Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Новый Мир 2002, 8

КНИЖНАЯ ПОЛКА НИКИТЫ ЕЛИСЕЕВА

КНИЖНАЯ ПОЛКА НИКИТЫ ЕЛИСЕЕВА

+2

 

Борис Акунин. Внеклассное чтение. Роман. СПб., Издательский дом “Нева”, 2002, 200 стр.

А чем плохо стать автором сказок для взрослых? Почему Стивенсону можно, Честертону можно, Дюма-перу можно, а русскому писателю нельзя? Б. Акунин в новом своем романе про потомка Эраста Фандорина, сочиняющего электронную игру про предка Эраста, точно определил место своего создания — в детской, где взрослый рассказывает сказку детям на сон грядущий: мальчику — про битву с Кощеем, девочке — про любовь к Марье-царевне. Именно это делает Николас Фандорин, когда в дверь его московской квартиры звонит представитель правоохранительных органов. Дверь приходится открыть и оказаться именно что в сказке про... Кощея Бессмертного и Марью-царевну. В исторической части своего романа (про Данилу Фондорина) Б. Акунин особо тщательно подчеркивает инфантильность, мультипликационность повествования. Главный герой этой части семилетний вундеркинд Митя (Митридат) Карпов — минимум житейского опыта, полная невинность, максимум поверхностной эрудиции, благосклонность судьбы, втравливающей в смертельно опасные приключения и спасающей от неминуемой гибели. Мультипликация, но тем и хороши мультяшки, кукольные представления Б. Акунина, что нет-нет, а полотно экрана рвется, и пораженный читатель видит нечто очень серьезное, человеческое, слишком человеческое. Как правило, это серьезное и человеческое связано с преступниками... Как вы уже поняли, в новом романе Б. Акунина перемешаны времена. Глава, описывающая приключения Данилы Фондорина и его маленького друга, Митридата Карпова, во времена Екатерины Второй, сменяется главой, описывающей приключения Николаса Фандорина и его маленькой воспитанницы? подруги? Миры — Куценко? Краснокоммунарской? (как обычно у Б. Акунина — женский мир гадателен, сомнителен, непредсказуем) уже в наше время. Смешение времен для Б. Акунина — историософично. По-видимому, он полагает, что наше время — время очередной вестернизации России — ближе всего не к петровской ломке, но к екатерининской... косметологической (по сравнению с хирургией Петра) операции. (Недаром главная тема современной части романа — косметология.) Б. Акунин как бы спрашивает образованного читателя: вы хотите сказать, что нынешняя вестернизация — невсамделишна, кукольна, но поглядите-ка: точно такой же она могла показаться и во времена Екатерины. Ничего — выросла великая культура. Может быть, вообще судьба России — фантастическим образом переиначивать Европу и Азию. Может быть, вообще главная тайна русской национальной идеи — не бояться быть смешными, нелепыми, бурлескными. Великая держава, которая не боится быть смешной, — в этом, по-видимому, для Б. Акунина — расшифровка хрестоматийного афоризма насчет непонимания нашей страны — умом. Во всяком случае, в бурлескном, пародийном, цитатном, откровенно несерьезном своем романе Б. Акунин один раз заставил себя посерьезнеть, лирически отступить от приключений в рассуждения как раз таки о западно-восточных влияниях: “Купол Воскресенского монастыря — пузатый, несуразный, не похожий ни на одно известное Николасу Фандорину творение православной архитектуры, — засверкал позолотой над полями задолго до того, как грузовичок подъехал к тихому городку. Заглядевшись на диковинную конструкцию, Фандорин на минуту отвлекся от насущных мыслей, вспомнил жестоковыйного патриарха Никона, который затеял в дополнение к Третьему Риму и даже в затмение оного воздвигнуть новый Господень Град. А поскольку ни патриарх, ни его зодчие в Святой Земле отродясь не бывали, то черпали сведения из европейских картин, на которых Иерусалим изображен в виде фантастического златобашенного бурга готико-мавританского обличия. Как это по-русски, подумал Николас: материализовать заведомо европейскую химеру. Но лучше уж монастырь, чем логический немецкий парадиз в одной отдельно взятой стране”. Собственно говоря, это одна из главных тем Б. Акунина, которой он посвящает все свои “варьяции”, — неприязнь к “логическому парадизу”, уверенность в том, что благородная непредсказуемость жизни вообще и российской жизни в частности — одолеет сухие математические расчеты. Стоит только в романе у Б. Акунина появиться деятелю, делателю, работнику, пытающемуся внести рассудочную стройность в симфонию бытия, как читатель настораживается: это или несчастный безумец, или опасный преступник. Виноват, я, кажется, поступил, как тот билетер из анекдота, шепнувший опоздавшему зрителю кинодетектива: “Убийца — шофер!”

 

Хольм ван Зайчик. Дело лис-оборотней. Перевод с китайского Е. И. Худенькова и Э. Выхристюк. СПб., “Азбука-классика”, 2001, 350 стр.

Хольм ван Зайчик. Дело победившей обезьяны. Перевод с китайского Е. И. Худенькова и Э. Выхристюк. СПб., “Азбука-классика”, 2002, 350 стр.

Шаг от феодализма до социализма, шаг от социализма к феодализму — короче воробьиного клюва и глубже Марианской впадины. Страшно и приятно вместе заглядывать в эту узкую, как укол божьей шпаги, рану. Хольм ван Зайчик — бывший голландский коммунист, бывший советский шпион, в годы Второй мировой войны помогавший СССР и США справиться с фашизмом и сохранивший в себе гуманистический исток коммунизма — мечту о всесветном братстве народов и людей, передал своим переводчикам, Евстафию Худенькову и Эмме Выхристюк, новые два романа о приключениях ордусских детективов Багатура Лобо и Богдана Руховича Оуянцева-Сю. В первом действие происходит на Соловецких островах, описанных (надо отдать должное голландцу, забывшему о существовании родной Голландии ради полюбившихся ему России и Китая) очень узнаваемо. Тема первого романа очень близка одному из представителей переводчиков Хольма ван Зайчика, Вячеславу Рыбакову: как это мучительно, что европейская, христианская традиция не предполагает многоженства. (Кажется, дела с этим в Европе изменяются с пугающей быстротой.) Вообще говоря, Хольм ван Зайчик гораздо больший европеец, чем сам предполагает. Мир, изображенный им, чаемый европейскими либералами и социал-демократами, мультикультуральный веротерпимый мир разных конфессий и наций, — утопия западного образца, а не идеальное общество восточного чекана. Действие второго романа происходит в Москве. Тема — “Анти-Государь”, “Анти-Макиавелли” — со времен Фридриха II родственная европейской культуре. Мол, нет ничего хуже и опаснее для политика, чем наживание капитала на стравливании двух противоборствующих сил и на использовании их драки в своих интересах. Иное дело, что Фридрих II писал “Анти-Макиавелли”, но поступал частенько именно как Макиавелли. Однако это совсем другой коленкор, поскольку Хольм ван Зайчик все ж таки не Фридрих Великий.

-7

Леонид Гиршович. Суббота навсегда. СПб., “Чистый лист”, “Ретро”, 2001, 752 стр.

Графоманский бред, в котором нет-нет да и появляются гениальные литературные находки. Но все эти находки тонут в нечитабельной семисотстраничной лохани. Леониду Гиршовичу кто-то, видно, объяснил, что он-де — Джойс. НЕТ! Он не Джойс. Он — другой... Добро бы он еще писал красиво, толково, а то: “Три вспорхнувших орла тут не главное”. Конечно, не главное. Порхают и вспархивают бабочки, воробышки и колибри. Орлы не порхают. Или: “Даже речь Ленина, которую я сейчас слышал, хоть и совпадала внешне, за вычетом какой-то чепухи, с нашей └савейской”, по сути своей не являлась таковой”... Если вы подумали, что имеется в виду речь известного экстремиста, Ленина, то вы ошиблись. Леонид Гиршович имеет в виду речь старорежимной барышни Лены. А “проломленный черный череп лужи”? (Террорист, понимаешь...) А “прямо, пукнул и извинился”? Такого рода ляпы немыслимы в романе со столь широким временным и пространственным охватом — от библейской древности до наших дней, от средневековой Испании до России ХХ века — каковым является “Суббота навсегда” Леонида Гиршовича.

Виктор Широков. Шутка Приапа. Роман. М., ЗАО “Издательский дом Гелиос”, 2001, 317 стр.

Умелая, но несмешная пародия на бульварные романы прошлого, позапрошлого и нынешнего веков. Всевозможные стилистические ляпы, исторические и психологические ошибки оправданы тем, что это же “pulp fiction”! Тем самым писательская задача облегчается за счет благодарного реципиента-читателя. Описание злоключений современного писателя, скрывающегося от милиции из-за одного преступления, арестованного за другое, а совершившего (по всей видимости) третье, смонтировано с бульварным романом XIX века про предков этого самого писателя. (Предки нафулиганили. Сын трахнул маму, а потом — по незнанию — трахнул свою же дочку от своей же мамы.) Пародийный текст не без морали. Дескать, стремление соблюсти ложно понятые приличия приводит к нарушению самих основ человеческого, цивилизованного общества. Мораль претендует на некую историософичность. Мол, к социальной катастрофе в ХХ веке Россию привело стремление соблюсти ложно понятые приличия. В главной (современной) части романа содержатся какие-то не ясные мне намеки. Но это — для следователей, которые читали “Драму на охоте” Чехова.

Кирилл Еськов. Евангелие от Афрания. Роман. М., ООО “Издательство АСТ”, 2001, 288 стр.

Неудачная попытка превратить Евангелие в шпионский роман. Из всех теологов и историков, занимавшихся проблемой Христа, Еськов изучил только Джоша Мак-Дауэлла, братьев Стругацких, Юрия Домбровского, Михаила Булгакова и... не слишком внимательно прочел Четвероевангелие. Результат — очевиден. Когда Достоевский пытается поднять бульварные жанры до уровня Евангелия, это вызывает уважение; когда Еськов опускает Евангелие до уровня весьма бестолкового детектива, то это (мягко говоря) уважения не вызывает. Речь идет даже не о немыслимой модернизации, которой подвергается под пером Еськова седая древность, — в конце концов, черт бы с ним, с обращением “экселенц” среди римских военных, ну, начитался юноша братьев Стругацких, — речь идет о том изумительном, параноидальном ощущении всевластия и всемогущества спецслужб, с которым современный человек никак расстаться не может. Христианство, оказывается, тоже результат деятельности спецслужб. Римских. Древнеримских. Что тут скажешь? Шпиономания тоже лечится.

 

Сергей Морозов. Великий полдень. Детективный роман. М., “Астрель”, 2001, 624 стр.

Неимоверно длинный фантастический детектив с потугами на сатирическое изображение жизни “верхов” и с “намеками”. Аллюзии и намеки разбирать скучно, да и незачем. Сейчас в чести прямая, а не эзопова речь.Тем более, что для эзоповой речи, для намека необходим вкус, каковой у Сергея Морозова отсутствует. Когда он принимается описывать всевозможные красоты, созданные или вымечтанные главным героем его романа, гениальным архитектором, поневоле вспоминаешь шутку Набокова: “Аскету снится пир, от которого гурмана бы стошнило”. Сергей Морозов не овладел одним из важнейших умений создателей текста — умением вычеркивать. Будь его роман раз в пять короче, он был бы читабельнее. Две главные идеи держат конструкцию романа. Первая — социально-эмоциональная. Ей приличествует эпиграф из Ибсена: “Юность — это возмездие”. “Верхние”, властные и богатые, растят сами себе возмездие. Их возмездие — это их дети. Жестокость, интриганство, властолюбие — все способности родителей приобретают у детей гомерические размеры. Другая идея романа — антидостоевская и антируссоистская. (Ее куда динамичнее давным-давно аранжировал Уильям Голдинг в “Повелителе мух”.) Миф о чистом, безгрешном ребенке — опасное заблуждение. Предоставьте детишкам мощь взрослых, и они учинят Апокалипсис. И та и другая идеи — в меру спорны, в меру очевидны, то есть как раз подходят для беллетристического произведения, но роман Сергея Морозова уж очень скучен и водянист, многословен и претенциозен.

 

Анна Малышева. Ночь опасна. Роман. М., 2001, 430 стр.

Если вы скажете, что это не Дороти Сайерс, я вам поверю без честного слова.

Детектив домохозяйки, писанный для домохозяек. С психологической и социальной (я бы даже сказал — с этнографической) точки зрения — очень любопытная макулатура. Творческий импульс авторессы — конкурентная ненависть и зависть к представительницам высшего “среднего класса”, жадным и развратным женам бизнесменов (убийца и воровка — Нина), с одной стороны, и брезгливая ненависть к неудачницам (мещанка Лика) — с другой. На этом топливе можно ездить, но... идиотизм детективной интриги означенного текста сопоставим разве что с убогостью языка Анны Малышевой. Усредненный канцелярит зрительницы телесериалов и слушательницы рассказов подруг за жизнь по телефону. “└Не хотите ли чаю?” — Олег понял, что предложение исходило от хозяйки”. (А входило, надо полагать, в гостя). “└Я не слушаю”, — донеслось из шкафа. Нина исчезла там почти целиком”. (Но что-то от Нины осталось, будем надеяться.) “Увидев потрясенные глаза девушки, шеф слегка смягчился”. (Если глаза потрясти, они будут “потрясенные”, — и шеф смягчится. Слегка.) Бог с ним, со стилем, хотя детектив — самый стильный жанр в литературе, — но интрига! детективная интрига какова! Перечислять все идиотства этого сногсшибательного романа невозможно. Однако финальное идиотство — не откажу себе в удовольствии — перескажу. Как обычно, в русском детективе разгадывает тайну не хитроумный сыщик, а случайно сознавшийся обормот. (“Коробейники” Некрасова — “Ты вяжи меня, вяжи, да не тронь мои онученьки!”... “Их-то нам и покажи”.) Что убийца — жена бизнесмена, рассказывает охранник офиса ее мужа. Оказывается, ночью жена бизнесмена приехала в офис, стырила у охранника пистолет, быстренько съездила на Чистые пруды, укоцала запутавшуюся в ее сетях интеллигентку, воротилась в офис и... тихонько положила пистолет на место, а когда охранник стал проверять оружие перед сдачей смены... Нет, я глазам своим не верил, когда читал признания охранника своему шефу: “Да я насчет оружия... Вы знаете, оно в ящике стола, на ночь я его туда кладу, чтобы не таскать на себе...” Меня больше всего порадовало вводное предложение “Вы знаете”. То есть шеф и его жена знают: их офис надежно защищен. Охранник разоружается и кладет пистолет в ящик стола. Чтобы не таскать на себе... такую тяжесть. Где же они этого Чарлза Бронсона сыскали? “Потом, когда стал сдавать смену, по привычке проверил пистолет. Он ведь заряжен...” — и, цепенея под страшным взглядом шефа...” (ой, я в этот момент тоже оцепенел), охранник сообщает ему: “Знаете, на ночь я кладу пистолет в тумбочку, ну, знаете, там, щетка, гуталин, подворотничок, презерватив, письмо от девушки и пистолет. Но он заряжен!” Шеф должен был удивиться: “Как заряжен?!”

 

Владимир Тучков. Танцор. Роман первый. Ставка больше чем жизнь. М., “Захаров”, 2001, 200 стр.

Владимир Тучков. Танцор-2. Роман второй. Дважды не живут. М., “Захаров”, 2001, 208 стр.

Владимир Тучков. Танцор-3. И на погосте бывают гости. М., “Захаров”, 2001, 220 стр.

Образец беллетристического масскульта. Стрельба, черный юмор, мат-перемат, робкая эротика, нарушения политкорректности — не слишком, а слегка. На сотой странице, когда стало ясно, что главных героев не убьют и даже не ранят, — сделалось скучновато. К концу первого романа, когда автор не слишком тонко, а очень толсто намекнул: мол, все герои романа — программы компьютера, а может быть, и все мы, люди, всего только программы Бога? И вся наша свобода — свобода игрушек в Божественной игре? — сделалось... ну очень скучно. Вл. Тучков на редкость не изобретателен. Описание первого удавшегося покушения Танцора настолько нелепо, что я, не имеющий никакого отношения к киллерам и антикиллерам, и то подумал: “За кого же писатель меня держит? За полного, что ли, недоумка?” А эротические сцены? В первый раз, когда хакерша Стрелка под Танцором разревелась и завопила: “Блядь! Мамочка! Умираю!”, а соседи стали стучать по батарее ключом, чтобы, значит, унять неистовых любовников, было смешно, но когда на протяжении всех трех романов та же шутка повторяется раз двадцать... товарищ Райкин, вчерашняя хохма — уже не хохма или, как говорили на Кировском стадионе в годы моей молодости: “Второй замах — хуже дрисни”.

 

Александр Афанасьев. Гражданин тьмы. Роман. М., “Мартин”, 2001, 352 стр.

Грамотно слепленный, бульварный роман, успех которого основан на самых мерзких человеческих свойствах — ксенофобии, неблагодарности, зависти к богатым, сильным, ученым, неправедной мечте о суперменстве. “Черные”, насилующие наших русских красавиц; продажные ученые, ставящие эксперименты за американские “бабки” на наших русских людях; благородные спецслужбы, разоблачающие вурдалаков, спрятавшихся под вывеской хосписа “Надежда”; хамский юмор, мне читать все это — противно, а писать про все это и того противнее. Николай Шпанов Александру Афанасьеву кланялся.

╠1

Владимир Соловьев. Семейные тайны. Роман. М., “Алетейя”, 2001, 400 стр.

Большой плюс этой книжки — нормальный русский язык. Звереешь от сквернословия, ложной красивости, претенциозности и безграмотности абсолютного большинства современных писателей. Владимир Соловьев пишет красиво и грамотно. К сожалению, многочисленные гинекологические подробности, которыми он густо уснащает свой роман об инцесте и расстреле Верховного Совета в октябре 1993 года, способны довести читателя до приступа рвоты. Это — беда всех российских писателей, берущихся писать эротические романы. Эротика у них, минуя стадию порнографии, плавно соскальзывает в гинекологию. Кроме того, гибель героев книги — отца и соблазнившей его дочери — слишком случайна (хоть и символична), чтобы стать финалом трагедии. До этой гибели (всерьез) вся компания — отец, мать, отчим (влюбленный в падчерицу), дочка (забеременевшая от своего отца) — так идиллически обсуждали проблему, кому за кого выходить замуж и кому на ком жениться, что — право же! — хотелось пропеть частушку, приведенную в том же романе: “По деревне дождь идет. / Занавески дуются. / Отец дочь свою ..., / Мать на них любуется”. Огромная литературная ошибка Соловьева — сексуальная революционерка, пятнадцатилетняя монархистка и некронавтка Катя Волкова, соблазняющая своего отца. Таких интеллектуалок среди современных разбитных тинейджеров просто нет. Достаточно почитать тексты, которые ляпают самые из них... продвинутые. Катя Волкова — воплощенная мечта Соловьева. Красавица, девственница, развратница (в воображении), образованная, умная. Фрейда читает, о сексе и смерти рассуждает, матом кроет, с интеллектуалами про умное разговаривает... и монархистка. И лет ей — пятнадцать! Ну — все!

С.-Петербург.

Версия для печати