Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Новый Мир 2004, 11

Лесенка

стихи

Хлебников Олег Никитович родился в Ижевске в 1956 году. Кандидат физико-математических наук. Автор девяти стихотворных книг. Живет в Переделкине.


                  I
А по душевной склонности
                          ближе всего
мне, наверно, была эта лесенка из райсада,
к полумертвой воде ведущая,
                           волшебство
между листьев скрывавшая, — 
                             так и надо.

А вела она к омуту,
                  и на пути
ей встречался мусор вялотекущей жизни.
И сидел я на ней, полусломанной,
                                   впереди
тяжелела вода, позади — пауки и слизни.

Они что-то такое делали,
                         что назад
возвратиться нельзя было.
                        И вещали
на ступеньках ее
                мы с тобою, брат, —
прямо в пустоту, что была в начале.
Это ли соседство устраивало меня —
или недвижность воздуха
                       и возможность
выпить горькую чашу на склоне дня
и понять простую, как тыква, сложность:

все же как-то надо так
                      на деревяшку сесть,
чтобы не помешать появляющимся пешеходам,
вздумавшим путь по лесенке предпочесть
остальным,
              проложенным всем народом.

Надо так поставить сосуд с веселой водой,
чтобы с ним не скатиться
                       в обнимку
                                к воде нелегкой,
надо как-то так завести разговор с собой 
или с тобой —
            чтоб не было вдруг неловкой
паузы,
     нависающей над головой
и грозящей сердцу остановкой.

                  II
В сущности, что же я знаю, чтобы сказать
важное нечто себе самому и другу?
Радуюсь только:
              пуст подчистую опять.
В этом свою единственную заслугу

вижу сквозь ветки, годы, кусты…
                            Другой
полный сосуд тороплюсь уравнять с собою.
…Если бы стать после смерти
                            такой рекой —
не высыхающей, и своей водою
не обладающей,
              и в волне покой
обретающей —
              ритм и волю.

                  III
Ну а пока — с удобствами располагался я
здесь, на лесенке, —
                  приблизительно посередине
маршей ее глухих
                и житья-бытья
в иерархии тварей, полуслепой доныне.

Те, что попроще и ниже,
                  так нравились мне! —
строго-логическим выводом, что бесспорно
столько же там, надо мной, —
                  и сложней вдвойне
и втройне, и выше —
                      по круче горной.

И не мешали ступеньки и стебельки
эту простую мысль до конца додумать.
Лишь забирались за шиворот пауки,
да собирались двуногие травки дунуть.

Этот соседний ад
                  одолевался одним:
надо было скорей себе доказать и кому-то,
что мы сходно думаем, чувствуем, говорим…
И когда получалось,
                  торжественная минута

наступала на этих ступеньках.
                             И слово друг
вместе с отцом и сыном
                     Троицу составляло…
Но, быть может, это такой недуг —
отыскивать сходство?
                  Его-то и не хватало,

чтобы, как все другие,
                      стареть,
                              слабеть,
чтобы, как все другие, уйти однажды.
Жил бы один —
              не знал, что в густую сеть
мальком угодил —
                   так же, как все и каждый.

И смотрел бы на тело свое как на отчий дом,
жил беззаботно в нем,
                    пока не предложат
нечто получше,
             и времени ипподром
не посещал — и вовсе не знал, быть может.

Времени ни у кого,
                 я справлялся,
                               нет.
И нечего на него
                 валить или ставить.
Всем нам достался один, но ветхий завет —
общий для всех,
                   кто время не прочь добавить.

И даже в нем — лишь надежда,
                          а не мечта,
ничего похожего на твои мгновения
на заброшенной лесенке,
                    в молодости,
                               когда
представлялось музыкой все, что навеяно…

И пускай на кустах и деревьях
                             пыльной была листва
и земля перегноем только в тени дышала,
оставались на эту ступеньку твои права.
И казалось, что жизни не будет мало.

                  IV
Скоро на лесенке этой и не присесть —
листья сравняют ступени,
                        дожди зарядят…
Слава Тебе, Творец,
                     что даешь прочесть
и по прочтенье сжигаешь свои тетради.

Ты на творенья фантазии не жалел
и не жалеешь творенья — ваяешь снова.
Как расстаешься легко!
                      Так стирают мел
с черной доски,
                чтоб другое отстукать слово.

Слава Тебе —
             листва ли о твердь шуршит,
снег ли кружит —
                 расцветают Твои цветочки:
нетленку ваяют
                аскеты и одиночки, —
и одиночество ночью Тебя не страшит…

Что разрешил причаститься, слава Тебе,
к подстрочнику Твоему
                     и оставил право
что-то менять как в строчке, так и в судьбе,
зная, что в переводах звучат коряво
попытки соавторства…
                     Значит, земная слава
Тебе самому по нраву? 
Слава — Тебе!

                  V
…Со сколькими местами попрощался!
Придется вот-вот и с лесенкой расчудесной —
на ней помещались легко
                       поселок и город,
горы, овраги,
             озеро, лес и речка.

Надо будет поймать поселковый автобус,
подножку трамвая, подводу, троллейбус рогатый
и быстро на тот вокзал,
                     где кругла, как глобус,
земля вдоль путей, соблазнявшая нас когда-то.

Надо пройти насквозь дома у дороги,
на некоторые бросая взгляд мимолетный,
перемахнуть заборы
                   почти не глядя
и долго идти по самому краю моря.

Поскольку все холодает —
                        и не искупаться,
в тени от жары палящей не отсидеться.
И, значит, надо проворно, как папарацци,
фотографировать все,
                  что дразнило с детства.

И поскорей туда —
                    где до звезд сугробы,
теплый осенний день в листве золотится.
Если там кто-то ждет и встретит —
спасибо!
Если же никого —
                   и это сгодится.

Версия для печати