Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Новый Мир 2003, 12

Военная тайна

стихи

Шубинский Валерий Игоревич родился в 1965 году. Петербургский поэт и критик; автор нескольких лирических книг.

 

Старый Новый год

Их тоже кто-то любит — жестколицых,
С широкой костью и коротким взглядом.
Их пепельные ночи долго длятся.
Густы сады их, и жирна земля там.
Тепло и сыро в их секретных лазах.
Они дают крови пошевелиться.

Январь приходит в лягушачьей шкурке,
Чтоб стечь слезой по лошадиной морде
И ковырнуть скребком по каждой дверке.
Потом застынет, но оттает в марте
И смерит нас по той же мокрой мерке.
И хмыкнет в луже червь седой и юркий.

И этих любят — хитрых, редкокосых,
С натянутыми синими устами.
Они билеты покупают в кассах,
Садятся в поезда из гнутой стали
И остаются в чьих-нибудь рассказах.
Их узнают над омутом — в стрекозах.

Начнется год из черного сатина
И водкою тропической сначала
Омоет всех — от маковки до стана,
Чтоб каждая, как реченька, журчала,
Стекая в смерть по лепестку тюльпана,
Пока ей путь не преградит плотина.

2002.

 

Золотой век

Не летают кораблики белые
За камнями не нашей земли.
Небеса нынче гладкие, целые —
Свежей твердью они заросли.

Только прошлого потная кожица,
изнутри набухая, трещит,
А грядущее что-то кукожится:
Там все меньше младенцев пищит.

Сушь утробного слуха мешается
С мокрым зреньем под кожей травы.
Наверху ничего не решается,
И остыли подземные рвы.

Жизнь становится ласковым выдохом,
Не мутящим поверхности вод,
Утешением, найденным выходом.
Тихо в жизни — прохладно и тихо там,
И неведомо, кто там живет.

Только медленно стукают столики,
И в ответ им бормочут с земли
Полых лон черно-красные нолики
И морей голубые нули.

2000.

 

Сортировочная

Кто в рубленом чберве — московском после
Приехал в слезящийся город
Проверить, скрежещет ли соль по земле,
Взлетают ли рыбы за ворот?

Сковали для гостя коня и мундир,
Старались, не ждали позора:
Ищи хоть всю ночь, но средь дышащих дыр
Никак не сыскать ревизора.

…Их заперли там, где ветвилось внизу
Двойное чугунное древо.
Таблицы огней, выжигая грозу,
Писались то вправо, то влево.

(Раздастся свисток — и болгарским дымком
Запахнет и охтинской дымкой,
И карлица в рыжем с метровым крючком
Шагнет в нее, став невидимкой.

И звякнет в тумане — и вдаль от узла
Червяк поползет)
                                              — Гюрза поползла.

Дрожала гюрза, выжимая грозу,
Ржавела на коже черника.
Нас отперли так, что читалась внизу
Двойная косматая книга.

То влево, то вправо читались огни
Усталой казенной дороги.
Белковый сюртук ревизору они
Кроили, немного широкий.

И столько прошло электрических швей
Иголками печень и кожу,
Что рад бы узнать, что до смерти своей
Я шрамы от них уничтожу.

2002.

 

Военная тайна

Военную тайну не разгласят:
Священную тайну не знает никто.
Ее, говорят, Неизвестный Солдат
За штатское отдал пальто.

Лишь Алька, прозрачный румынский жидок,
Ту тайну купил за пятак,
За это в костях у него холодок,
А в горле — щербатый пустяк.

Когда он приходит к нам, сгорблен и юн,
Неважный стрелок и отменный певун,
Под лавку шипеть уползает баюн
И щелкает крохотный гром.
Его мы небольно убьем.

Разваленный город, забитые рвы
И все растворяющий юг.

Разрушенный голос сгоревшей листвы.
Ветвей ненарушенный слух.

Есть точка, где страшным становится страх,
А боль превращается в сон,
И за полночь в глиняных белых дворах
Однажды сбывается он.

Иркутск и Варшава, Мадрид и Герат
Последнюю тайну хранят.

2000.

 

25 августа

Когда отгремел под колесами мост,
Железо железу отпело,
Раздулся от жгучего воздуха мозг
И запах утратило тело.

Когда завернулся штандарт на плацу
От музыки пышной и мерзкой,
Вприпрыжку пошел по Мильонной к дворцу
Дракон в чешуе офицерской.

Когда разморозило тучи грозой,
Которую видит не всякий,
Разлился на площади бурой слезой
Бокастый и хладный Исакий.

Когда от Гутуева сиг золотой
Подземным пошел глиноземом,
И знать он не ведал про крюк завитой,
Что скован путиловским гномом.

Когда за Кронштадтом Голландец, живуч,
Мелькнул и поплыл на свободу,
Со шпиля упавший рассерженный луч
Поджег за ним пеструю воду.

Когда он расшибся о воздух ночной,
Но так ни во что и не канул,
Не выбрав — пролиться слюной ледяной
Иль градом из бронзовых гранул,

Его — чтобы вовсе с натуги не сгнил,
Застенчиво в тучах сверкая, —
Кольцом запечатали Сена, и Нил,
И третья речонка лихая.

2001.

Версия для печати