Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Новый Мир 2004, 12

Ожившие запахи

стихи

Карасев Евгений Кириллович родился в 1937 году. Человек сложной судьбы, много лет провел в местах заключения. Поэт, прозаик, постоянный автор “Нового мира”. Живет в Твери.

                           *      *

                               *

Чайник на плите по-хозяйски булькает,
пахнет котлетами.
На столе в хлебнице — еще не порезанные
                                                                             булки
радуют солнечным светом.
И все вещи:
ложки, тарелки, крупы в упаковке —
оберегают меня от напастей внешних
домашней умиротворенностью, покоем.
И вдруг осознаю: эта благостная картина
                                                                             вскоре рухнет —
я здесь гость, а впереди дорога отчаянная.
И намеренно тяну пребывание на радушной
                                                                             кухне,
слушая булькающий чайник.

 

                           *      *

                               *

Меня умиляют трогательные,
с какой-то провидческой грустью глаза коров;
мокрые ноздри; парующий язык,
слизывающий с моей ладони
                                                                             крупицы лакомой соли.
Мне кажется, животина чует, что я нездоров,
и не знает, как известить о приближающейся боли.
По щедрости, бескорыстию
                                                                             в суровой родимой сторонке,
где отношения даже с близкими не всегда простые,

мало кто может сравниться с доброй буренкой,
разве святые.

Неотвязчивый зверек

Среди своеобычных народов Дальнего Севера,

где я тужился в лагерях
                                        досрочное освобождение выкроить,
существует поверье:
если ласка пошла по следу
—                                      из тайги не выйти.
…Я давно уже завязал. Путан
не выискиваю на ночных улицах
—                                                   семьей обласкан.
А мне кажется: у меня по пятам
все идет и идет ласка.

 

Ожившие запахи

Пройдут годы —
за годом год.
Но будут пахнуть
цветы медом.
И будет пахнуть
цветами мед.
И однажды под вечер
из забытых лугов
принесет ветер
дурман цветов.
И мы вспомним годы
и гулливый тот,
когда пили моты
любви шалой мед.

 

Первые минуты

Не пить, не лопать —
хотелось дышать и дышать.
А всё вокруг — как готовый лопнуть
от избытка воздуха шар.
Я хватал ноздрями, губами
                                                                             аромат пьяный,
похожий на свежесть весенней капели.
Будто выбрался из гиблой ямы
из бесконечно длинного туннеля.
…Глянул в последний раз на лагерь,
выходя из оцепенения, прострации.
Засунул поглубже спасительные бумаги
и торопко пошагал на станцию.

1975, 2004.

Блудный сын

Как выпивоха, ведомый каким-то
                                                                             внутренним поводырем,
находит дорогу, выделывая ногами жуткие кренделя,
так и я, видимо, схожим чутьем одарен,
вернулся к порогу, откуда подался ловить журавля.
…Пахнет листом смородины —
огурцы солят.
Я вернулся на родину,
на круги своя.

 

                           *      *

                               *

Я ночевал в гостиницах,
                                    но чаще —
под открытым небом.
И утром с чайками
делился хлебом.
Спустя много лет
                                       в тепле и неге,
услышав крик чаек,
я вспоминаю бесприютный берег
как невозвратное счастье.

 

Память

Поле пшеницы.
Иду в никуда.
Тропка петляет, как птица,
Уводящая от гнезда.
Ветер налетел — и с маху
лихо раздвинул хлеба.
Словно гуляка рубаху
рванул на груди у себя.
Мне кажется поле знакомым
и жерди вон той городьбы.
А может, ожила солома,
оставшаяся от молотьбы…

1975, 2004.

 

В конце дороги

Я вернулся в родные свои места,
откуда меня увезли под конвоем надолго
                                                                             и далеко.
На той стороне речки слабо посвечивает береста,
ровно отстаиваемое за окном молоко.
Поздно начинать жизнь с чистого листа,
новый искать стержень.
И только робко теплящаяся береста
еще вселяет крохи надежды.

 

Момент истины

Вот и пришла пора, когда
уже не смущают поношенное пальтишко,
                                                                             стоптанная обувь…
Утренняя речка. Вода
дымится, будто морозная прорубь.
…Из всего в житейской чехарде найденного,
                                                                             добытого,
что зашибил, спроворил,
имею печально известное корыто.
И долгую лагерную историю.
…Смотрю на курящуюся речную гладь,
цепляющееся за берег полуутонувшее
                                                               корневище.
И опять вспоминаю мать:
— Ничего не надо, сынок.
Умереть бы под родной крышей.

 

Версия для печати