Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Новый Мир 2004, 3

Воображенные города

ВООБРАЖЕННЫЕ ГОРОДА

Все, что выходит из-под пера Сергея Бочарова, я читаю внимательно и с удовольствием. Это относится и к небольшому эссе “Петербургский пейзаж: камень, вода, человек”. Мой отклик не возражение или уточнение, а именно реплика, если угодно, вопрос к тем, кто знает тему лучше, чем я.

В начале своего эссе Бочаров пишет о том необычном в характере Петербурга, которое отметил в этюде 1814 года Батюшков и “для которого Достоевский ровно через полвека (в 1864-м, в „Записках из подполья”) найдет сильное и не вполне обычное тоже слово — самый „умышленный” город на свете”. Далее Бочаров комментирует необычное словоупотребление Достоевского. “В этом не совсем обычном слове слышна негативная экспрессия (по словарю Даля „умышленник” — то же, что „злоумышленник”), — поставим рядом слово „умысел” с ближайшим родственным — „замысел”. А ведь именно сам момент чудотворного замысла любили живописать создатели петербургского мифа — и Батюшков в своей прозе, и Пушкин в своей поэме <...>. На эти картины замысла и отвечал Достоевский своим неприязненным словом, в котором замысел деформировался в зловещий умысел”.

Здесь все верно, но, мне кажется, смысловое поле “не вполне обычного слова” следовало бы расширить.

В русском языке слово “идеация” присутствует только как термин феноменологии, тогда как во французском, итальянском, английском соответствующее слово употребляется более свободно — как процесс создания чего-либо исключительно в голове, как “у/вы-мысливание”. В итальянском и английском имеются и соответствующие глаголы — ideare, to ideate. В англо-русском словаре Апресяна приводится хороший пример: “The state which Plato ideated”, что следует перевести: “Государство, идеированное (у/вы-мышленное) Платоном”. Достоевский мог сталкиваться с этим словоупотреблением, разглядывая в музеях ренессансные ведуты воображаемых городов в палладианском духе. Картины этого жанра нередко обозначались на табличках, не без двусмысленности, как “la cittа ideale” (итал.) — город и идеальный, и воображенный.

Если мы учтем эти коннотации “не вполне обычного слова”, то оно значительно точнее вписывается в почвенническую идеологическую систему Достоевского. Человеческие общины, именуемые “городами”, должны произрастать органически, как Москва, напоминающая в плане срез дерева с годовыми кольцами. Идеировать, умыслить сразу готовый город можно лишь из сатанинской гордыни. Петербург как “la cittа ideale” является горьким ответом послекаторжного Достоевского на утопические мечтания его былых друзей-петрашевцев об идеальных городах будущего и связан со всем антиутопическим пафосом его позднего творчества.

Достоевский был не совсем прав только, пожалуй, в одном — в том, что Петербург — “самый умышленный город на свете”. В том же восемнадцатом веке, только позднее, был так же, как Петербург — на пустом болоте, в том же неоклассическом стиле — построен не менее умышленный город — Вашингтон, столица США.

Лев ЛОСЕВ.

Версия для печати