Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Новый Мир 2001, 9

...Я все же договорю

стихи

ТАТЬЯНА МИЛОВА

*

...Я ВСЕ ЖЕ ДОГОВОРЮ

                       *   *
                         *

Ну хоть что-нибудь помнишь, помнишь, помнишь ли обо мне,
Ну хотя бы — как писала стихи на твоей стене:
С хохотком, согласным кивком, слегка под хмельком —
Вдоль по масляной краске да восковым мелком?

Общежитие, рай на юру, Ноев ковчег!
Наш роман был сразу сочтен — опускаю чем.
Планы делены на сто, шансы в весе пера —
Лето, администрация ремонтирует нумера.

Подведя рассужденье к морали, гуляй, кустарь.
Жизнь проваливается, на какую притчу ни ставь.
Пустячки, разговорчики, цветные стеклышки к фонарю,
Прибамбасики, трюмзики, ляпсики. Я все же договорю.


...Ничего не проступит — кругами ли по воде,
Из-под век ли солью, огнем ли известно где.
Слишком грузно давят, отточенные с торцов.
Никакой фундамент не держит этих столбцов.

Опускаются они глубже любых глубин,
Поднимая ил, осаждая в жилах гемоглобин,
Да не сыщет ни дикий тунгус, ни свирепый гунн —
Опускаются, тяжелые, черные, хрупкие, как чугун.

Мое место под солнцем все ушло в вертикаль.
Через эту воронку дням моим вытекать.
Здесь я бросила якорь, вод пустых посередь.
Недалёко мне плавать, не с чего помереть.

 

Музыкальное приношение

Белая ночь Петербурга, мулатка-ночь,
Каждую финку перекосило в малайский нож,
Фонари безмолвствуют, ветер визглив,
Тропический ливень хлещет Финский залив.

Очертанья двоятся — так дважды платит скупой;
С этих улиц уходят только в запой,
Ибо сладостен язык ночи, и кожа ее гладка,
И едва ли найдется глотка для такого глотка.

С этих набережных давно убрали посты;
Лишь рыбаки беззвучно разевают рты
На безрыбье рока — и птица Рок
В скорлупе Исакия мотает свой срок.

Белая ночь Петербурга, мулатка-ночь,
Дождь уходит с ветром — легчайшей из нош,
И оранжевые жилеты, следуя за дождем,
Стелют маковую соломку там, где мы упадем,

Где другие мы не коснемся земли,
Предпочтя страховку скользящей петли,
Не подумав о том, как постыдно прост
Этот способ оттягиваться в полный рост!

Слушай, Северная Пальмира, — я Третий Рим;
У вас опять наводненье — мы вновь горим,
Наши позывные все время кричат “га-га”,
Мы в эфире каждый дождь после четверга.

Солнце пришито к небу адмиралтейской иглой;
С юга оно опять подергивается золой —
Все утопить, не так ли? Мне скучно, бес!
И поэтому истинно говорю вам — рок-н-ролл воскрес,

Он идет по волнам — и динамик фонит,
На глазах наших камнем — невский гранит,
Но отвали от них камень — и глаза пусты:
Кто желает — может вложить персты;

Он идет в блеске молний, в свисте бичей,
На глазах его бельма белых ночей,
Но мы выйдем на трассу, мы стопнем “КамАЗ”,

Чтоб никто не нагнал по пути в Эммаус.

 

                       *   *
                         *

Чего бы нам для счастья,
Друзья мои?..
Уменья обольщаться —
Оно в крови;

Богоугодный навык,
Язвящий шип —
Пока великий нафиг
Не все отшиб.

Забудь меня, фортуна,
В моем саду
Цветущего картона:
Авось дойду

В обход румяных яблонь
И дольних гад
Туда, где в слове явлен
Мой личный ад,

Где жарче год от года;
Чья соль и суть —
Терпенье и работа;
И тем спасусь,

Когда и стыд ничтожит,
И вянет вид,
И малое быть может
Еще кровит.

 

Спиричуэл

                                        Л. Б.

Когда безногий пойдет плясать
И маршировать — святой,
И ты проснешься и станешь плакать,
Напуганный темнотой,

Я дам тебе карманный фонарь,
И спички, и коробок,
Чтоб ты умел работать за Бога,
Пока отдыхает Бог.

И я скажу тебе: “Если устать,
То умирать легко;
Так на огне свернется клубочком
Скисшее молоко,

Так, отходив полторы войны
И отползав в родном дворе,
Безногий пляшет свою чечетку
На уличном фонаре.

И чье-то дело, — скажу, — победа,
И чье-то дело — труба,
А наше дело — держать живых,
Не утирая лба;

В уме ли, бездны ли на краю,
Над тысячами пустот —
Пока осталось немного света,
Этот он или тот”.

...Взорвется небо, звякнет стакан,
Как колокол ни по ком,
И ты проснешься и станешь пеплом
И голубым дымком,

И ты мне скажешь: “Луна восходит,
Солнце ищет зенит,
А наше дело — остаться жить,
На земле или нет,

И нет черты между здесь и там,
Нет границы пара и льда,
И все, из чего дозволено выбрать, —
Только нет или да”.

                  *   *
                    *
Что-то все вы теперь, господа, на два-три лица —
Из одной, что ли, колбы, из одного яйца,
Так что знаю заранее — вас и ваши дела —
Как облупленных; и уже показалась моя игла.

То ли ходим по кругу, то ли множатся двойники —
Так и так получается дело швах;
Мир так тесен, что расползается в швах,
И уже не вздохнуть, не чихнуть, не поднять руки,

Чтобы прошлое не полезло из всех прорех —
Неотвязное, жадное, жаркое; метроном
Бесполезно щелкает, новый мех
Истекает по капле старым вином.

Милова Татьяна Владимировна родилась в Мытищах (Московская обл.). Закончила факультеты журналистики и философии МГУ, работала редактором, истопником, сторожем. Публиковалась в столичных журналах и альманахах. Автор книги стихов “Начальнику хора” (М., 1998). Лауреат Европейской поэтической премии Тиволи (Италия, 1999). Живет в Москве. В “Новом мире” публикуется впервые.

Версия для печати