрав тишины во вздох,
я принимаю в который раз
летание на четырех
крыльях — парение в пустоте
выше тех скоростей,
где плоть невесома, на высоте,
где слышен шум лопастей.

И мнится мне, что пока он есть,
тот звук, хотя небольшой,
что их не четыре уже, а шесть
над каждой парит душой.
И может он, словно огнь в вине,
струиться, в крови пылать,
бежать мурашками по спине
и волосы подымать.

Тебя он бросит то в жар, то в лед,
и голос твой зазвенит,
когда он отсюда тебя возьмет
туда, где молчит Эвклид.
Но, встретив юношу в старике,
скажут, что ты нездоров,
что ты простудился на сквозняке,
пришел из других миров.

Другие ответят, что постарел,
стал сух и упрям, как бес,
что ты из колодца на мир глядел,
в который упал Фалес.
Но камень, тронувши под ногой
в бездну, как Гераклит, —
“Все вещи меняются на огонь”, —
скажи им, пусть он горит.

Пусть пламя охватит зверей и птиц,
пусть меч похитит из рук,
пускай обратит белизну страниц
в черные знаки букв.
И всякий, понявший его язык,
да будет мудрее тех,
кто эти слова разберет из книг
сгоревших библиотек.

Пусть он за собою сжигал мосты
и шел, бубенцом звеня,
но он повторил, как слова звезды:
“все из огня”.
И знание это, погибнув с ним,
к кому-то придет еще
за то, что летал он, как серафим,
и ведал, где горячо.

 

*    *

 *

Кипы зелени и кроны,
обмелевшие пруды;
теплый дух и цвет зеленый
взбаламученной воды.

Лучше места не бывает —
на подгнившие мостки
только ряска набегает
да качает поплавки.

Здесь на выжженном суглинке
одуванчиковый пух,
и выходит из травинки
вместо курицы петух.

Человек стоит трехтонный
с кепкой вечною в руке,
и буфет пристанционный
на обеденном замке.

Нас с тобою здесь не знают —
мы пойдем, как грибники,
по дороге, где гоняют
бабочек грузовики.

 

Осенний романс

Осень волосы на ветру качает,
тихим голосом говорит,
что в тебе, мой друг, и души не чает,
под окном рябиной горит.

По весне сережкой ольховою
я легка была да нежна —
не вини меня, бестолковую,
что была тебе не нужна,

что, как жизнь прошла, и не знала я,
что в костре уж нет уголька,
что тебе любовь запоздалая,
как вино с похмелья, горька.

 

*    *

 *

Следи за движеньем секундной стрелки —
так ползет муравей по скатерти солнечной, так
стрекоза зависает в воздухе цифрой стеклянной,
так время идет насекомое, кем-то заведено,
и цепкостью лапок, испачканных в сладкой пыльце,
и тысячью стяжек натянуты крылья его.

Но если ты ухо наклонишь так низко, что сможешь в траве
расслышать движение жизни, скребущейся, как коробок,
то ты различишь и узнаешь, как счастливы все на земле
живущие временем, — жук, и личинка, и Бог.

Ты станешь таким же, с дырою сквозной в голове
и воздухом в сердце, — летающим, легким, пустым,
цикадой невидимой, спящей на той стороне,
на темени мира, — открыв часовой механизм.

Ты станешь таким же — на нитке спустившись туда,
по скважине страха проникнув на тот циферблат,
где времени нет потому, что оно без труда
идет через память, бежит — и не смотрит назад.

Ты станешь таким же; но ты ничего не поймешь,
козявку и бабочку пальцем огромным не тронешь
и панцирь хитиновый сам по размеру сошьешь
и треск слюдяной на цветущую землю уронишь.

Версия для печати