Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Новый Мир 2004, 5

Звездоречь

стихи

Бобышев Дмитрий Васильевич родился в 1936 году. Окончил Ленинградский технологический институт. Принадлежал к плеяде молодых поэтов из ближайшего окружения Анны Ахматовой, посвятившей ему стихотворение “Пятая роза”. С конца 70-х годов живет в США. Автор нескольких лирических книг, вышедших в Европе, США и России, и мемуарной книги “Я здесь” (2003).

Ноктюрн

Звезды — это мысли Бога
обо всем, о нас:
обращенный к нам нестрого,
но — призор, наказ.

Свет осмысленный — от века
и сквозь век — до дна.
Заодно — души проверка:
а цела ль она?

Не совсем без порицанья,
прямо в нас и вниз
льются светлые мерцанья
как бы сквозь ресниц.

Это — звезды, Божьи мысли,
святоточья течь.
Поглядеть на них — умыться
перед тем, как лечь.

Знаю: взрывы и пульсары,
лед и гнев огня.
Может быть, такой же самый
такт и у меня?

Я ль тогда, как белый карлик
в прорвах черных дыр,
вдруг — случайный отыскал их
смысл: зенит, надир?

Этот знак, души побудка,
Божья звездоречь
обещают: будут будто
ночь меня стеречь.


Ну а днем что с ними делать:
карту мира смять?
Было мук у Данте — 9.
у меня — их 5.

5 неправых нетерпений:
чтоб сейчас, и здесь
непременно, и теперь, и —
“бы”, — чтоб стало “есть”.

И, мою смиряя малость,
в душу луч проник,
чтобы гнулся, не ломаясь,
мыслящий тростник.

 

Внезапно голос…

Вид обесточенного монитора
невыносим для меня.
                                   Я — торк!
И тут на лице его монотонном,
северозападном — юговосторг.

По сети сияющей паутины...
Посещаю...
                                   Шасть — и в машинный мозг,
мышью в занавешенные притины,
отомкнувши клавишами замок.

Я брожу, пытаю мой путь и тычу
(методом ошибок и проб)
в нечто почти насекомо-птичье:
эйч-ти-ти-пи, двуточье, двудробь.

И заимствует ум
                                   у зауми то, что
было б Крученыху по нутру:
даблъю, даблъю, даблъю.
                                   Дот (точка).
Комбинация букв. Дот — ком?
                                   Нет — ру!

И — в некое не совсем пространство,
где ветер — без воздуха, со слезой,
где чувству душно, уму пристрастно,
а с губ не слижешь ни пыльцу, ни соль.

Но так ярмарочно-балаганны
выставляющиеся здесь напоказ
виртуальные фокусники, хулиганы,
стихоплеты и грешный Аз.

Где хватает за полы товар двуногий
с бубенцами,
                                   цимбалами на пальцах ног:
нагие юноши-единороги
и девы, вывернутые, как цветок.


Это — Индия духа? Африка хлама?
Гербарий чисел, которых нет?
Наступающего Армагеддона реклама
или пародия на тот свет...

А не это ли, часом, и есть он самый,
где от счастья смеется трава, —
Рай?
                                    Или: “Откройся, Сезам”, и —
Ад,
                                    где — гумилевский “Трамвай”?


...Внезапно голос, вне его тела,
запел не о смерти, но о той,
что чайкой в сердце ему влетела
и, тоскуя, мучила красотой.

Незадолго перед концом и
как бы чуя, что всё — тщета,
эту рыцарскую канцону
на валик с воском он начитал.

Артикулировал, даже выл и:
“Мне душу вырвали” — он горевал.
Между Ржевкой и Пороховыми
вырыт ров и накопан вал..

Да что они могут, эти власти,
против него, стрелявшего львов, —
изгнать? казнить?
                                    Конечно, несчастье...
Но неодолима его любовь.


И да возносится ей осанна!
И пускай оперенно летит строка
по другую сторону
                                    смерти и океана
и, вот оказывается, — через века.

 

Последнему

Последнему из нас, увидевшему осень,
достанется совсем не Бог весть что, а вовсе
лишь листья палые на подступе зимы.
Они и суть по сути дела мы.

А некогда, в одной топорщась купе,
всяк по себе шумел, все трепетали вкупе,
и был напечатлен у каждого из нас
прожилками — узор (один и тот же): знак.

Знак древа общего, конечно, не простого,
с вершиной — в прорубь вечного простора,
с ветвями — каждая как говорящий жест,
держащая секиру, лиру, жезл

или гнездо, в котором 5 яичек...
В прыжках и порхах беличьих и птичьих,
извилисто ища в подпочвенной ночи
истоки, родники, колодцы и ключи...

То древо царственной могло быть сикоморой,
от масел — в ароматах, под которой
навечно задремал, едва прилег,
бедняга и гордец, страдалец Гумилев.

Иль это темный дуб, где Михаил, сын Юрий,
сквозь трепета листвы пред-слышал пенье гурий.
Там, на цепи златой, не кот, скорее бард
вдруг заднею ногой поскреб свой бакенбард,

элегию мою насмешливо испортив.
Ну что ж, и так ее закончить я не против,
но прежде попытав свою судьбу, а ну-к?
Я б нагадал не дуб, а черный бук,

что рыжеват весной, но, матерея летом,
он в полдень, словно полночь, фиолетов,
а под густой и траурной листвой
почти неразглядим бывает гладкий ствол.

В далеком, но моем — средь прерий — Лукоморье
сей бук спокойно, как memento mori
из уст философа, себя вовсю гласит,
и правота его мне прибавляет сил.

Пока стоит — стою. Стоим. Летят листочки,
все буквами испещрены до шпента и до точки.
А как придет лесник с бензиновой пилой,
взревет и зачадит, и дерево — долой.

 

Подметное письмо

На будильнике 8,
а на ветках напротив — закат;
сообщение “Осень”
здесь на всех мировых языках.

Полагаю тот клен полиглотом,
да и я на чужом норовлю.
Много наших уже полегло там,
на подходах к Нулю.

Молодых даже больше.
Вот у них и пышней саркофаг,
громче ропот: “За что его, Боже?” —
нестерпимей сам факт.

Закругляя у жизни периметр,
и не это еще говорят...
Если жил, значит, принял
неприглядный жестокий обряд,

симметричный зачатью,
никого не достойный, ни нас,
ни Творца — за не знаю что — счастье
на минуты, на час?

Нету в кронах — ни в прах — полыханья,
кроме: “Выхода нет”.
Время — только дыханье
для таких, вроде нашей, планет.

Где же осень тогда и зачем? И —
для чего все цвело?
На оранжево-желтые темы
оскользает, виляя, стило.

Но — гляди — как в разлапом конверте,
что мне под ноги лег,
клен о смерти
посылает бестактно намек.

Что ж, посланник!
Преждевременна может быть весть...
Мы и в сурах исламных, и сами,
а себя осязаем, как есть.

Нет? И, как ни жестоко
ангел с бензопилой скажет: “Вжжитть!” —
сколь отпущено, столько (“стоко”)
нам и жить.

Шампейн, Иллинойс.

 

*    *

 *

                                                                      Ю. К.

Радость отныне вижу такою:
соловьиная ночь над Окою...
Можно ль теперь так писать?
Можно. Пиши — если видишь чрез око
Анны Ахматовой; голосом Блока
пой аллею и сад.

Свисту заречному несколько тактов
дай для начала и сам оттатакай.
Трелью залившись, услышь
(миром сердечным на мир и ответив),
как отвечает мерцанию тверди
мимотекучая тишь.

Странно и струнно рекою струима
песнь хоровая, как “свят” херувима, —
весть — это тоже и свет.

Даль — это высь, это глуби и блески,
и горловые рулады, и всплески;
“да” это может быть “нет”.

Жизнь — это может быть миг. Он огромен,
и ничего как бы не было, кроме
длящегося через годы “сейчас”.
Жизнь отныне вижу такою:
блеск, мрак, соловьи за Окою,
труд, боль и гора, перед коей
яро горит свеча.

5 июня — 21 октября 2003.
Поленово — Москва.

Версия для печати