Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Новый Мир 2003, 11

Герб и дата

стихи

Бородицкая Марина Яковлевна родилась в Москве. Окончила ГПИ иностранных языков. Поэт, переводчик, автор лирических книг и стихотворных сборников для детей.

*    *

 *

Листья узкие, как рыбки,
серебристые с изнанки,
глянцевые на зеленом,
весь усыпали газон.

Даже влажный запах прели —
точно запах свежей рыбы,
серебра на пестрой гальке,
чешуи на сапогах.

Но они уже не бьются
и почти не шевелятся:
яркой грудой снулой рыбы
возле ивы полегли.

Их серебряные души
затрепещут в теплых тучах,
порезвятся на просторе,
соберутся в косяки —

и умчат туда, где ждут их
с распростертыми ветвями,
где их помнят поименно,
знают каждую в лицо.

 

Сон

Пред небесной медкомиссией

стоит мой жалкий дух:

Зренье дрянь, неважно с мышцами,

на троечку слух.

Голый, взвешенный, измеренный —

дурак дураком,

На него глядит сощуренный

архангел-военком.


Сам воинственный, таинственный

святой Михаил

Задает вопрос единственный:

— Усердно ль служил?

— Я старался… всеми силами…

дудел… пробуждал…

Гавриила вон спросили бы —

награды не ждал…


— Ты слонялся, ты повесничал,

валял дурака,

Дрых на травке, лоботрясничал,

глазел в облака,

Высоты не взял завещанной,

не отнял у тьмы, —

Ты опять проснешься женщиной

в начале зимы.

 

*    *

 *

Оказывается, можно
послать молитву по факсу
в Иерусалим:
там ее свернут в трубочку,
отнесут к Стене Плача,
сунут в щель — и порядок.

Если так, почему нельзя
просто закрыть глаза,
мысленно встать у Стены,
уткнуться лбом
в шершавые гладкие камни
и молча сказать:

Отче наш, Адонай,
Наму Амида Будда,
ради тьмы несмышленых
и нескольких просветленных —
пощади,
разожми кулак!

 

*    *

 *

У тебя все схвачено, милый:
на запястье приручённое время,
ты летишь сквозь дикое пространство —
в одомашненном, на толстых колесах,
прямо в уши тебе льются звуки
дрессированного эфира,
потому что высоко во вселенной
кроткий спутник бегает по кругу.


А на мне только джинсы и рубашка,
из которых выросли дети,
и ни музыки вокруг, ни эфира,
ни штампованного железа, —
две-три строчки в уме, но их не видно,
даже книжку, погляди, я закрыла.

У тебя все схвачено, милый,
что же ты отдергиваешь руку,
не коснувшись меня, и так сердито
дуешь на ушибленные пальцы,
будто натолкнулся на преграду?

 

Песенка предвесенняя

Ох, подружки, удержите от греха:
Лезет в голову такая чепуха!

Огурец ли очищаешь иль морковь —
Как скаженная бежит по жилам кровь.

То ли правда молодой весны гонцы
Как послали, так и прут во все концы,

То ли жизнь, как эта зимняя пора,
Не уйдет не покуражась со двора…

Ох, подружки, ох, старушки, караул!
Мне петрушки корешочек подмигнул.

Всюду в мире небывалые дела,
В холодильнике картошка родила.

 

*    *

 *

Детскую книжку дарю по привычке врачу.
Доктор, не думайте, это не умысел низкий:
Знаю, что даром не лечат, и я заплачу
По прейскуранту, а это — судьбе на ириски.

Детские книжки дарили когда-то врачам,
Учителям, воспитателям: песни да сказки,
Что рождены не от гулкой тоски по ночам,
А от нечаянной радости, транспортной тряски.

Как начинали застывшие лица мягчать!
И у чиновников были же малые дети:
Пишешь, бывало, “От автора мальчику Пете” —
Глядь, к вожделенной бумажке прижалась печать.

Взятка ли хитрая, пропуск ли сквозь оборону —
Яркий, как яблоко, хрусткий ее переплет?
Детскую книжку подсуну при встрече Харону:
Вдруг покатает за так — и домой отошлет!

*    *

 *

Эту кружку мне когда-то
В турпоездке, в час заката,
Улыбаясь виновато,
Подарил один поэт:
Посредине герб и дата,
По бокам, отдельно сняты,
Принц Уэльский и Диана —
Давний свадебный портрет.

Купленная в год разрыва
Молодой четы счастливой,
Кружка выжила на диво,
Прослужила много лет —
И все та же, что когда-то,
Только чуть поблекла дата
И в живых принцессы нет.

Эту кружку снявши с полки
В Норидже на барахолке,
Усмехнулся продавец
И сказал: “Фаянс, однако,
Продержался дольше брака,
Проживет и дольше века”, —
И ведь угадал, шельмец!

Эту желтенькую кружку,
Венценосную старушку,
Перемою после кофе,
Уберу наверх, в буфет,
И уже не строну с места:
Пусть себе глядит с насеста
Молчаливым невермором,
Как сказал другой поэт.

 

*    *

 *

Книжки вам всем подпишу,
свой телефон припишу:
буковки, цифры, слова…
В переводе на взрослый
это будет: ау!
А на всеобщий — уа!

Версия для печати