Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Новый Мир 2001, 4

Два полуострова — остров


Виктор МЯСНИКОВ

*

ДВА ПОЛУОСТРОВА — ОСТРОВ

Олег Юрьев. Полуостров Жидятин. — «Урал», Екатеринбург, 2000, № 1 — 2.


Роману Олега Юрьева «Полуостров Жидятин» суждено быть непрочитанной книгой. Да, возможно, и книгой-то ему стать не придется, поскольку непрочитанные произведения не всякий издатель рискнет заряжать в переплет. Нет, будь имя автора на слуху, попади он в букеровскую шестерку, тогда, конечно, можно печатать, а там, глядишь, со временем и прочитается, бог милостив. Но скорее всего, упокоиться ему под обложками малотиражного «Урала», позабытому, позаброшенному. И в грустную минуту прощанья позвольте почтить непрочитанного какими-то словами.
Так уж устроено восприятие большинства читающих, что у них в голове всякое литературное произведение непременно должно укладываться в некие более-менее привычные жанровые и композиционные каноны. Чтобы знать, как к нему относиться, читать до конца или отодвинуть — не мое. Поэтому, чтобы не мучить покупателя и помочь ему поскорей раскошелиться, на массовых книжках указывают: «Современный детектив», «Любовный роман», «Антология сатиры и юмора». Гораздо сложней с мейнстримом. Сплошь и рядом приступать к чтению приходится «втемную» и уже по ходу пьесы классифицировать ее по узнаваемым сюжетным и стилистическим ориентирам, чтобы заняла она свое место в соответствующей мозговой ячейке. При этом возникают определенные читательские ожидания. И хуже нет того случая, когда ориентиры не срабатывают, или их нет, или за ориентиры приняты какие-то совсем посторонние, а то и вовсе ложные знаки. В этом случае читатель, обманувшийся в своих ожиданиях, даже не пытается раскусить сюжетную скорлупу, чтобы добраться до ядра. Так появляются непрочитанные книги, оказавшиеся не в своих ячейках, безродные, облепленные уничижительными ярлычками скорых на расправу рецензентов.
«Полуостров Жидятин» — случай совершенно особенный. Это многоразовый роман, повторное прочтение его доставляет, пожалуй, даже большее удовольствие, чем первое. Олег Юрьев применяет довольно редкий композиционный прием. Роман состоит из двух частей, из двух вроде бы самостоятельных и самодостаточных повестей, зеркально повторяющих одна другую. Два мальчика, которым сегодня-завтра исполняется по тринадцать лет, лежат вечером, болеют, под одинаковыми одеялами на разных этажах одного дома, точнее, пакгауза, вспоминают события, иногда одни и те же, думают о своем, немного страдают. Вот и все, если, не заглубляясь, быстренько проскользить по поверхности текста.
Эка невидаль! — воскликнет искушенный читатель. — Акутагава, «Ворота Расёмон»! И будет не прав, поскольку попался на ложный сигнал. События, свидетелями и участниками которых оказались мальчики, не дают повода для романного пространства, это всего лишь эпизоды жизни. Опубликованные в разных номерах «Урала», нарочито разъятые и разведенные, словно питерские мосты белой ночью, повестушечки таким образом еще больше усиливают авторскую игру, расходясь во времени и пространстве. И даже возникает идея: буде кому придет в голову мысль все-таки издать «Полуостров Жидятин» отдельной книгой, так пускай напечатает двумя одинаково оформленными книжечками, не рассчитавшимися на первый-второй и упакованными в единый супер. Тем более, что вторая часть романа в журнальной публикации снабжена сноской: «Окончание/начало романа. Начало/окончание см. в № 1/2000». Мало того, О. Юрьев дает читателю подсказку-ориентир — дважды слитно повторяет в подзаголовке слово «роман», причем второе зеркально перевернуто, а буква «н» у них общая. Ее ведь как ни зеркаль, она всегда равна себе. И действительно, две взаимно зеркальные повести о двенадцатилетних пацанчиках на грани тринадцатилетия, связанные единством места и времени, событиями, моментами жизни и массой других зеркальных совпадений, вроде бы настолько независимы одна от другой, что могут читаться в любом порядке.
На самом деле последовательность двух частей жестко обусловлена, и читать их надо именно в том двухступенчатом порядке, как выстроил автор. Потому что первая повесть-ступень — это разгонный блок, который выводит на орбиту вторую, головную часть, а сам отстыковывается, поскольку задачу свою выполнил. А единый стыковочный узел — первый абзац первой части, служащий отправной точкой обеих повестей. Вот он весь:
«— Слышь, Семеновна, такое чего расскажу... отпадешь, старая, тут же, вот те крест... Того мальчонка знаешь, зашморканного? ну того, с пакгауза который — по три раза на дню за └Пионерской правдой” ко мне шляется... Ну да знаешь — тихенький такой!.. Так вот: считай, уже недельник его тут не было, с гаком... или того доле, И НИКТО ЕГО НЕ ВИДЕЛ... — и продавщица Верка, большим лицом белея, обширной прической желтея из сумеречной глубины ларька └Культтовары. Продукты. Керосин”, ногтем мизинца (в пику заостренным и в черву уклеенным фольговыми сердечками) протолкнула шматок зернисто-черного зельца (на торце дрожаще проткнувшийся и тут же заросший) сквозь горло трехлитровой банки из-под березового сока (наклоненное к ней с внешнего прилавка, окованного радужно-синеватой жестью). — И вообще чего-то не видать... Тебе куском или порезать? ...Не иначе как эти, пакгаузные-то жидята, закололи... к паске ихней. — И она, поддернув марлевые нарукавники, торжественно расширила на мгновенье утратившие голубизну глаза. Невидим за лысым платком и драповой спиной Семеновны, я присел на корточки и, стараясь облачками дыхания не пятнать сияющие задники ее галош, сызнова начал удавливать и ущелкивать обведенные длиннопетлистыми разводами крепления моих курносых лыжек └Карелочка”. Крепления скользили, срывались и больно били по замороженным пальцам».
Здесь все авторские заявки-сигналы налицо. Понятно, что пойдет густая проза, плотная кристаллическая решетка образов, когда поверх одного кристаллизуется вторичный, и все это пронизано неактуальными подробностями. Подобная избыточность, навязывающая свой неторопливый темп чтения, обычно неимоверно раздражает газетных критиков, и так опаздывающих к следующему номеру. Совершенно ясно, что изложение идет от лица мальчика, а следовательно, вот вам очередное «Детство в провинции» — алкаши, смерть бабушки, деревянные игрушки, банальный сексуальный ликбез, кровь из разбитого носа и первые шаги в суровом мире взрослого лицемерия. А предельно жестко объявленная еврейская тема, тоже, впрочем, активно разрабатываемая современной русской литературой, обещает всякие страхи. Но редко кого настораживает дураковатый ларек, где одновременно продают продукты и керосин, ведь только тот, кто лет тридцать пять назад сам ходил с плотным жестяным бидончиком в лавку на отшибе, знает, что продукты и керосин — две вещи абсолютно несовместные.
Поначалу читательские ожидания оправдываются. Мальчик по фамилии Язычник лежит под грудой одеял, у него ангина, остается только прислушиваться к тому, что происходит вокруг, и размышлять. Он думает о пропавшем соседском малбом и боится, что это их, евреев, обвинят в убийстве и придут громить. Парадокс в том, что на полуостров Жидятин, в погранзону, семейство спряталось на период междуцарствия после смерти К. У. Черненко.
Как всякий литературный подросток, мальчик обладает не по возрасту зорким взглядом опытного художника, замечает всякую мелочь вокруг, обыгрывает каждое интересное словцо, цитирует взрослых и из множества мелких, но точных деталей созидает свою вселенную. Но, будучи литературным ребенком, он не в меру наивен, а то и глуповат. И бывалый читатель быстренько припоминает аналог — Саша Соколов, «Школа для дураков». Тем более прямым отсылом периодически звучит считалочка: жили-были три китайца — Як, Як-Цидрак... Мало этого, посмеиваясь исподтишка, Олег Юрьев похлопывает сообразительного читателя по плечу, например, так: пограничные собаки «оторвали постромки и теперь в состоянии между волком и собакой живут по всему запретзонному лесомассиву...». Разумеется, ничего общего, кроме плотного текста, у этих авторов нет. Если герой «Школы для дураков» каталогизирует окружающий мир, то маленький Язычник активно пересоздает окружающую действительность, умело используя методы постмодерна и соцарта: на Краснознаменном Балтийском море находятся авиаматка «Повесть о настоящем человеке» и неэскадренный миноносец «Тридцатилетие Победы», который скоро переименуют в «Сорокалетие», а финскую границу охраняет овчарка Куусинен, по радио по просьбе зарубежных слушателей повторяют репортаж с похорон Черненко, все время звучит песня «Миллион алых роз», в клубе и на погранзаставе показывают из раза в раз один и тот же фильм — «В джазе только девушки». Творчески нахальный мальчик собирается, когда вырастет, стать писателем и написать повесть «Полуостров Ж.». Этим намеком успокаиваются читательские ожидания жаждавших биографического я родом из детства. Еврейская же тема ограничивается родней, переругивающейся на идиш, фразами с одесским акцентом и наличием евреев среди погранцов и мореманов. А когда между ними происходит махаловка, русский матрос Яшка Кицлер даже лупит пограничника латунной бляхой, прям как в романе С. Каледина «Стройбат», а потом в качестве моральной компенсации татуирует по оттиску якорь. Что касается притеснений, то они в пределах обычных пацановских разборок, и гораздо больше издевательств приходится терпеть Исмаилке Мухамедзянову.
В общем, погрома не случилось, и чьи-то читательские ожидания не сбылись. И в целом концовка первой части какая-то неправильная — сплошные детские фантазии и разноязыкая болтовня в радиоэфире. Чего бы ради выделять интервалами каламбур: «Лестницы бывают двоякого рода: 1) якобы лестницы и 2) лестницы для всякого-якого»? Это что, игра в «Угадай мелодию»? Так мы это запросто: «Лестница Якоба» — импортная развлекательная телепрограмма, а на страницах «Полуострова Ж.» почти все персонажи Яковы или Яковлевичи (-ны), есть тот же Як-Цидрак и даже «Ну, сынку, сыграй-ка нам с Якко какой-нибудь └Капризец” Паганини, а мы подивимся, чему тебя научили твои большевики!» Это если не трогать конкретную лестницу, которая ведет на чердак пакгауза. И получается, что каламбур со всякими-якими — сигнал-ориентир, означающий, что автор сыграл с читателем по-крупному. И весь постмодернистский стёб — модная нынче игра в римейки и цитаты, которые напрятаны в тексте, как в журнале «Пионер» на картинках-загадках в сплетениях ветвей прятались мальчики-футболисты и девочки с собачками. И даже не игра, а настоящая проверка на литературный педикулез — ну-ка, что вы прочитали после похорон К. У. Черненко?
А на чердаке пакгауза, куда ведет лесенка со скрипучей шестой ступенькой, лежит под грудой пограничных одеял белобрысый мальчик Жидята. Всю вторую часть романа уже он вспоминает, прислушивается, размышляет и боится погрома. Ведь это их, жидят пакгаузных, могут обвинить в похищении малбого у русских квартирантов. Мальчик по случаю своего тринадцатилетия кремневым острым сколышем сделал себе обрезание, как положено по его жидовскому обычаю, и сейчас болеет. А вообще-то, если читатель никогда не слышал о ереси жидовствующих, он воспримет вторую часть как извращенную фантазию автора и не прочтет. На Жидовском Носу обитает в старом пакгаузе чуждая всем реликтовая секта — баба Рая, три ее девки, полуидиот Яша и внук — жидовский князь, поскольку прямо от тех новгородских корабельщиков свои поколенья числит: «Их Захарка-жидененок жидовской вере научил и принял в жидовский народ, в лоно Абрама, Исака и Якова. И еще Субботиных тоже, Замысловатых, Еретищиных, Промышленных и Поганкиных, новогородских тоже торговых людей, но те при Николае-кесаре обратно все перевернулись в русскую веру, в языческую, а нашу Захаркину напрочь откинули и почитай всё об ней позабыли. А мы свою веру содержим издревле и всегда ее укромно втайне шабашим, а что при Николае-кесаре перевернулись якобы в забобоны и ходим к попу Егору в церковь и в клуб Балтфлота на русское кино про Душечку Ковальчик — так это для отвода глаз...»
Великолепен архаичный язык автора, на котором думает мальчик Жидята, причудлива картина мира в его реликтовом сознании. «...Где у нас Рим? Он у нас от пакгауза на зюд-зюд-ост, от меня же, как я лежу, об левую руку. Это у язычников город великий, зовется от них также Питер-город, Ленин-город и просто: город...» Ерусалим соответственно Хельсинки, он же Гельсинки, там сидят чухонские хананейские люди. «Где чухонец прошел, там жиду делать нечего, шутил начпогранзаставы капитан татарин Юмашев, пока (уже месяца четыре тому) не потерялся в запретном лесомассиве». Отношения секты с соседями — хуже некуда. «Говорят они речью не знаю какой, — мы ее с середки на половинку разбираем: слова есть похожие, а склад весь не тот, как у нас. Забобонская речь, одно слово, русская. Они нас с бабой Раей и девками всех ненавидят, и Яшу тоже, невесть чего про нас говорят и заглазно евреями дразнят, черным русским словом. Это они так нашу нацию и веру бранят, одно слово, скобари — такое у них свойство».
Всякое событие второй части — так или иначе отражение аналога из первой. И «Миллион алых роз», и тяжелый авианесущий крейсер «Повесть о настоящем человеке», то есть фон, отражаются один к одному. С поступками иначе. Маленький Язычник, например, добывает у финских туристов Библию с параллельным текстом для мужа старшей сестры, а Жидята крадет Библию у забобонского попа для бабы Раи. И в конечном счете становится понятно, что один и тот же мальчик, русский еврей (еврейский русский), отражается в параллельных зеркалах — новом и старом, с побежавшей волнами мутноватой амальгамой. Но две части романа больше все-таки похожи на колоды карт в разном оформлении. То есть все масти и значения совпадают, а их графическое исполнение разное. И читатель, именно читатель, а не автор, автор только колоды выложил, — так вот, именно читатель врезает колоды одну в другую и мысленно раскладывает параллельный пасьянс, с удивлением отмечая — опять сошлось. Более того, таким способом можно даже вычислить имена подростков, безымянных на страницах романа.
Но после прогулки по ленте Мёбиуса, когда, пройдя ее вовне-изнутри, оказываешься снова в исходной точке, уместно задать вопрос: о чем роман? Действительно, не ради демонстрации умения густо и образно писать, стилизовать и творить миры, не ради проверки литературной эрудиции профессионального читателя и не только ради показа интересных композиционных возможностей — слишком уж задевает «Полуостров Жидятин» за живое и больное. Он о взаимном неприятии тех, кто говорит, молится, живет по-другому, не как «мы».

Екатеринбург.

 

Версия для печати