Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Новый Мир 2003, 4

КИНООБОЗРЕНИЕ ИГОРЯ МАНЦОВА

ЯРЛЫКИ

В Берлине старый принц Витгенштейн сказал Брессону...

А. Пушкин, “Table-talk”, 1836.

Первооснова кино — не съемка, а проекция, актуализирующая непрерывность киновремени. Попробуйте остановить проекцию — лампа сожжет пленку, а на экране расползется грязное пятно. Подчинившие время дети компьютерной эпохи, пересмотревшие сотни тысяч хороших и разных картин в режиме управляемой видеотехнологии, не понимают в классическом искусстве кино главного. Главное — это именно луч света из-за спины и твое, зрительское, соинтонирование. Твое подчинение времени проекции, со-бытие. Но сегодня, деформируя первоисточник, ценят, смотрят, обсуждают и описывают литературную составляющую.

В конечном счете кино ничего не означает, не означивает, кино — показывает. Означивают речистые интерпретаторы: авторы, критики, журналисты. Кино — не кладовая смыслов, но машина по уничтожению времени. Как подлинный миф кино превращает Историю в природу. Природа — непрерывность, нерасчлененность, История, равно как и история, — означенная дискретность.

Кино — никогда не свидетель, ибо свидетель — тот, чей рассказ располагается между мной и неким явлением. Не так с кино: я располагаюсь внутри его. Оно организует и сжигает мое время. Зато его “авторы с идеями” в свою очередь пытаются это время остановить, размещая смыслы и концепты, организуя наррацию. Однако технология кинопроизводства делает полный контроль над “природой” невозможным. Во всяком более-менее приличном фильме идет сражение авторской воли, насаждающей историю и культуру, с кинематографической природой.

Будто бы современный Дон Кихот пробрался в кинобудку и, точно с мельницей, воюет с электрической машиной, препятствуя проекции. Иногда ему удается притормозить движение, тогда на экране расползается причудливое смысловое пятно. Обессилев, он на какое-то время позволяет времени развиваться по собственному закону... Если смотреть внимательно, нетрудно обнаружить в каждой кинокартине следы пресловутой борьбы, которые зачастую бывают интереснее всего прочего. Целостность фильма — иллюзия, создаваемая позднейшими интерпретаторами, в том числе самим “наученным” зрителем.

Это особенно заметно в случаях, когда фильм или его литературная составляющая хорошо известны. Подлинным кинопроизведениям, в которых “природа” не выведена до конца, не вытравлена нарративным дустом, не вырублена под корень, это лишь прибавляет обаяния и, как ни странно, содержательности, смысла. Там, где смысл не предписан, не “потреблен” в качестве литературной составляющей, мы вольны искать и означивать бесчисленное множество маргиналий. В подконтрольной автору литературе — дело невозможное, а в кино — нормальное.

Эти, не бог весть какие оригинальные, соображения пришли мне в голову во время вчерашнего просмотра хорошей, середины 70-х, телекартины Виталия Мельникова “Старший сын”, ясное дело, по Александру Вампилову. История известна, фильм пересмотрен неоднократно, тем удивительнее было автору этого кинообзора в очередной раз поймать себя на интересе. Причем всякий раз выделяешь новые “необязательные” детали, внепостановочные маргиналии. Режиссер и соратники не организовывали их специально, но те просочились в фильм между пальцев, потому что без этих маргиналий в кино никуда. Без материального фона, без реального жилого фонда. Плюс не менее значимое — манера актеров общаться с представителями другого пола или иного поколения. Плюс манера обниматься, двигаться, носить прическу, сопеть носом или держать паузу. В правильно, я бы сказал, бережно организованном кино именно внесистемные элементы впоследствии начинают доминировать.

Отсюда не вполне закономерный вывод. Если фильм как неравновесное сочетание технологии и природы все равно не поддается адекватному описанию, если всякий разбор кинопроизведения — неизбежные произвол и волюнтаризм, доведем методологию до логического предела и, проявив вопиющую нечувствительность, в каждой из выбранных кинолент абсолютизируем тот или иной, один-единственный признак и понавешаем ярлыков.

Впрочем, по отношению к пресловутому признаку всякий раз постараемся проявлять гипертрофированную, любовную чувствительность. Практически чувственность.

Самый глупый фильм минувшего года. В этой роскошной номинации безоговорочно побеждает картина американца индийского происхождения М. Найта Шьямалана “Знаки” (2002).

Что мы знаем про автора, Шьямалана? Практически все. Шьямалан — типичный заокеанский вундеркинд. Родился в Индии, но вырос в Пенсильвании. Его жена Бхавна, родители и еще девять членов семьи имеют докторские степени, полученные в американских университетах. Подобная воля к научному знанию и сопутствующим регалиям, подобная, выдающаяся, концентрация остепененных в рамках одной семьи, согласитесь, настораживает. На мой непросвещенный взгляд, в семье Шьямаланов что-то не в порядке. Какая-то нездоровая карма. Зная семейную историю, нетрудно догадаться о причинах культурной катастрофы под названием “Знаки”.

Впрочем, начиналось за здравие. В двадцать с небольшим выпускник епископальной академии и знаменитой киношколы “Тиш-скул” при Нью-Йоркском университете поставил дебютный фильм “Пробуждение”. Совсем скоро, в двадцать восемь, Шьямалан сделал “Шестое чувство” (1999) с Брюсом Уиллисом, которое имело бешеный успех, уступив по сборам лишь очередной серии “Звездных войн”. Следующая работа Шьямалана, “Неуязвимый”, также претерпела прокатный триумф. В мировом прокате две ленты Шьямалана собрали более миллиарда долларов.

Так и не посмотрев ни одной из перечисленных картин, я тем не менее горячо сочувствовал молодому заокеанскому человеку, решительно растолкавшему старших и, между прочим, установившему гонорарный рекорд: десять миллионов долларов за сценарий “Неуязвимого”! Однако мое ликование было недолгим. Вот — “Знаки”, грустная история падения. При ближайшем рассмотрении авторитет свою состоятельность не подтвердил.

История чудовищна: планета подверглась нападению инопланетян-каннибалов! Высокие, эластичные черти, до боли напоминающие баскетболистов Эн-би-эй. Они атаковали весь мир. Почти одновременно. Что это значит? Правильно, Шьямалан отработал социальный заказ национальной администрации США, которая настаивает на необходимости сплочения всех и каждого в битве с международным терроризмом. То есть теперь и навсегда у всех землян один и тот же противник. В фильме “Знаки” говорится о солидарной борьбе человечества с внезапной межгалактической подлостью, но американцы правильно понимают, о ком идет речь. Впрочем, быть может, пришельцев они тоже боятся. Короче, враг Америки автоматически становится врагом всего человечества. Ловко!

Но начинается с загадочных знаков на кукурузной плантации одного американского фермера (актер Мел Гибсон, чья неизменная, но выразительная гримаса будто бы выполнена по эскизу комикс-художника). Кто-то ровно и терпеливо выстриг посреди плантации огромные геометрические фигуры. Дисциплинированные прежде немецкие овчарки бросаются на людей, в воздухе разлиты одиночество и тоска. Мел Гибсон живет с младшим братом и двумя детьми: мальчиком постарше и девочкой помладше. Вот как понимает эту диспозицию сам Шьямалан: герои, дескать, символизируют четыре ключевых возраста человека. Дочь — детство, пору непосредственных эмоций. Сын — подготовку к взрослой жизни. Брат — собственно взросление, еще окрашенное юношеской наивностью. Глава семьи, то бишь Мел Гибсон, — олицетворяет трезвую зрелость.

Лучше бы наш вундеркинд этого не объяснял! Фильм и без того претенциозен, но автор заставляет думать о нем еще хуже. Пролез в кинобудку, остановил пленку, пересчитал, означил живую природу. Оказывается, люди, персонажи у него — стерильные сущности, понятия! Пленка горит, пятно расползается по экрану, зритель в смятении выбегает из зала. Но я досмотрел, чтобы испытать себя и поведать страшную правду читателю кинообзора, который, не исключено, все еще питает иллюзии относительно состояния дел в нынешнем Голливуде. Не питай, все продано, с потрохами.

В прошлом герой Мела Гибсона — “преподобный”, то бишь пастор. Некоторое время назад его жена попала в аварию и, произнеся какую-то квазифилософскую сентенцию, скончалась. Пьяный водитель, по виду индус, спровоцировавший гибель, теперь то и дело попадается экс-“преподобному” на глаза, стыдится. А почему персонаж Гибсона — “экс”? Потому что, обидевшись на Бога, изменившего ему с негодным индусом, священнослужитель снял с себя форменную одежду священнослужителя и полномочия протестантского пастыря, “отца”. Вот именно, капризничает: “Не называйте меня отцом!”

Вот что интересно: о тотальном наступлении инопланетян герои узнают из телевизионных новостей. Впрочем, в окрестностях кукурузного ранчо бродит свой локальный отряд инопланетных агрессоров, загоняющий славную семейку в глубокий подвал. Потом выясняется, что враги чего-то испугались и, внезапно погрузившись в инопланетные корабли, отбыли восвояси. Последний, раненный Гибсоном, отбыть не успел и теперь мечтает полакомиться младшеньким, сыном, которого бережно держит на руках, попутно усыпляя сновидческим газом. И что же? Братец Гибсона, закомплексованный бейсболист, хватает свою призовую биту и хорошенько охаживает ею несговорчивого инопланетного каннибала! Нашествие отражено, сына откачали, преподобный снова поверил Небесам и вернулся в лоно Церкви.

Беспрецедентный сюжет. Вполне допустима такая интерпретация: материализовавшись, коварно похитив и плоть, и кровь, на человечество напали черти. Кстати, не менее допустимо, что телевизионная информация — пропаганда (вроде той, что агенты “Аль-Каиды” повсюду), ложь, воспаленный бред главных героев или попросту морок. Так или иначе, единственного черта, предъявленного нашим органам чувств, сразила бейсбольная бита, неотъемлемый атрибут американской национальной мифологии! То есть бейсбол предшествует вере в Господа. Вдобавок замечу: вполне вероятно, что в рамках индуистской традиции демоны беспрепятственно отождествляются с инопланетянами. Честно говоря, не вижу особенной разницы и я.

Едва фильм расколдован, невольно меняешь гнев на снисхождение. В таком ракурсе он приобретает некоторые симпатичные черты. Если бы вся эта тягомотина не рядилась в одежды глубокомысленной “философии”, она вполне сошла бы за сухую, строгую, протестантскую версию “Вечеров на хуторе...” и тому подобного малороссийского легкомыслия.

Рифма. В конце 30-х годов прошлого века молодой Орсон Уэллс осуществил радиопостановку “Войны миров”, стилизовав ее под программу новостей с полей сражений. Утверждают, что Соединенные Штаты, кстати же, осуществлявшие сугубо изоляционистскую внешнюю политику, сошли от ужаса с ума. Полстраны паковало чемоданы, намереваясь бежать от инопланетного агрессора. А куда бежать теперь? Некуда: враги Америки повсюду, ибо национальные американские интересы везде. Но заметьте: управа на врагов есть только у тех, кто в совершенстве овладел национальным оружием, призовой битой, то бишь у самих американцев. Снова ловко. Ой, ловко. Пропаганда!

Рифма номер два. Пишу в начале января, России угрожают морозы. Кое-где — до 50 градусов ниже нуля! Выходят из строя теплотрассы, отдельные граждане промерзают до костей. Конечно, свои черти, то бишь инопланетяне, есть и у нас, конечно, их следует выявлять и выводить из строя всеми подручными способами. Однако несоизмеримость стоящих перед нашими странами задач — очевидна. Поди-ка помаши битой перед лицом Дедушки Мороза, надолго ли тебя хватит? Все же тут нужна какая-то другая, повседневная, кропотливая, напряженная, малозаметная работа. После картины “Знаки” я сильно сомневаюсь в плодотворности всемирного антитеррористического союза.

Наконец, рифма третья. Знаменитый рассказ Кортасара, где таинственные силы последовательно захватывают одну комнату за другой, ненавязчиво выживая героев из некоего Дома. Все же этот рассказ — стерильная наррация, метафора вне Истории, вне реального социального контекста. А у Шьямалана — и это единственное достоинство его опуса — исторический фон нечаянно присутствует, мерцает, возбуждая гнев, сарказм, интерес. Важно правильно считывать информацию, не обращая внимания на фабулу и тому подобные жанровые обманки. А я что говорю: в кино не так-то просто вытравить подлинную природу вещей. Ты ее — жанровым дустом, а она все равно найдет, где разместиться, как себя предъявить.

Самый жестокий фильм десятилетия. Чешский фильм “Otesanek” (2000) у нас обозвали “Поленом”, что не вполне точно. Полено — ровненькое, гладкое, цивилизованное. Полено — это в западной, вполне западной Италии, откуда родом Пиноккио. А в межеумочной Чехии — уж скорее “Неотесанный”. Не бревнышко, а дикая, необузданная коряга с торчащими во все стороны света ветками, корешками, сучками, проблемами. Такова чешская национальная сказка, первоисточник. Такова и картина, поставленная героем моего прошлого обзора, сюрреалистом и аниматором Яном Шванкмайером. Его четвертая полнометражная лента. Кроме описанных два месяца назад “Заговорщиков сладострастия” (1996) это еще и “Алиса” (1987) по Льюису Кэрроллу, и “Фауст” (1994), источники которого не нуждаются в представлении.

Почему я рифмую последнюю работу Шванкмайера со “Знаками”? Во-первых, потому, что для нас это совсем свежая картина, добравшаяся в Россию лишь к концу 2002-го. Во-вторых, ключевая тема “Отесанека” — все тот же неуступчивый каннибализм. Право слово, укорененная в обывательском сознании антропологическая модель претерпевает мутации. Что-то многовато стало каннибализма. Вот даже на страницах новомирской “Периодики” (2002, № 6) читаю воспоминание о 1921 годе: “...опасались ходить по улице — могли накинуть сзади на шею петлю и запросто съесть. Или: сложат штабелями трупы, поставят рядом часового. Тот стоит, качается от ветра, держится за свою винтовку. А кругом люди ждут, когда он сам от голода упадет, чтобы растащить трупы...”

Конечно, правильно, что про такое, предельное, пишут и говорят. Человек должен знать о предельных вещах, хотя бы на назывном уровне. Чтобы не очень-то заносился, не выпендривался. Сложнее художникам: как, да и зачем такое изображать? Это задача задач, но с нею справляются и Шванкмайер, и еще один, нижеследующий, герой кинообзора.

Идентичность человека под большим вопросом. Эпоха гуманизма заканчивается. “Хаос шевелится” все более активно, архаика, дремучая архаика переформировывает массовые представления о добре, зле, человеческих правах и возможностях, заново конструирует человеческую телесность. Об этом сделано достаточное количество картин, великих, хороших и разных. Положим, эпохальный английский “Чужой” (1979) Ридли Скотта, где похожий на все того же традиционного черта инопланетянин откладывал свои личинки в человеческом нутре, прорастая затем из человечьего живота монструозной слизистой гадиной, которая в конечном счете воплощала активное, фаллократическое мужское начало, на правах “чужого” смертельно пугавшее самодостаточную героиню-астронавтку, которую удачно изображала высокорослая (выше 180 см), волевая Сигурни Уивер. У Ридли Скотта пожравший всех мужчин-конкурентов “чужой” — это, по сути, неизбывный кошмар непокорной феминистки. Не менее важный фильм канадца Дэвида Кроненберга “The Fly” (1986), крайне неудачно, односторонне поименованный в России “Мухой”, представляет “чужое” мужское в образе отвратительного и снова влажного, слизистого (точный, осязаемый, физиологичный признак желания, секса) мутанта, сочетающего черты сознательного человека и неутомимого насекомого.

В конечном счете архаическая, фольклорного происхождения метафора Шванкмайера вполне рифмуется с модерновыми построениями Кроненберга и Скотта. Важно, однако, что у Шванкмайера минус меняется на плюс, а взрослая женщина — на несформировавшуюся девочку. Конечно, это обстоятельство наглядно демонстрирует, насколько радикально отличаются постиндустриальный западный стандарт и межеумочный восточноевропейский! (Что уж говорить о полуазиатской России!)

Итак, девочка, которой вот-вот предстоит скачок в новое физиологическое качество, защищает от взрослых пресловутого “Отесанека” — едва обработанную мужскою рукой, вскормленную женской грудью корягу, превратившуюся в прожорливое, гигантское деревянное чудовище! Смешно, но не случайно: Отесанек — древесное, а значит, сухое, не знающее подлинного Желания существо. А лишь бы пожрать! Помните, “у нас в СССР секса нет!”. Боже, как смеялись, дескать, и мы, советские, не лыком шиты. Смеялись зря. Секса, желания — в западном смысле слова — у нас не было и не скоро будет. И здесь я апеллирую единственно к кинотексту. Повторюсь: в кинотекст природа вещей просачивается и укореняется там столь надежно, что можно многое увидеть!

Короче, архаика Шванкмайера — это инфантильный, неполовозрелый (причем с обеих сторон, Отесанек ведь тоже ребенок!) вариант проработанного в деталях, высокотехнологичного западного сюжета. И в “Мухе”, и в “Чужом”, и в десятке других, менее впечатляющих западных работ — Желание и новая телесность актуализируются посредством высоких технологий: киберпространство, космические путешествия в напичканных электроникой кораблях, уникальные устройства по телепортации физических тел, отменившие законы времени и пространства. А вот вам Шванкмайер: суп из топора! Топор — единственно доступная технология, запускающая механизм архетипического сюжета.

Напомню то, о чем говорил в предыдущем кинообзоре: скромные, почти домашние картины Шванкмайера, сделанные в постсоциалистическую эпоху, предлагают массу возможностей для социокультурных и даже геополитических интерпретаций последней фазы “холодной войны”. Идеологи восточного блока так и не решились признать Желание, придать ему легитимный статус хотя бы в пространстве культуры. В результате не удалось сохранить ни реально существовавшие высокие технологии, ни более-менее структурированный социум, ни ощущение самодостаточной силы и уверенности в завтрашнем дне.

А ежели говорить об отдельно взятом постсоциалистическом индивиде, то этот уникальный антропологический тип, возжелавший сразу всего, но так и не повзрослевший, не доросший до своих желаний, — самая большая проблема восточных территорий. Здесь Шванкмайер и проницателен, и безжалостен. Преданный, запертый своими “родителями” в подвале, сходящий с ума от нечеловеческого аппетита Отесанек находит единственного союзника в лице девчонки, которая потихоньку скармливает ему одного обитателя подъезда за другим!

Делается это так. Девочка гадает на спичках, среди которых одна — короткая. “Мама?” — Нет. “Папа?” — Повезло. “Сторож?” — Мимо. “Господин Жлабек?” — Пресловутая “короткая” приходится на похотливого старичка, который то и дело заглядывал недоразвитой девочке под юбку и всякий раз терял сознание от обилия впечатлений.

Приходит очередь соседей. Девочка, которая чего-то напряженно хочет, но не знает чего, а уж тем более не может, педантично скармливает своему латентному любовнику половину подъезда. Шванкмайер предельно жесток: невинное постсоциалистическое дитя готово в приступе неартикулированной страсти продать кого угодно, даже родителей!

Согласно каноническому сюжету, который девочка вычитала в сборнике сказок, Отесанека должна зарубить старуха с мотыгой, которой, обезумев от голода, он разорит капустную делянку. А вот кто поможет горемычным нам — непонятно.

Короче, на территории, где реально функционируют лишь топор и мотыга, следует осторожничать с Желаниями. Ограничивать Интересы. Развращенное неадекватностью полено — не подарок.

Но самое обидное, несмотря на заклинания и революционные реформы, по сю пору, как говорится в рекламе, — сухо, сухо и сухо! Ни страсти, ни секса, ни любви, и даже дружба какая-то странноватая. С детством пора завязывать, расставаться.

Лучший роман воспитания наших дней. Свою первую полнометражную картину Дамьен Одуль снимал без финансовой поддержки телевидения, что во Франции большая редкость. Цветная пленка была впоследствии обесцвечена, а ее 16 мм были “растянуты” во вполне профессиональный формат, 35 мм, что обеспечило фильму новое качество. Черно-белое пространство стало вязким, немного ирреальным, слегка сновидческим.

Проблемы взросления волнуют и без того “взрослых” (в социокультурном плане) французов. “Дыхание” (2001) получило один из главных призов престижного фестиваля в Венеции. “Дыхание” — простая и в хорошем смысле очевидная работа, которую было бы невозможно сделать у нас. Наши подростки, распределяющие деньги, осуществляющие культурную политику, никогда не признаются себе в своем подлинном возрасте. Типа взрослые. А значит, проблема взросления и воспитания на нашей повестке не стоит. Зато к ней внимательны французы.

Всего одни сутки из жизни городского мальчика, подростка, во французской деревне. Мать осталась дома. На летние каникулы парня приняли два дяди, два настоящих крестьянина, реально кормящихся с земли. Женщин нет, группа мужчин устроила себе праздник — с вином и поджаренным на вертеле бараном. Инициация. Стремительно опьяневший подросток, идентифицирующий себя в качестве молодого волка (рисунок на руке, игры и сны), соприкасается с миром. Соприкосновение дается через множество микрособытий. Исключительно изящная и внимательная работа. Ближе к финалу природное прорастает социальным: словно доигрывая “в индейцев”, словно по инерции, герой стреляет в ровесника-приятеля, бравирующего тем, что местная железная дорога, да, вот эта, под ногами, — принадлежит его отцу. Приятель падает, герой долго пытается взвалить бездыханное тело на грузную лошадь, неожиданно проявившую норов и не дающуюся в руки, — длинный, драматичный общий план, перенасыщенный эмоциями. Все же такого развития событий мы не предполагали. Все же деревня, в своем роде райский уголок, теплая мужская компания, опека, вино, природа...

Очень хорошо, здорово, не удержусь, повторю только что родившуюся формулу еще раз: природное на наших глазах прорастает социальным конфликтом. “Эта железная дорога тоже принадлежит моему отцу!” — кстати, быть может, всего-навсего бахвалится, врет? А герой, волчонок, тем не менее стреляет. Но ты же волк, что тебе железная дорога, чужая собственность? А вот поди ты, стреляет не раздумывая. Поступок зверя или человека? Этот фильм не дает никаких ответов, ставит вопросы. Пристально вглядывается.

“...взгляд язычника. Я не верю в мораль. Есть правила, мораль же — система фикций”, — так режиссер говорил в Москве. Но, как всегда, фильм режиссеру подконтролен не до конца. Потому что идеология плохо приживается в настоящем кино, отторгается. Стержень фильма — поиск Отца. Главный герой расспрашивает об Отце дядю, другого дядю, знакомых. Отца нет. Отец спился. Его иногда видят, и он неизменно пьян, но мальчику про это не говорят. А как жить без Отца? Как одинокому волку выжить в человеческом мире? “И запомни, что скажу: отцы всегда бросают сыновей, балда!” — внушает герою один из мужчин. Так ли это? Герой явно озадачен этим обобщением.

В фильме есть реальное метафизическое напряжение, реальная метафизическая проблема. А вот набор событий небогат — так, вибрации повседневности. Даже приятель, похвалявшийся своим отцом, не умер, только потерял сознание, в худшем случае будут проблемы с рукой. И тем не менее “Дыхание” — глубокое. Если не отвлекаться на пустяки.

Я внимательно прочитал интервью Дамьена Одуля, который много лет путешествовал по Камбодже, по миру. Мне показалось, ему не удалось ничего из того, что он задумывал. Получилось другое, много лучше.

Сарказм десятилетия. Малобюджетный американский фильм “Coldblooded”, “Хладнокровный”, снят в 1994-м, но на российских видеоносителях появился совсем недавно. На кассете жанр определен так — “боевик”. По сути, антибоевик. Очень черный, очень грубый, предельно изысканный юмор. Фильм, который хочется пропагандировать и дарить. Режиссер М. Уоллес Володарский, в первый раз слышу.

В сущности, это тоже роман воспитания. Главный герой, совсем молодой человек Козмо (очень хороший актер Джейсон Пристли), трудится в какой-то полукриминальной организации. Работа непыльная, на телефоне: принимать ставки на результаты спортивных соревнований. Но однажды в организации произошла смена босса, видимо, один теневой лидер ликвидировал другого и сам занял его место. Новый лидер вызывает Козмо и сообщает, что парню сильно повезло, он получает повышение, теперь ему предстоит стать... стрелком. Парень напрягается, но против воли босса не попрешь. Киллер-профессионал, который натаскивает новичка, крайне удивлен: у парня поразительный талант, он попадает в любую часть тела на бумажном макете человеческого организма. И с любого расстояния!

Парень удачно включается в практическую работу, уничтожая несколько человек. Его немного мутит, он слегка переживает, но дезертировать некуда, разве что в собственную смерть. Да и нет пока особых оснований менять образ жизни. Чтобы отстраниться от своей убийственной работы, Козмо, по совету знакомой проститутки, отправляется в клуб, где практикуют индийскую йогу. Парень симпатизирует девушке-инструктору, хладнокровно, с помощью пистолета заставляя ретироваться ее любовника, чтобы занять его место. Предварительно, разбив конкуренту лицо, в подробностях выпытывает, “что любит Джасмин, какие цветы, какие позы предпочитает... Ну давай, Рэнди, помоги мне!” Поверженный, окровавленный любовник рассказывает детали точно старому, доброму приятелю. Кстати, до этого главный герой встречался лишь с функциональными женщинами, с проститутками и за деньги, так что урок хороших манер ему насущно необходим. “Как ты заставил его уйти?” — изумляется девушка. “Просто объяснил, что теперь моя очередь показать тебе, как надо с тобой обращаться”.

Теперь у Козмо есть причина бросить свой кровавый бизнес: “Я хочу любить, я еще никого не любил!” Ради этого ему приходится хладнокровно, в своей обычной манере, убрать напарника, научившего его секретам мастерства, босса и вице-босса, наследника престола. Вот он является к любимой девушке и признается в том, что зарабатывал заказными убийствами. Девушка его прогоняет. Парень является в очередной раз и приставляет пистолет к своему виску: “Я тебя люблю, теперь мне незачем жить. Но сначала тебя!” — переводит пистолет на вчерашнюю партнершу.

И вот здесь происходит самое главное, то, ради чего эту картину стоило посмотреть. Джасмин, которую совершенно устраивает богатый, молодой, вежливый, обходительный Козмо, у которой нет к нему никаких личных претензий, должна всего-навсего примирить свой частный интерес с нормами общественной морали. Выясняется, что это не так уж и сложно, достаточно воли и сообразительности.

“Дай слово, что ты всегда будешь ко мне хорошо относиться!” — “Обещаю”. — “Люди, которых ты убил, они были мерзавцами, правда?” — “Да”. — “Настоящими негодяями, убийцами, насильниками, психопатами, кто там еще?” — “Хуже, гораздо хуже!” — не теряется Козмо. “Ладно, это можно понять”, — соглашается юная красотка. Он: “А ведь мы едва не наделали дел!” — “Да”. — “Шампанское?!”

Не бог весть что, но с каким вниманием к человеческому эта история рассказана! С каким неподражаемым сарказмом, с какой проницательностью! Не страшно умереть, страшно поступить неполиткорректно, не “по совести”. Важно правильно с собою договориться. Даже в малобюджетном пустяке, не выходя за рамки примитивного жанра, умные американы сумели рассказать о человеческом космосе. Что называется, пустячок, а приятно.

Самое значительное кино минувшего года. Атом Эгоян — выдающийся канадский режиссер армянского происхождения. “Атом” — это в честь атомной энергетики. Его последняя картина “Арарат” (2002) была отобрана в конкурс Каннского фестиваля, любимцем и заведомым фаворитом которого Эгоян является с начала 90-х годов. В последний момент картину из конкурса исключили. Опасаясь протестов Турции. Картина касается очень сложного эпизода, который, впрочем, эпизодом назвать неловко, — геноцида армян на территории Османской империи в 1915 году. Завершающий титр картины прямо говорит о том, что Турция так и не признала факт истребления более чем миллиона граждан своей страны. Я буду касаться реальной политической истории в минимальной степени, тем более, что фильм, к моему бесконечному удивлению, оказался гораздо шире заявленной темы. Как и полагается крупному художнику, Эгоян обобщил настолько, что получилась работа всемирно-исторического значения.

Посмотрев эту сложно организованную картину только один раз, я не решаюсь на ее подробный анализ. Всего несколько наблюдений.

Стержень “Арарата” — фильм в фильме, игровая, костюмная лента о геноциде 1915 года, которую снимает пожилой режиссер армянского происхождения (играет эту роль Шарль Азнавур). Поначалу такое фабульное построение сильно меня отпугивало. По мне, “фильм в фильме” — это позор, катастрофа и нарциссизм. Эгоян — едва ли не первый, кто обошел все возможные ловушки и наполнил этот формальный прием реальным художественным смыслом, использовал его во благо художественного целого, а не отразился в нем. Игровое кино — разве это не тотальный обман, фикция, прихотливая фантазия, притворившаяся “природой”?! Эгоян начинает с того, что “подставляет” армянскую версию, пробует ее на разрыв, оформляет посредством срежиссированного костюмного действа, обильно политого клюквенным соком.

Как всегда у Эгояна, многочисленные незнакомые друг с другом персонажи оказываются включенными в сложную систему взаимоотношений. Юноша, чья мать консультирует режиссера, возлюбленная юноши, торгующая наркотиками, актер турецкого происхождения, играющий в фильме Азнавура непримиримого и жестокого защитника турецкой государственности, пожилой таможенный инспектор, подозревающий армянского юношу в пособничестве наркоторговцам, — все эти герои, несущие свою правду, свой опыт, свой взгляд на мир, пересекаются и обучают друг друга, проверяя критерий истинности на прочность. В очередной раз не перестаешь удивляться, каким образом Эгоян умудряется оживлять и делать достоверной всю эту громоздкую драматургическую конструкцию.

Разделяя точку зрения и боль своего народа, Эгоян тем не менее дает высказаться противоположной стороне. Турки полагали и полагают, что в ситуации мировой войны, когда мечтавшая о Константинополе, проливах и объединенной Армении Россия противостояла Османской империи, союзнице Германии, расселенные на востоке страны армяне являлись “пятой колонной”, готовой поддержать российских армян и возможное российское наступление. Армян как потенциальных врагов депортировали, а не уничтожали. Некоторые, не такие многочисленные, как утверждают армяне, жертвы, — неизбежное следствие депортации. Единственным свидетелем, на которого опираются “фильм Азнавура”, да и фильм самого Эгояна, является некий американец, оставивший страшные мемуары о своем пребывании в самом сердце геноцида. Предпоследние титры картины ссылаются на них как на исторический фундамент.

Я не обладаю информацией относительно мотивов, масштабов, методов и форм. Я безусловно сочувствую армянам, сколько бы их ни погибло. В конечном счете фильм Эгояна — не историческая иллюстрация, а болезненная метафора, сомнение, густо замешенное на реальной человеческой крови. На трагедии, которую нельзя увидеть. О которой невозможно договориться. Потому что киношный клюквенный сок — не аргумент, а национальные интересы слишком, болезненно, разнятся.

“Армяне торгуют, они скупили всю мою страну!” — примерно так высказывается свирепый османский офицер из “фильма Азнавура”. Или не высказанная явно, но реально существовавшая точка зрения: армяне мечтают присоединить к Великой Армении часть Османской империи. Это — аргументы или нет?

Актер турецкого происхождения так хорошо играет свирепого офицера, что удостаивается похвалы юноши-армянина: “Обычно я с подозрением отношусь ко всему, что должно спровоцировать во мне какие-то чувства. Но вы так блестяще играли, что к концу эпизода я вас возненавидел. И я наконец понял, что произошло тогда, в 1915-м. Понял и то, почему мой отец стал в свое время террористом и покушался на турецкого посла через семьдесят лет после трагедии!” Что же, разве аргумент — киношный клюквенный сок, горько усмехается Эгоян. Но как же тогда отдифференцировать правду и, добавлю от себя, что делать с этой правдой потом?! На этот вопрос нет ответа ни у Эгояна, ни тем более у меня.

В завершение один потрясающий эпизод, в полной мере иллюстрирующий качество кинематографического мышления канадского постановщика. Современный Торонто. Армянский юноша провожает актера-турка до подъезда. Только что мы были свидетелями той самой сцены, где персонаж турка в полной мере проявил свою волю к жестокости. Мы, зрители, вполне сочувствуем праведному гневу юноши, но тут Эгоян корректирует нашу реакцию на глянцевую, павильонную киношную клюкву. Он демонстрирует лестничный пролет внутри подъезда. Ненавязчиво, за спинами беседующих героев. Ободранная, облупившаяся, грязная стена. Единственный раз в глянцевую буржуазную действительность вторгается сигнал о социальном неблагополучии. Ну, конечно, турок, полукровка, одиночка, изгой — в чужой, благополучной Канаде. Плохо с деньгами, снимает полунищую квартиру. Без колебаний согласился играть “плохого” соотечественника. Никогда ничего не слышал о геноциде 1915 года, никогда: “Было ли?” И чем этот конкретный турок виноват перед армянским юношей, отказавшимся распить с новоиспеченным врагом бутылку шампанского? Только тем, что убедительно сыграл негодяя?

И на эти тревожные, страшноватые вопросы у меня тоже нет никакого ответа. Меня впечатляют изящество и мужество, с которыми их задает Эгоян.

Самый тупой фильм всех времен и народов. Я ли не клялся в вечной любви к Альфреду Хичкоку? Тем убедительнее мой жест доброй воли: в данной номинации первенствует давняя лента Хичкока “Поймать вора” (1955), которая попалась мне только теперь. Зачем, спросите вы, тащить в очередную номинацию подобную архаику? Да потому, что “Поймать вора” с Кэри Грантом и Грейс Келли — самая актуальная из самых глупых картин мирового экрана. Чтобы полностью со мной согласиться, вам будет достаточно посмотреть картину от начала до конца. Впрочем, вот лишь одна вопиющая деталь.

Действие происходит во Франции. Главный герой, которого играет Кэри Грант, американец, издавна проживающий в Европе. Когда-то давно он был известен как виртуозный вор по кличке Кот. Проникал в дома и гостиницы богатеев и освобождал тех от бремени богатства, похищая бриллианты, золото и т. д.

Но потом случилась Вторая мировая война. Все “приличные люди” вроде бы вступили во французское Сопротивление. Вот и Кот, и другие воры участвовали в справедливой борьбе. Естественно, после такой инициации все они перестали воровать и преступничать. Все, да не все. В 50-е кто-то, имитируя манеры Кота, взялся за драгоценности нуворишей. Но сам Кот ни при чем! В это не верят его бывшие подельники, ступившие на дорогу чести. Подельники собираются жестоко расправиться с человеком, нарушившим законы священного военного братства (прямо какой-то “Белорусский вокзал”!). А Кот в свою очередь собирается изловить и сдать полиции того, кто его подставляет.

Короче, кончается так. Воровали, подставляли Кота, предавали военное братство исключительно европейцы. А единственный американец в Сопротивлении их блистательно разоблачил, попутно овладев сердцем любимой актрисы Хичкока, красавицы Грейс Келли (в смысле, сердцем ее героини).

Снова — нечеловеческая ловкость! Вот так, еще в начале 50-х, отказавшись от политики изоляционизма, американцы приватизировали и движение Сопротивления, и благородство. Теперь, полстолетия спустя, они приватизировали еще и победу во Второй мировой, и три четверти мира.

А начиналось — с предательства Хичкока, который все же был европейцем по происхождению.

Самое проницательное отечественное кино. Смотрел его в последние часы уходящего, 2002-го, на ОРТ, после многолетнего перерыва. Конечно, наряду с Муратовой, самый проницательный — Гайдай! “Иван Васильевич меняет профессию” (1973), с минимальными комментариями.

“Кемскую область? — отвечает шведскому послу плебейский └совок” управдом, волею судеб оказавшийся на месте российского Царя. — Да берите на здоровье!”

Ср.: “Берите суверенитета, сколько унесете!”

“Воображаю, какая сейчас драка — на Изюмском шляхе!” — усмехается вор Жорж Милославский в исполнении Куравлева, легким и безответственным движением руки направивший в ад спровоцированного корыстью побоища русские полки.

Без комментариев.

“Дорогой царь, мы пропали!” — “Как пропали? Я т-требую продолжения банкета!!!

Без комментариев.

Наконец, вот вам реальный Иоанн, оказавшийся под перекрестным огнем милиции и └совков”: “Квартиру Шпака вы брали?” — “Казань брал. Астрахань брал. Шпака — не брал!”

Как говорится, почувствуйте разницу.

Версия для печати