Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Новый Мир 2003, 12

По линии отрыва

стихи

Ольга Иванова (Яблонская Ольга Евгеньевна) родилась в Москве в 1965 году. Окончила Литературный институт им. А. М. Горького. Автор пяти лирических сборников, один из которых, «Ода улице», вышел под литературным псевдонимом Полина Иванова. В настоящее время работает в столице риэлтором.

 

*    *

 *

Гляди, как нежится в недрах сот
иллюзий медок блажной!
Но где же, книжица, адресат,
достойный хотя б одной!

О ком не совестно, вопия
ко Господу, рук воздеть.
В сиротской люльке небытия
лежащего — углядеть.

Как перл из раковины изъять.
Водою живой облить.
Во тьме беспамятства — отстоять.
Именем наделить.

У здешней немочи, немоты
оспорив его курсив.
В созвездье Взгляда, в созвучье “Ты” —
свои же собственные черты,
как в зеркале, воскресив.

 

*    *

 *

…А я живу — ослепшею улиткой
судьбы, ее заблудшею подлодкой
(и там уже немерено — воды)…
А ты живешь — как редкостная рыба,
плывущая по линии отрыва
в глубины Леты, лексики во льды.

А я живу — как реквием играю.
Красноречиво шествую по краю.
Но все еще не падаю — стою, —
взята за горло собственною песней.
Она — сильней. Но я ее — телесней.
И ей меня — не сбыть небытию.

*    *

 *

Шутки — в сторону: время — не терпит.
Но — напротив — уходит.
И попутно — утопии топит.
Упования хитит.

Рвет, как ровницу, узы плотские.
Ниже талии грабит.
То есть, радость моя, — опуская
комментарии — гробит.

Чтобы в спальню ночного кошмара
из его коридора
доносились не шорохи мира,
а шаги Командора.

Чтобы тело ушло, как улика,
с головой — в одеяло.
И ничто — до последнего всхлипа —
ни на что не влияло.

 

*    *

 *

До ста считаешь, свечой чадишь.
С тоски словеса плодишь.
А то и радуешься — сидишь —
незнамо чему. Глядишь —

а поступь у жизни — уже строга.
А в склянице взгляда — лед.
А то — сшибавшее берега,
питавшее столько лет,

как прорву, стойкий ее порок
и крови сорочий крик
словесное млеко — уже творог.
А сверстник — уже старик.

И нароешь номер, и видишь: стерт.
И лопаешь люминал.
И шепчешь: это еще фальстарт.
А это — уже финал.

 

*    *

 *

Неуловимо.
Неощутимо.
Неизреченно.
Неотвратимо.
Непостижимо.
Неизмеримо.
Недостоверно.
Неоспоримо.

Несокрушимо.
Неодолимо.
Ненасытимо.
Неутолимо.
Неукротимо.
Неугасимо.
Немилосердно.
Невыносимо.

Недолговечно.
Неудержимо.
Невозвратимо.
Недостижимо.
Неизгладимо.
Невосполнимо.

И что это было —
необъяснимо.

 

*    *

 *

                                                                                                        Е. Лапшиной.

В челне печали, в миру которому имя — amour,
минуя артериальный Стикс и венозный Коцит,
живою плотью грели гранит, обнимали мрамор…
А если жажда одолевала — вкушали оцет…

Целили раны, сгрызали узы, срывали цепи…
Сводя просодию просто счастья до просто текста.
Тремя перстами крестили спины, стелили степи
наивных прописей, каждою буквою благословляя бегство.

А после, чопорно примеряя одёжу вдовью,
дряхлея в омуте зазеркалья (а были — девы!),
теряли годы и это звали земной любовью.
(А были — девы. А будто вдовы — рыдали: где вы!)

И — Боже правый, какою дрожью, какою дрожью,
какою болью неизреченной, какою болью
платили смерти — ее безвременью, бездорожью,
ее безлюбью, ее надгробью, ее подполью!..

Но — Боже правый, какою кровью, какою кровью
все ж созерцали — какие крины, какие кроны,
врата какие, какие стены, какую кровлю,
в каком чертоге нерукотворном —
                                                                                за эти раны! —

в ладье победы, в легчайшей лодке очарованья
уже без боли минуя зримое и земное,
минуя мнимое, незабвенное, плотяное,
имея явное и иное, чему названья…

Версия для печати