Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Новый Мир 2001, 2

Иерусалимские картинки


Дина РАТНЕР

*

ИЕРУСАЛИМСКИЕ КАРТИНКИ

Елена Аксельрод, Михаил Яхилевич. Стена в пустыне. Иерусалим, «Alphabet» Publishers, 2000, 156 стр. Зинаида Палванова, Вениамин Клецель. Иерусалимские картинки. Иерусалим, издательство «Скопус», 2000, 88 стр.

Tемы произведений художника, как писателя, так и живописца, во многом определяются жизненными впечатлениями, а вот тональность мировосприятия — всегда одна и та же и зависит в основном от внутренних характерологических особенностей. С первых же ранних стихов Елены Аксельрод вырисовывается духовный образ поэта, который не изменился и в стихах сегодняшнего дня: гордый, тонко чувствующий и потому особенно беззащитный человек. Много всего наслоилось: родовая память местечек с нищетой, кровавыми погромами, боль утрат «убитых в заключенье, убитых в ополченье». Поэт наследует жизненную установку родителей — «не уступать ничего», не поступаться ни честью, ни достоинством, ни верностью своему призванию и долгу.
Высокий накал чувств, внутренняя необходимость абсолютных отношений определили ориентацию не столько на реального, сколько на идеального друга. Может быть, не ведая того, мы бессознательно продлеваем память первой любви; прервавшиеся отношения еще не затуманились бытом, не проявилось несходство характеров, ориентаций на разные жизненные ценности. Воображение выше реальности, а поэтическое вдохновение неодолимо. И мы, читатели, слышим шорох падающего снега, пение сосен, плеск морской волны, несущейся навстречу влюбленным, которые «равны богам». Видим профиль «лица дорогого» в обнаженных ветках тополя, цветущий куст, свет в окне и дождь, соединяющий былое и сегодняшний день. Сколько оттенков, звуков, сколько тонов, полутонов чувств, предчувствий! Как весомы чугунные клювы ворон и, наоборот, невесома рука старушки, ожидающей птиц, «белокрылых и юных».
Казалось бы, сила человека в независимости, которая часто достигается умением абстрагироваться от окружающих, отрешенностью от успеха (стихотворение «Но в себя мы уверуем снова...»). Между тем отсутствие необходимости перекричать кого-то и тем самым доказать свою значимость дает ощущение покоя и беззаботности лишь отчасти.

Я по саду чужому бродила.
Было жутко, шныряли тени.
Но была в отрешенности сила,
Хоть подчас подгибались колени.

В этом же стихотворении — «В саду» — читаем о том, что страх можно победить, если отождествиться с деревьями, травой, коснуться руками листьев и представить, будто в спину тебе бросили не камень, а яблоко. Но страхи не исчезают, они возвращаются в снах:

Снилось мне, что меня искали,
Что мой лоб придавили каменья...

Память холодного города, который так и не стал родным, где «глядят на меня ненавидя, будто я в холодах виновата», и чувство своей вины от сознания отчужденности — это в прошлом, а в настоящем — осмыслить бы суть событий в стране Авраама. Мы все время задаем Богу вопросы и пытаемся услышать ответ. В нынешнем сборнике Елены Аксельрод усиливается представление о собственной конечности в бесконечном мире, обостряется желание уяснить «суть земных событий». Давно сменился пейзаж: там — «...березы голые ветвями черными качали», здесь — «...на жаре распятая / Пылится пальма», — но взгляд на себя как бы со стороны остался прежним, и все то же умение облечь в слова сокровенный вздох.
Творчество — своеобразный диалог с Творцом, оно же рождает чувство неразрывной связи поколений: «И снова слиты воедино / Отца призванье, дело сына». Но как бы ни было сильно «обольщение, что слово отвергает прах и тлен», не защититься искусством от яви, и жив человек — любовью к ближнему.

Господь, помилуй и спаси —
не оставляй меня одну,
Не забирай, кого люблю, не дай утратить
дар любви.
Покуда я могу дышать, оставь мне
хоть одну струну —
Струну любви и доброты,
а остальные все порви...
(«Моление о доброте»)
И всепобеждающая любовь к сыну:

Сколько живу, вдоль пустыни изгнанья бреду.
Манны небесной отведать едва ли сумею.
Но если от сына кару небес отведу —
Значит, придет он, значит, придет в Галилею...
(«Я никогда не поверю, что Авраам...»)

Стихи Елены Аксельрод — стон, плач, молитва — близки каждому, кому присуще чувство отдельности и кто в своем одиночестве слышит боль другого; подобное познается подобным.
Мироощущение поэтессы в сборнике «Стена в пустыне» становится еще явственнее благодаря живописи ее сына Михаила Яхилевича. Дети часто наследуют от родителей внешнее сходство, но сродство душ — явление редкостное. Здесь же — счастливый случай дыхания в унисон. Мы говорим о тональности приятия мира, которая остается постоянной на протяжении всей жизни. На картинах и в стихах этой книги — человек наедине с вечностью. Одинокая фигура, как стрелка компаса в ночи, обращена лицом не к зрителю, а к пустынному пейзажу. Стены домов — «шалаши из камня», будучи укрытием от холода и зноя, не защищают от призрачности существования. Лифт, несущийся в пропасть среди гор, сторожевая вышка над бездной или край балкона — вот-вот небесное притяжение пересилит, и человек потеряет связь с землей. «Здесь в небо я погружена, / Я у него в кармане...» — читаем в стихотворении «Здесь под горой в Святом краю...».
Картины Михаила Яхилевича и стихи Елены Аксельрод делают ненужными вопросы об известности и безызвестности художника, которые поэтесса задавала еще в начале творческого пути: «для кого» всю жизнь писала ее мать, «для кого» отец был неразлучен с мольбертом («Вместе и врозь, кто был дорог, исчезли...»)?
...Меняется в стихах и пейзажах книги «Стена в пустыне» краснеющее солнце заката, ночная темь, зеленеющий рассвет, утро, день, ночь, снова утро... И всегда присутствует чувство дали, дороги, которой нет конца.

Тяжелая работа жить определяется объективной данностью, то есть фактами истории, биографии, и субъективной — разладом душ. В 1943-м встретились на поселении после лагерей два вольнонаемных: еврейка и каракалпак. «Вот и родилась я, слава Богу», — пишет Зинаида Палванова в стихотворении «Где мои ровесники?» (сборник «Утонувшее море»). Могла и не родиться — военное поколенье, лагеря, война... Поэтесса называет это время «черной дырой на белом свете». Только и осталось от отца, что давний пожелтевший снимок, в который вглядывается дочь (поэма «Второе детство» из книги «Деревья не копят обид»).
Стихи Зинаиды Палвановой — «жизни страницы» как в психологическом, так и в фактографическом плане. Кто знает, может быть, для того, чтобы две души стали одной, требуется большее чудо, чем случайная встреча. Страхи, сомнения, готовность к чуду — и всего лишь «вечерние звонки, смахивающие на стежки». Своя боль помогает понять, вжиться в невзгоды случайно и не случайно встретившегося человека. Картинка — стоп-кадр, за которым угадывается прошлое и будущее. Люди сходятся, расходятся — обыденные и трагические сюжеты. Когда на смену «удушью обид» приходит смирение и равнодушие, воскресает стихийное жизнелюбие, воскресают и стихи. Творчество, будучи осмыслением жизни, спасает от жизни.
А вот и новые сюжеты: мать с сыном в Израиле — жизнь продолжается.

Тает снег подсознанья — страх,
Торжествует кровная связь.

После центра абсорбции — чужая холодная квартира в Тель-Авиве, хроническое безденежье и беззащитность перед скадами (ракетами) в январе 1991-го. Невзгоды репатриантской жизни преодолеваются силой самосознания личности:

Мысли тяжки, шаги легки
В этом чуже-родном краю.
Восстанавливаю стихи,
Вспоминаю душу свою.

Поэзия Зинаиды Палвановой при всей ее лиричности наполнена философским содержанием, умением абстрагироваться от действительности сегодняшнего дня и сподобиться веселью нищих, которым нечего терять. Снова и снова расправляет крылья возрождающаяся из пепла бессмертная птица надежды.
Новая страница жизни — теперь уже в Иерусалиме. И новая книга стихов, посвященных городу Танаха, Евангелия и Корана. Сборник открывается стихами об улице Ха-Даф ха-Йоми (улице Дневного листа Талмуда), где люди, словно небожители, ходят по высотам Рамота. Отождествлению с городом помогает необъяснимое чувство узнавания, припоминания:

И сладко памятен он мне,
Как новый мальчик в пятом классе,
Как новая страна во сне,
Как жизнь еще одна в запасе.

Озвученная стихами жизнь: восходы в Рамоте, закаты в Эйн-Кареме, «пронизанный солнцем туман», «Дождь за окном чертеж бессмертья чертит»... И удивительны, в резонанс стихам, иерусалимские рисунки Вениамина Клецеля. Одна обложка новой книги чего стоит: встречаются на фоне приткнувшихся к горам невысоких построек два еврея с пейсами, в шляпах, лапсердаках, как сказала бы Дина Рубина, при полной амуниции. В одной руке у каждого хлеб насущный, в другой — Книга: пища для тела и для ума. Листая книжку, видим старые покосившиеся пристройки — голубятни, сохнущее белье на веревках, лица евреев, внимательных к подробностям быта и поднимающихся над таковым, — то же, что и в стихах: единение земли и неба.

Иерусалим.


Версия для печати