Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Новый Мир 2000, 6

I. Вольфрам Эггелинг. Политика и культура при Хрущеве и Брежневе. 1953 — 1970 гг

II. М. Р. Зезина. Советская художественная интеллигенция и власть в 1950 — 1960-е годы. III. Н. М. Баранская. Странствие бездомных. Жизне- описание. Семейный архив. Старые альбомы. Письма разных лет. Документы. Воспоминания моих родителей, их друзей. Мои собственные воспоминания

I. ВОЛЬФРАМ ЭГГЕЛИНГ. Политика и культура при Хрущеве и Брежневе. 1953 — 1970 гг. М., “АИРО-XX”, 1999, 311 стр. (Серия “Первая публикация в России”).

Серия работ, посвященных взаимосвязям политики и культуры в СССР (1917 — 1991), была задумана профессором славистики Карлом Аймермахером, директором Института русской и советской культуры имени Ю. М. Лотмана в Рурском университете (г. Бохум). Стараниями Ассоциации историков российского общества отечественный читатель смог ознакомиться с тремя книгами из пяти. Общая их черта — бережное отношение к источнику, стремление непременно отразить задуманное von A bis Z, не отклоняясь ни на миллиметр от избранной темы, примерное “следование рамке”, делающее устрашающими размеры примечаний — в них попадает все, что, по мнению авторов, напрямую не служит основной задаче. Еще одна особенность — честность исследователей: когда материала не хватает, они не гонятся за объемом; так, Аймермахер, рассматривая период 1917 — 1932 годов, уложился в тринадцать печатных листов 1 ; Дирку Кречмару, пишущему о периоде 1970 — 1985 годов, по понятным причинам потребовалось чуть больше двадцати 2 . Те же качества присущи и книге Вольфрама Эггелинга, но есть и существенное отличие — автор во многом смотрит на предмет исследования глазами советского человека: должно быть, оттого, что его жена — дочь Камила Икрамова — была не понаслышке знакома с Союзом нерушимым. Это придает работе Эггелинга изюминку — мы-то привыкли, что на нас смотрят как на загадочных пришельцев-марсиан .

Автор кропотливо анализирует причины причудливых изгибов партийной линии от съезда к съезду, от пленума к пленуму. Эггелинг свободно различает оттенки в тоне партийных директив, глядя на мир глазами советского интеллигента, читающего “между строк” газетные передовицы, нисколько не сомневаясь в том, кто является “подлинным организатором литературного процесса”.

Эггелингу не всегда удается отойти от безоглядной схематизации, преследующей труды бохумских ученых: сквозь всю книгу проходит, например, неоправданное стремление провести четкую границу между черным (догматиками) и белым (антидогматиками-либералами) и определить тот или иной журнал (писателя) в соответствующую корзину. Зачастую это приводит автора к спорным утверждениям, как-то: объявление “Молодой гвардии” консервативным антиподом “Юности”, хотя при редакторстве Котенко и Пришвина линия раздела проходила скорее в области формы, а “никоновский патриотический” период вряд ли уместно награждать эпитетом “консервативный”. Встречаются в книге и откровенно неудавшиеся места: так, упрощена история вокруг нашумевшей новомирской статьи А. Г. Дементьева “О традициях и народности” (неверно, например, утверждение, что “новая дискуссия разгорелась в основном вокруг деревенской прозы и изображения русской деревни в современной литературе”).

Лучшими страницами книги выглядят не навороченные обобщения, а элементы живой конкретики, проникающие в канву анализа. Любопытна, например, оценка поездки Хрущева в Вешенскую к Шолохову: “Во-первых, эта встреча служила демонстрацией └подлинного демократизма” (└Такое возможно только у нас”), внутренней связи между руководителем партии и знаменитым писателем как └великими гуманистами”, а также миролюбия страны (в ней говорят не о вооружении, а об искусстве и литературе). Кроме того, включение в событие всей станицы внушает мысль о близости обоих главных действующих лиц к народу”.

Взгляд “с той стороны” то и дело обнаруживает свои сильные стороны; внутренняя политико-литературная ситуация органично вписана в мировой контекст: речь идет не только о стремлении понравиться Западу, о дистанцировании с Китаем, но и о таких малозаметных явлениях, как дискуссии о литературе в странах соцлагеря, в частности в Польше (1956 год). Вместе с тем удивительно простодушно развивает Эггелинг мысли Евгения Добренко об эпопеях кочетовского “Октября”: роман признается “хорошим жанром” в среде догматиков, повесть — у антидогматиков.

Выигрышно смотрятся факты, порой умалчиваемые отечественными авторами: так, Эггелинг напоминает о первом выступлении с трибуны в защиту окружающей среды (Шолохов), — или факты, на которых никто не акцентировал внимания ранее, как симптоматичное выступление в 1968 году со статьей в “Правде” (“Литература, объединяющая людей”) исключенного в свое время из Союза писателей за доносительство Якова Эльсберга. Автор не обходит стороной развитие нового момента культурной политики — награждения писателей: на примере присуждения премий и вручения орденов Эггелинг демонстрирует тактическую гибкость партии в национальном вопросе и в решении проблемы поколений.

Трезвая и взвешенная оценка дана быстроте появления в тамиздате писем Твардовского и Каверина Федину: “Данные события могли бы считаться новым показателем роста инфраструктуры распространения неофициальной информации. Напротив... в этом случае не исключена целенаправленная, провокационная └засылка” с целью дискредитации авторов...”

Как подытожить труд Эггелинга? Лучше всего — словами идейного вдохновителя проекта, Карла Аймермахера, о специфических коллизиях периода после смерти Сталина: “...писатели и художники хотели... используя инструменты центра власти, сохранить дирижерскую систему сталинской культурной политики или преобразовать ее в целях независимого выражения художественных стремлений, поставить ее под вопрос или полностью переструктурировать”.

Что ж, хотя две последние книги проекта в русском переводе еще не вышли, на мой взгляд, можно “похвалить день до наступления вечера” 3.

 

II. М. Р. ЗЕЗИНА. Советская художественная интеллигенция и власть в 1950 — 1960-е годы. М., “Диалог-МГУ”, 1999, 398 стр.

Внимательному читателю бросится в глаза хронологическое соответствие между книгами Эггелинга и Зезиной. Волна литературы о 50 — 60-х, нахлынувшая с приходом гласности, окатила нас всевозможными, часто взаимоисключающими, версиями. Когда вода спала, вдруг выяснилось, что знаем мы вроде бы очень много, а в то же время почти ничего. Как выбрать из огромной массы материала наиболее достоверное, как обобщить разрозненные факты? Зезина решилась на эту смелую попытку.

Исследовательница со всей серьезностью подошла к истории термина (“интеллигенция”), не обойдя стороной мнения Бердяева и Туган-Барановского; тщательно проанализировала историографию; но наибольший эффект производят привлеченные к работе источники: наряду с периодикой тех лет, воспоминаниями участников событий и т. д. это архивные материалы Российского Государственного архива новейшей истории (РГАНИ), Центрального архива общественных движений Москвы (ЦАОДМ), Российского Государственного архива социально-политической истории (РГАСПИ), Российского Государственного архива литературы и искусства (РГАЛИ) и Государственного архива Российской Федерации (ГАРФ) (!). Умелое их использование делает чтение книги захватывающим, и даже вереница десятки раз описанных событий (XX съезд, травля Пастернака, посещение Хрущевым Манежа, письмо Солженицына IV Съезду писателей и т. д. и т. п.) воспринимается свежо; но только ли за счет удачного подбора источников добивается автор яркого впечатления от своей работы?

Придают динамику изложению и колоритные факты — такие, как история с директором Национального фонда искусства США Карлтоном Смитом, который сбил с толку советскую сторону громким названием своей малозначащей организации; как первое “неправильное интервью” за границей В. Конецкого, обронившего фразу, что “когда-то советские литераторы жили под страхом, а сейчас действуют по велению совести”; как чистка библиотек после ХХII съезда (среди новой крамолы — стихи Сергея Михалкова “В музее Ленина”). Впечатляет и горизонт охвата: здесь и политика — к примеру, жесткие оценки ХХ съезда в зарубежной прессе (“Тоталитарная диктатура России остается диктатурой”, а разница между “коллективным руководством” и одним человеком — второстепенна); и театральная жизнь — ограничение показа пьесы Назыма Хикмета “А был ли Иван Иванович?”; и кино — успехи советских фильмов на международных кинофестивалях; и изобразительное искусство — открытие в разгар борьбы с абстракционизмом выставок французских художников, далеких от реализма (на основании последнего примера автор констатирует двусмысленность борьбы с абстракционизмом ввиду прокоммунистической направленности левого искусства на Западе). Автор обстоятельно анализирует противостояние “Октября” и “Нового мира”, отважно бросая термин “социальный реализм”.

Не только богатство материала — лаконизм и меткость обобщений присущи книге. Вот как точно обрисовывает Зезина “ритуал покаяния”, выработанный еще при Сталине: “Своеобразная интерпретация христианской морали — раскаявшийся грешник становится праведником. Но в отличие от христианской партийная мораль ставила формальное публичное └разоружение перед партией” выше внутреннего духовного перерождения, то есть толкала человека к лицемерию”.

Зезина пишет о трагической противоречивости ситуации “признанного” художника в советском обществе: высокие гонорары, премии, звания — и пагубные для таланта условия творческой несвободы. Сложный вопрос о пределах компромисса также не обойден стороной.

Разная была интеллигенция — очень разная, а власть все время оставалась такой же, она лишь регулировала (как верно подметил Эггелинг) свои пороги терпимости...

 

III. Н. М. БАРАНСКАЯ. Странствие бездомных. Жизнеописание. Семейный архив. Старые альбомы. Письма разных лет. Документы. Воспоминания моих родителей, их друзей. Мои собственные воспоминания. М., 1999, 560 стр.

Имя Натальи Баранской стало известно благодаря публикациям в “Новом мире” Твардовского, которые как раз и упоминает в качестве примеров “антидогматической литературы” Эггелинг. Особенно много шума наделала ее маленькая повесть “Неделя как неделя” — о трудовых и семейных буднях молодой сотрудницы научной лаборатории (1969, № 11). Советский читатель, привыкший отождествлять героя с писателем (особенно если речь идет о женщине, а повествование ведется от первого лица), и не догадывался, что жизненный путь автора очень далек от описанного.

Книгу предваряют посвящение детям и внукам и два эпиграфа: “Живите в доме — и не рухнет дом” (Арс. Тарковский); “И зажегши свечу, не ставят ее под сосудом, но на подсвечник, и светло будет всем в доме” (Евангелие от Матфея). Длинный перечень подзаголовков точно отражает жанровую пестроту книги, а однонаправленность посвящения и эпиграфов — единство ее замысла.

В центре повествования — родители Натальи Баранской. Мать, Любовь Баранская, с 1890-х годов — активный участник революционного движения. С революционной деятельностью связана и жизнь отца, Владимира Розанова, чей любимый дядя — писатель Василий (тот самый) — придерживался совсем иных убеждений. Положение нелегалов, постоянная перемена места жительства — все это сопровождало их супружескую жизнь, все это в конечном итоге и развело их судьбы. Любовь к родителям стоит за каждой строчкой книги, вместе с тем искренняя их вера в Революцию (давно, признаться, не встретишь написания этого слова с прописной буквы), приоритет общего над частным в их жизни не вызывает восторга у Натальи Баранской. Ей, по прошествии многих десятков лет, кажется страшным (и это действительно так) обет подруг — Вари Кожевниковой и Любы Баранской — ради общей идеи не выходить замуж и не иметь детей; кажется жестоким разрушение семейного очага. Аресты и ссылки — вот что предъявила взамен жизнь. Стоило ли так стремиться к этому? При всем уважении к родителям вывод автора однозначен: нет, не стоило.

Круг известных лиц, встречающихся в книге, чрезвычайно широк: он охватывает таких разных людей, как Мартов, Дзержинский, Ленин, Мельгунов, Либер, — все они так или иначе посвятили свою жизнь Революции, но переустройство несправедливого мира старой России обернулось для народа еще более тяжелыми испытаниями в России новой. Многие узники царских тюрем оказались в застенках, сооруженных их товарищами по борьбе, и, как справедливо заметил Солженицын, были они куда страшнее царских, описанных, между прочим, и в этой книге. Впечатляет Лукьяновская тюрьма в Киеве, куда попадает Любовь Баранская в 1902 году (справедливости ради — не самый тяжелый для арестантов год, не самая плохая тюрьма): “Камеры открыты, обитатели одного коридора ходят друг к другу, играют в шахматы и шашки, иногда даже с надзирателями, свободно общаются и беседуют между собой”.

Страшное советское время меняет и жизнь маленькой Наташи — постепенно, но неотвратимо. На смену пасхальным куличам детства приходит горький хлеб дочери двух меньшевиков. Наталья Баранская нашла в книге место для доброго словца Ленина о ее родителях. В записке Сталину о необходимости высылки меньшевиков Ильич пишет: “Розанов (врач, хитрый)... Любовь Николаевна Радченко и ее молодая дочь (понаслышке злейшие враги большевизма)... Всех их — вон из России. Делать это надо сразу. К концу процесса эсэров, не позже. Арестовать несколько сот, и без объявления мотивов — выезжайте, господа!..”

Учеба на литературных курсах, куда беспрепятственно брали социально чуждый элемент, сыграла в итоге главную роль в жизни Баранской — она стала писателем. Правда, прежде пришлось пройти через многие испытания (разве что от лагерей Бог миловал): от казахстанской ссылки — до гибели мужа на фронте. Характерно, что и у ее подруг судьба была совсем не безоблачной: у Нины Лурье расстреляли мужа, Муся Летник семь лет просидела в лагере, Ира Всехвятская прожила всю жизнь в бедности, нужде и заботе о больных детях.

В страданиях выкристаллизовывалась главная мысль — о приоритете своего Дома над общей Идеей.

В наше время, время беженцев и переселенцев, мысли Натальи Баранской о Доме наполняются новым смыслом. “Кто любит Жизнь и дорожит Жизнью на Земле, должен понять всю ценность, всю спасительность Дома. Уставший в странствиях путник устремляется к Дому, чтобы в нем жить”, — этими словами, возвращающими к эпиграфу, автор подводит итог своих размышлений — размышлений настоящего российского интеллигента, не готового идти на компромисс ни с бесчеловечной властью, ни со своей совестью.

Дмитрий ДМИТРИЕВ.

1 Аймермахер К. Политика и культура при Ленине и Сталине. 1917 — 1932. М., “АИРО-XX”, 1998.

2 Кречмар Д. Политика и культура при Брежневе, Андропове и Черненко. 1970 — 1985 гг. М., “АИРО-XX”, 1997.

3 “Man soll den Tag nicht vor dem Abend loben — не хвалите день до наступления вечера (нем. ).

 



Версия для печати