Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Новый Мир 2002, 4

Имя Божие как орфографическая проблема

Глубокоуважаемый Андрей Витальевич!

Не так давно в “Новом мире” (2001, № 5) была опубликована интересная, но спорная статья доктора филологических наук, председателя Орфографической комиссии РАН Владимира Владимировича Лопатина “Русская орфография: задачи корректировки”, в редакционном примечании к которой говорилось, что “редакция намерена вернуться к освещенной в этой статье проблеме”. Это замечание (а также появившийся уже в Вашем журнале отклик1) и побудило меня обратиться к Вам с письмом.

Как профессиональный корректор, я не без некоторых опасений ожидаю предстоящую реформу правописания, хотя сознаю необходимость изучить новые правила и руководствоваться ими в своей работе. Но некоторые положения раздела “Названия, связанные с религией” вызывают столь сильное недоумение, что, как православная христианка, я сочла своим долгом поделиться своими соображениями по этому поводу.

Можно лишь порадоваться тому, что, в соответствии с новыми правилами, о которых пишет в своей статье В. Лопатин (далее страницы везде указываю по новомирской публикации), восстанавливается наконец-то написание с заглавной буквы слов Бог, Господь, Богородица, причем с совершенно логичной мотивировкой: в монотеистических религиях это — “индивидуальные названия, являющиеся фактически собственными именами” (стр. 144). Но при этом поражает следующая оговорка: “Однако вводятся существенные уточнения: о написании со строчной буквы слов бог и господь в выражениях междометного и оценочного характера, употребляющихся в разговорной речи вне прямой связи с религией (например, ей-богу, бог знает что, не бог весть что, не слава богу — “неблагополучно”, междометия боже мой, господи)...” (стр. 143 — 144).

Не приходится спорить, что в нашей повседневной речи утвердилось, к сожалению, бездумное и безответственное употребление выражений, включающих имя Божие, как если бы они действительно не были “связаны с религией”. Но это — позор для нашей речи и для нашего народа. Имя Божие есть великая сила и великая святыня. Благоговейным призыванием имени Божия совершались великие чудеса, описанные в Ветхом и в Новом Завете, а кощунственное обращение со святыней всегда неизбежно влекло за собой справедливое воздаяние. Именно поэтому одна из десяти заповедей, данных Богом на Синае, гласит: “Не произноси имени Господа, Бога твоего, напрасно; ибо Господь не оставит без наказания того, кто произносит имя Его напрасно” (Исх. 20: 7; Втор. 5: 11). Заметим: эта заповедь в Десятословии — третья, в то время как “не убивай” — шестая, “не кради” — восьмая (Исх. 20: 7, 13, 15; Втор. 5: 11, 17, 19). Поэтому всякое употребление имени Божия всуе (славянский перевод заповеди), в суете, есть прямое нарушение Божественного установления.

Может возникнуть вопрос: а при чем тут прописная буква? Сама я не имею филологического образования, но мне думается, что именно филологи, как никто другой, должны сознавать и то, какое колоссальное влияние оказывает графическое начертание слова на восприятие смысла этого слова читателем, и то, какая глубинная связь существует между языком и психологией народа, его менталитетом. Если читатель всякий раз, встречая в печатном тексте выражения типа “не дай Бог” или “Бог знает что”, будет видеть в них заглавную букву, то в его сознании (и подсознании) постепенно будет закрепляться понимание того, что это — не пустые сочетания звуков (“бозначто”), а вполне значимые выражения, напоминающие нам о том, что Бог знает (все), что только Бог может не дать нам испить чашу бедствий и что именно к Нему мы из глубины сердца взываем: “Боже, сохрани!” Тогда, быть может, человек поостережется от бессмысленного употребления этих словосочетаний просто “для связки слов” и начнет, хотя бы понемногу, привыкать к языковой самодисциплине, тождественной в данном случае самодисциплине нравственной. Если же в подобных выражениях будет писаться строчная буква, то в сознании и подсознании читателя, напротив, будет утверждаться небрежное отношение к имени Божию, которое многими употребляется едва ли не как замена ругательству. “Ну и Бог с ним!” — произносит человек с такой интонацией, с какой в другой раз он употребил бы в этой конструкции нецензурное слово или помянул бы нечистую силу (а здесь он еще и гордится собой, что выразился “эвфемистично”). “О Боже!” — восклицает он, вкладывая в эти слова максимум презрения к тому лицу, действиями которого возмущается (и уж, конечно, вовсе не думая о Боге). Это уже нельзя расценить иначе как богохульство. И именно такое неосознанно кощунственное (или по меньшей мере безответственное) словоупотребление (а вместе с ним — мировоззрение) Орфографическая комиссия РАН предлагает узаконить в качестве общеобязательного норматива.

Особое внимание хочется обратить на выражение “ей-Богу”. Славянское слово “ей”, которым, согласно толкованию Лопухинской Библии на рассказ Евангелиста Матфея об исцелении Спасителем двух слепых (Мф. 9: 28), передается греческое “uai”, означает “да, точно, конечно”. Таким образом, “ей-Богу” — это клятва Богу или клятва именем Божиим, и всякий человек, произносящий ее попусту, в сомнительных случаях (а тем более подтверждающий ею заведомую ложь), становится не только богохульником, но и клятвопреступником. (“Не клянитесь именем Моим во лжи, и не бесчести имени Бога твоего. Я Господь” /Лев. 19: 12/. “А Я говорю вам: не клянись вовсе...” /Мф. 5: 34/.) Но о каком клятвопреступлении и о какой ответственности за него может идти речь, если слово “Бог” в данном контексте является всего лишь междометием?

Вдумчивое отношение к слову, тем более к слову сакральному, должно быть присуще всякому человеку, не только верующему, хотя последнему — в особенности. И здесь мне хочется сослаться на положительный опыт одной еврейской семьи, хорошо мне знакомой. Молодые муж и жена, выросшие, как и мы все, в атеистической стране, окончившие советские школы и вуз, после осознанного прихода к вере (ортодоксальному иудаизму) смогли коренным образом изменить стилистику своей речи. Они не только избегают употребления имени Божия всуе, но и тогда, когда речь действительно идет о Боге, говорят: “Всевышний”. И это очень дисциплинирует как говорящего, так и слушающего, который вольно или невольно (хорошо, если вольно) воспринимает ту серьезность, которая только и требуется в разговорах на подобные темы. Рискну предположить, что именно эта традиция отразилась в знаменитом стихотворении Мандельштама:

Образ твой, мучительный и зыбкий,
Я не мог в тумане осязать.
“Господи!” — сказал я по ошибке,
Сам того не думая сказать.

Божье имя, как большая птица,
Вылетело из моей груди.
Впереди густой туман клубится,
И пустая клетка позади.

Я не литературовед и не возьму на себя смелость анализировать это стихотворение, но обращает на себя внимание то, что для поэта, семейно причастного к традициям иудаизма, восклицание “Господи!” было отнюдь не междометием, а Божьим именем, нечаянное произнесение которого вслух указывает на сильнейшее смятение, потрясение, потерю контроля над собой. К сожалению, этот аспект ускользает от современного читателя, воспитанного на секуляризованной, светской литературе (в том числе и русской), а в повседневной речи привыкшего к той разболтанности, которая, повторю, составляет наш позор.

Между тем православная церковная традиция, так же как и ветхозаветная, не только предписывает благоговение в отношении священных имен, но и отчетливо сознает связь между знаком и означаемым. В церковно-славянском языке имена “Бггъ” и “Гдъ”, как и другие сакральные слова, писались сокращенно, с титлом над ними, что служило указанием на необходимость особого отношения к ним, в то время как слова “Богъ” применительно к языческим кумирам и “Господъ” в значении “господин” писались полностью2. Я понимаю, что грамматика современного русского языка не может вернуться к правилам грамматики церковно-славянской, принципиально отличной, но извлечь из этих правил уроки, по-моему, следует.

При этом нельзя не отметить, что в некоторых случаях, по справедливому наблюдению О. В. Гаркавенко, кощунственным является именно написание слова “Бог” с заглавной буквы. Например, когда в газетной заметке об исполнительнице ролей в эротических фильмах с пафосом утверждается, что “ее Бог — любовь” (автор, видимо, не знаком с высказыванием Апостола Павла о подобных лицах, что “их бог — чрево, и слава их — в сраме” /Фил. 3: 19; ср. 2 Кор. 4: 4/). Или когда высокообразованный специалист Кирилл Кобрин в своей статье о футболе дает название “О природе толстокожего Бога: заметки историка”3. Автор статьи тоже цитирует Мандельштама, строки которого вынесены в эпиграф: “Обезображен, обесславлен / Футбола толстокожий бог”. Верный текстологической точности, Кобрин сохраняет орфографию Осипа Эмильевича в цитате, но уверенно поправляет его в собственном заголовке...

Думается, все эти наблюдения подводят нас к мысли о том, что выбор прописной или строчной буквы в слове “Бог” и в производных от него словах (“Божий”, в иных случаях — “Божественный”) связан не с тем, какими частями речи или членами предложения они формально являются и являются ли вообще членами предложения в определенных словосочетаниях, а с тем, к кому (или к Кому) они относятся (или по крайней мере должны относиться).

Хочется упомянуть еще об одном аспекте обсуждаемой темы, который не был затронут в статье В. В. Лопатина, — о правописании местоимений, связанных со священными именами. “До революции 1917 года” (стр. 144) все местоимения, относящиеся к каждому из Лиц Пресвятой Троицы и к Божией Матери, писались с заглавной буквы — как личные, так и притяжательные. (Это не распространяется на местоимения, относящиеся к Ангелам или святым.) Думается, и сегодня это не должно было бы смущать атеистов: ведь никого не смущает то, что когда мы в частном письме или в официальной бумаге обращаемся к человеку на “Вы”, то пишем это слово с большой буквы (с маленькой — только при обращении сразу к нескольким лицам). Было бы в высшей степени комично варьировать употребление большой или маленькой буквы в этом слове в зависимости от масштаба нашего почтения к адресату письма. Но если применительно к человеку это не вызывает возражений, то не логично ли было бы отнести то же к Богу? В противном же случае мы (помимо главного) лишаем себя возможности правильного понимания многих литературных текстов. Прежде всего это касается текстов Священного Писания (например, псалма, где говорится об Иосифе: “Стеснили оковами ноги его; в железо вошла душа его, доколе исполнилось слово Его: слово Господне испытало его” /Пс. 104: 18 — 19/). Понимание Библии и так сильно пострадало в результате орфографической реформы 1917 года, о которой столь сочувственно отзывается В. В. Лопатин. Удаление из алфавита букв, обозначавших “те же звуки, что и другие буквы” (стр. 139), привело к тому, что слова, бывшие ранее лишь омофонами, стали омонимами, и вместо трудностей чисто технических, связанных с запоминанием правил письма, возникли гораздо более серьезные, связанные с уяснением подлинного смысла текстов. Современному русскому читателю Нового Завета трудно без комментария понять слова Христа, смысл которых проясняет старая орфография: “Мир оставляю вам, мир Мой даю вам: не так, как мiр дает, Я даю вам” (Ин. 14: 27); “Сие сказал Я вам, чтобы вы имели во Мне мир. В мiре будете иметь скорбь; но мужайтесь: Я победил мiр” (Ин. 16: 33). (К упомянутым двум омонимам добавляется в косвенных падежах еще и третий — от слова “миро”, писавшегося ранее через ижицу.) Подобные трудности понимания отчетливо сознает “такой консервативный по своей внутренней сути институт, как Русская Православная Церковь” (стр. 140). Но Церковь вынуждена считаться с уровнем грамотности своих чад, и потому в наши дни она действительно пользуется “в подавляющем большинстве случаев новой орфографией” (стр. 140). Вместе с тем при написании местоимений с заглавной или строчной буквы Церковь руководствуется правилами орфографии традиционной. Отсутствие соответствующих правил в грамматике “светской” неизбежно ставит новые вопросы: как быть человеку, цитирующему Библию в статье для светского журнала, газеты? (Да и не цитирующему прямо, но и в собственном тексте не желающему отрекаться — пусть даже косвенно — от веры?) Как быть, наконец, с переизданиями русских классиков? В этом последнем вопросе, как ни парадоксально, даже советская цензура проявляла иногда неожиданный либерализм. Мне запомнилось простое (“для широкого читателя”) издание “Войны и мира”, выпущенное ОГИЗом в 1948 году, в котором было сохранено авторское употребление заглавной буквы во всех случаях, предписываемых старой орфографией (в том числе и в местоимениях). Хочется надеяться, что современные реформаторы правописания не пойдут в антиклерикализме дальше Льва Толстого и советских цензоров.

Впрочем, обсуждаемая проблема действительно связана с сомнениями этического свойства, о которых говорит в своей реплике к статье В. В. Лопатина И. Б. Роднянская: “Меня, например, никакими запретами не заставишь в восклицании └Боже мой” писать первое слово со строчной буквы — ведь я помню, к Кому обращаюсь. И, с другой стороны, покуда я имею прикосновенность к редактированию, не стану понуждать атеиста к букве прописной: ведь для него бог монотеизма — такой же мифологический персонаж, как боги Перун или Гермес. Не следует ли в такой щекотливой области допустить свободный выбор вариантов?” (стр. 144). Осмелюсь от себя высказать предположение: может быть, в вопросах собственно литературной правки, когда редактор или корректор имеет дело с человеком абсолютно грамотным, но придерживающимся последовательных атеистических принципов и не желающим поступаться ими ни при каких обстоятельствах (в особенности же, когда речь идет о посмертных публикациях), следует сохранять авторскую орфографию (как и в том случае, когда автор, будучи верующим, не хочет изъявлять ложное почтение к священным понятиям чуждых ему религий — в том числе и христианства). Но в случаях обучения правилам грамматики людей, еще не знакомых с этими правилами (как и тогда, когда автор не возражает против соответствующей правки своего текста), следует руководствоваться нормативами.

И последнее замечание. До сих пор шла речь в основном о тех случаях, когда надо было бы “поднять” заглавную букву, но в иных случаях ее следует и “сбить”. Так, в соответствии с новыми правилами вводится написание с большой буквы названий “народных праздников, связанных с церковным праздничным циклом, — таких, как Святки, Масленица...” (стр. 144). Слово “масленица”, по правилам старой орфографии, никогда с заглавной буквы не писалось; не пишется оно так и теперь в изданиях Русской Православной Церкви (достаточно заглянуть в любой церковный календарь, изданный Московской Патриархией). Употребление “прописных букв... в названиях религиозных праздников (Пасха, Рождество, Крещение)”, восстанавливаемое новыми правилами (стр. 143), связано с тем, что праздники эти установлены в честь событий земной жизни не обычного человека, но Богочеловека Иисуса Христа, и полное их название — “Пасха Христова”, “Рождество Христово”, “Крещение Господне”, а еще точнее — “Рождество (или Крещение, или Сретение, или Преображение) Господа Бога и Спаса нашего Иисуса Христа”, “Светлое Христово Воскресение”. То же относится и к праздникам в честь Пресвятой Богородицы Приснодевы Марии — Ее Рождеству, Благовещению, Успению... Словом, ко всем двунадесятым и великим праздникам. Часто пишутся с большой буквы и Святки — дни, являющиеся святыми именно потому, что они расположены между праздниками Рождества Христова и Богоявления и включают праздник Обрезания Господня. Но масленица — праздник чисто фольклорный, в истоке своем языческий, допущенный Церковью лишь вследствие утраты им первоначального языческого наполнения, и уравнивать его в достоинстве с христианскими торжествами — по меньшей мере странно. И тут снова вспоминаешь о неразрывной связи между орфографией и менталитетом. Если еще совсем недавно атеистическая идеология стремилась утвердить свое превосходство за счет грубого унижения (в том числе и чисто графического) всех понятий, связанных с религией, то теперь вокруг нас разлилось безбрежное море оккультизма и разнообразных суеверий, так что ежедневно со всех сторон мы слышим призывы “вернуться к обычаям предков”, “обратиться к народной мудрости”, “найти общий язык с природой”, “услышать голос земли” и проч., и проч. (разумеется, ни о какой рефлексии по поводу “мудрых обычаев” речь просто не идет: сама их древность является главным аксиологическим критерием их оценки). Безусловно, я никоим образом не склонна приписывать подобные настроения членам Орфографической комиссии РАН, но мне хочется надеяться, что профессиональные лингвисты не могут безучастно относиться к тому, популяризации каких взглядов они невольно содействуют, “возвышая” масленицу и вообще так легко сближая понятия “церковный” и “народный”.

Таковы соображения, которыми я сочла необходимым поделиться в связи с новомирской статьей о предстоящей реформе орфографии. Я долго колебалась, следует ли писать это письмо, предполагая, что подобные суждения будут высказаны в печати кем-то другим — более компетентным в данной области человеком. Но поскольку на сегодняшний день я не знаю ни одного такого отклика, то я решилась — впервые за 31 год своей жизни — написать редактору журнала. Может быть, что-то из этих размышлений покажется Вам созвучным.

С самыми искренними чувствами

Наталия Герасимова.

Саратов.

1 Кронгауз М. Жить по “правилам”, или Право на старописание. — “Новый мир”, 2001, № 8.

2 См., напр.: Алипий (Гаманович), иеромон. Грамматика церковно-славянского языка. М., “Паломник”, 1991, стр. 21.

3 “Волга”, 2000, № 2-3, стр. 148.

ПОСЛЕДНИЙ ПОКЛОН МАСТЕРУ

Библиотека-музей поселка Овсянка приглашает всех почитателей таланта Виктора Петровича Астафьева принять участие

во Всероссийской заочной читательской конференции

“Наш последний поклон”,

которая будет проходить в течение 2002 года.

Свои впечатления, размышления, а также воспоминания о личных встречах с Мастером просим присылать по адресу:

663080, Красноярский край, поселок Овсянка, Библиотека-музей.

Наиболее интересные письма будут публиковаться на страницах

“Литературной газеты”, газет “Литературная Россия”

и “Красноярский рабочий”, литературно-художественных журналов “Знамя”, “День и ночь”.

Телефоны для справок: Овсянка (через заказ), 2-79-30, 2-77-87.

Версия для печати