Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Новый Мир 2004, 6

Служенье птиц

стихи

*    *

 *

Вы заварите чай. Вы покурите.
Вы любовь наречете крамолой...
День пустой, как кладовка без рухляди,
Абсолютно свободный и полый.

Но велением плоти ли, духа ли
Нам разумного выбора мало...
И, конечно, вы снова расчухали
Ближе к вечеру зов криминала.

Вы напьетесь. Вы песню затянете.
И начнется иная раскладка —
Ночь кривая, как улица памяти
Героической жертвы порядка.

*    *

 *

Февраль. Достать чернил и плакать!
Писать о феврале навзрыд...

                                               Б. П.

Обращаюсь к другу — философу и трубадуру:
— Послушай дуру.
Хватит вращаться на публике флюгером —
Лучше уж огородным пугалом
Застыть среди воронья,
                                                без вранья! —
А он отвечает,
                                    превосходство свое храня:
— Глупая правдолюбица,
                                                не распекай старика.

Смерзлись века.
Твоя метафора — врет.
Время раздуло щеки, воды набирая в рот,
Засим приветствуя позднеимперский штиль...

Правду, и флюгер, и пугало — все в утиль,
На зады, на свалку!
...В общем, кончай перепалку.
Хочешь — водку давай разольем
                                               по стеклянным стаканам,
Помянем сами себя и канем, —
Так из последних сил
Мне отвечал зоил,
Громкий ниспровергатель, тихий истец,
А ныне — метафизически — не жилец,
Которого я так долго, так сильно любила,
Но...
Обоюдотерпкое скисло вино.
А если точней, то — в чернильнице вышли чернила,
Да и чернильница — это сегодня соц-арт.

— Здравствуй, март!

 

*    *

 *

Называл меня бабой на чайнике,
                                                Писаревым, дурёхой.
Летней ночью сидел, как чучело,
                                                на огороде в шубе.
Разливал самогон по шкаликам:
                                                — Ты меня только кохай. —
Порой не владел тормозами
                                                и сутки лежал в отрубе...

Нам выпало быть близнецами
                                                в недружелюбном посаде,
А ты вот снялся и уехал
                                                прочь на подводной лодке...
О, как бы я долго ерошила
                                                твои бестолковые пряди
И как целовала бы ямочку
                                                глубокую на подбородке!

Любовь одаряет любящих
                                                свободой — тире — неволей.
Я вижу, как ты на облаке
                                                пристроился с сигаретой.
...Когда разлучаются люди
                                                после таких предысторий, —
То оставленный равен империи,
                                                рухнувшей и отпетой.

 

*    *

 *

О, виртуоз полета без границ,
Чья ширь идет на здравое суженье,
Ты лютеран любил богослуженье,
А я люблю богослуженье птиц.

А я, шальная, раздвигаю вширь
Линейку ритма и полоску смысла
(Так на плечах качала коромысло
Хмельная баба из поселка Вырь), —

Зачем? Затем, что столкновеньем эр
Моя душа контужена жестоко —
Живет, однако... И под звуки рока
Поет свое, как древний пионер.

 

*    *

 *

Н. Ш.

Ты себя довела до последней кондиции,
До дрожащих поджилок, ладоней и губ,
До античных руин — и в осанке, и в дикции,
Где одна лишь гордыня ногою ни в зуб.

Ты, как с факелом, сходишь с базарным багульником
В преисподнюю города (проще — в метро):
Изнутри — исключение, тайнопись, уникум,
А снаружи — Башмачкин, шубейка, zero.

Ничего не поделаешь: кризис истории,
Иссякание голоса, личный тупик...
Впрочем, длящийся финиш твоей траектории —
Тоже чудо и пусть безобразный, но пик!

— О, скажи мне:
                                                ты видишь ли Замысел издали,
Сквозь чужие пиры на исходе пути, —
Мой несчастный багульник?
                                                ...От снега очистили,
Обломали — поставили в банку — цвети.

Версия для печати