Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Новый Мир 2000, 3

Lond Distance, или Славянский акцент

Сценарные имитации. Продолжение

МАРИНА ПАЛЕЙ

*

LONG DISTANCE,

или

СЛАВЯНСКИЙ АКЦЕНТ

Сценарные имитации

Фильм третий

LONG DISTANCE

(с русскими субтитрами)

CAST:

Телефон.

Женщина с телефоном.

Женщина с любовником, или Она.

Любовник женщины с любовником, или Он.

Иммигрант монголоидного типа (Shkhinozean).

 

Сцена 1

Сначала экран кажется полностью темным. Но вот отдаленные звонки телефона обостряют наше зрение. После двух или трех сигналов, в левом верхнем углу экрана мы начинаем различать горящую букву “L”. Звонок... Звонок... Неожиданно близко слышится громкое бормотанье: “Хага!.. Шамга ту... киржа рош!..”

Включение слабого света (настольной лампы). Она освещает экзотического иноплеменника: дряблость кожи, тщедушность марсианина, человечья нечистоплотность конских волос. Вынырнув из постели на полу и подпрыгивая на одной ноге, он судорожно натягивает джинсы. Это Shkhinozean. Звонки продолжаются.

Shkhinozean. Хага! Шамга ту киржа рош! Аржанат тхажда яктасу! Мал-сумал! мал-сумал гун йомаш рош!

Шхинозиец. Дьявол! Даже ночью отдыха нет! Это место проклято! Ни в чем! ни в чем удачи мне нет!

Он подскакивает к букве “L” (это освещенная извне половина дверного контура), — поворачивает ключ...

 

Сцена 2

Close up: женщина с телефоном. В одной руке трубка, в другой — Paradisian Bird (Райская Птица). В доли секунды мы успеваем отметить: странный цветок изыскан и закономерен на фоне профиля женщины, — она держит его за длинную ножку с маленьким золотым веером на конце.

Женщина с телефоном. Але? але? (Взрыв счастья.) Ой, привет!! Ты где?! где?!. (Медленно вешает трубку.)

Телефон висит на стене коридора — длинного, давно обшарпанного, но так и не обжитого. Один конец этой кишки упирается в дверь с цифрой “3” и смотровым глазком (это, видимо, гостиничный или общежитский номер), другой — в окно, зарешеченное жалюзи. За окном ночь. В стене, напротив телефона, два проема. У стены с телефоном, строго под ним, приткнулся инвентарно-канцелярского вида тощий железный столик. Рядом торчит стул. Возле окна, поставленное на пол, тусклеет массивное, седое от пыли зеркало. Возле него, попирая тригонометрию и здравый смысл, лежит снятая с петель, перевернутая дверь. Прислоненная к стене длинным торцом, она дополнительно крепится к ней паутиной.

Снова звонит телефон.

Женщина с телефоном (срывает трубку вместе с аппаратом). Где ты, где?! да! отку... (Ставит телефон на стол и кладет трубку.) Спасибо...

Кладет на стол цветок, вешает на стул сумочку, быстро расстегивает пальто и бросает туда же.

Одета она очень нарядно, в восточноевропейском стиле (то есть с большой тщательностью и явным напряжением). Эту очевидную кропотливость не могут скрыть даже длинные цепи крупной (и как бы небрежно болтающейся) бижутерии.

Неотрывно глядя на телефон, она стоит под прицелом цветка. (Он горизонтален. Стебель нацелен в тело.)

Звонит телефон. Она берет трубку не сразу. Видно, обдумывает вопрос... Звонок... Звонок... Звонок...

 

Сцена 3

Голубой свет делает бледными, словно потусторонними, голые тела любовников. Пара, взаимно перевитая водорослями рук, ног, волос, — а может, двуспинная рыба — плавно пульсирует на волнах льющегося в окно света.

Где-то снаружи (за стеной? за толщей воды?) слышен приглушенный звонок телефона. Человеческий голос, словно бы вскрикнув, обрывается.

Тишина. Упорные конвульсии рыб. Снова звонок. Невнятный обрывок фразы. Откуда эти звуки? Из прошлого? Из будущего (которое только в одежде прошлого и делается для нас различимым)? Рыбы, сокращая мышцы наслажденья, пытаются плыть против течения, но поток неизбежно сносит их вниз, — в океан, где царит беззвучие, где нет ни смысла, ни жалости, ни дна, где навсегда отключен счетчик времени, но, может быть, все-таки есть мириады прозрачных, как виноградины, раковин с прозрачным жемчугом воспоминаний...

Снова звонит телефон.

 

Сцена 4

Коридор.

Женщина с телефоном. Статус как твой, статус?! Да, да, стат... (Кладет трубку.)

Женщина с телефоном смотрит на него всем существом. Мир полностью сосредоточен в телефоне и связан с ней пуповиной. Она ждет с терпением и любовью. С полным доверием к высшей силе, управляющей мирами и связью миров. Склонясь над этим аппаратом, как над гнездом, где лежит беззащитная жизнь мира.

Животной теплотой своего тела она согревает телефон. Сейчас от нее одной зависит, жить этому миру или не жить. Какова ответственность! И так будет непреложно, пока в ней сохраняется эта чудотворная способность ждать. Тысячу лет. Миллион лет. Вечность.

Звонок.

Женщина с телефоном. Да!.. (Задохнувшись .) Да?! да?! (Медленно кладет трубку.) Я тебя поздравляю... я тебя... я... поздравляю... поздравляю... (Обхватив голову, стоит неподвижно.)

Резко развернувшись, бросается в сторону, — видно, ей сейчас позарез нужно движение, — наталкивается на дверь с цифрой “3”. Поворот, рывок, пять шагов — окно с решеткою жалюзи.

А коридор-то не так и длинен, как это казалось.. Дверь — окно... Окно — дверь... Постоять у стены... Дверь, окно... Звонков нет. Замирает у столика с телефоном. Снова полная покорность силе, управляющей орлом, решкой, рождением, небытием, миром, войной.

Простая готовность ждать вечно. А звонков так и нет.

Может, вечность уже наступила.

 

Сцена 5

Распадение двуспинной рыбы. Брезгливое отчуждение половины от половины. Женщина (женщина с любовником, или Она): длинное восковое тело, скорбная свеча. Мужчина (любовник женщины с любовником, или Он): упитанный, но какой-то очень уж голый. Может, оттого, что не у себя дома. Тот же голубоватый свет из окна. Как грубо наложенный грим, он мертвит.

Не. Thank G od... looks like it stopped... How can you live like this?

Он. Слава Богу... кажется, это закончилось... Как ты можешь так жить?

Молчание.

Не. Is it often like that?

Он. И часто у вас так?

Гадливым движением кошки женщина перекатывается на другой бок. Теперь она надежно отгорожена от партнера своей длинной, костлявой, вхолостую блудливой спиной. Закинув за голову руки, такие же длинные, как волосы, она в мире одна.

Холодно.

Она подтягивает колени, прячет лицо в свои руки. Коль ты один, будь эмбрионом, грейся скудостью своего тепла, ври себе напропалую, что нежишься в раю материнского чрева. Река времени течет в океан, где нет причин врать. Скорее бы, что ли. А пока ври себе, снова ври, что там, как до часа рождения, тебя ожидает отдых, защита, а возможно, отрада.

Она протягивает длинную свою руку к торшеру, щелкает выключателем. Резкий — оголенный и оголяющий — свет.

She (with the Slavic accent). Not very much. Every other month, more or less.

Она (со славянским акцентом). He очень. Примерно раз в пару месяцев.

Не. So, they fight, right? And every time — it’s over! Forever, right? And then, in the middle of the night passion suddenly comes back... I understand that, I’ve been through things like that!..

Он. Короче, они ссорятся, так? И каждый раз — все кончено! Навсегда, так? А потом, в середине ночи, страсть вдруг возвращается... Я понимаю это, я проходил через такие же вещи!..

Пауза.

Пафос, сопровождаемый жестикуляцией, имитирующий involvement и нацеленный единственно на возобновление intercourse, оказался растрачен напрасно. Точней сказать, результат получился даже обратный: многозначительность жестов оратора в сочетании с его багровыми, откровенно размякшими органами мужской самобытности, производит карикатурный эффект (не оцененный партнершей, по-прежнему отгороженной спиной).

Нe. No? Am I wrong? Maybe there’s more than one, a dozen competitors? Is she pretty? You are poor thing, it is hard to relax with such neighbours...

Он. Нет? Я не прав? Может, там не один, а дюжина соперников? Она хорошенькая? Бедная ты, трудно расслабиться с такими соседями...

Shе (ironically smiling). Не is the only one. But he costs a dozen of ones.

Она (усмехаясь). Он единственный. Но стоит дюжины.

Не. Oh, I see.

Он. О, я понимаю.

Shе. It’s her birthday today.

Она. Сегодня ее день рождения.

He. I see.

Он. Понимаю.

She (talking to herself). It’s not from New York. It’s from long distance.

Она (себе). Это не из Нью-Йорка. Это издалека.

He. I see. Well, shall we try again?

Он. Понимаю. Ну, попробуем еще раз?

 

Сцена 6

Звонит телефон.

Женщина, ждавшая звонка, вылетает из проема, который ведет, наверное, в кухню. В руках у нее бутылка от шампанского, куда она почти не успела налить воды. В бутылке, золотым веером, сияет Paradisian Bird. Слышен шум открытого водопроводного крана. Громыхнув по железу, женщина ставит бутылку на столик, срывает трубку.

Женщина с телефоном (быстро). А ты... а... а... (Видно, перебили. Вешает трубку.)

Секунда оцепенения. Затем: быстро переставляет цветок со стола на пол, за стул. Хищно хватает сумочку, — рывком распахнув, вытряхивает содержимое. Дребезжа, катятся по столу и летят на пол патрончики губной помады, макияжные карандаши, монеты...

Ладонь, быстро хлопая по столу, ищет какой-то предмет. Тщетно. Сумочка вытряхивается вторично. Ничего, кроме табачных крошек...

Close up: пальцы рвут бумажную коробочку, — мелькнув, — доли секунды — видна этикетка: женский глаз “BEFORE”, женский глаз “AFTER”. Выпадает пузырек с жидкостью для подтяжки морщин... Пальцы, схватив черный карандаш, коряво и быстро пишут на изнанке клочка:

1. Как твой гайморит?

2. Что с деньгами?

3. Получил ли мое письмо от 21 дек.? (И т. п.)

Звонок телефона застает кисть за составлением этого очень конкретного, но одновременно словно бы не рассчитанного на реальный ответ (и, по сути своей, бесконечного) списка...

 

Сцена 7

Любовники.

Не. I can’t deal with this! I need to relax... Maybe some other time?

Он. Я так не могу! Мне нужно расслабиться... Может, как-нибудь в другой раз?

Неловкая пауза.

Не. Why does she keep hanging up? nerves?

Он. Почему она постоянно трубку вешает? нервы?

Shе. She has no money. He has no money as well.

Она. У нее нет денег. У него тоже.

Не. I see.

Он. Понимаю.

She. They have not at all.

Она. У них совсем денег нет.

Пауза.

Женщина, свесив ноги с постели, садится спиной к мужчине. Закуривает.

Взаимное молчание. Визг тормозов за окном... Снова тихо. Теперь заметно, что звонков нет. Довольно долго их уже нет...

Обостренное беззвучие. Жесткое. Голое.

She. We have a war on our Kavkas, did you hear?

Она. У нас война на Кавказе, ты слышал?

Не. Where?

Он. Где?

She. On Kavkas...

Она. На Кавказе...

Не. Kafka’s? What’s Kafka’s?

Он. Кафка’с? Что это — Кафка’с?

She. On the Cau-casus!.. Is it clear? Black sea! Mountains! Oh, what’s the difference... There is always chaos somewhere in my the so-called “motherland”: a war, a plague, starvation, revolution... What’s the difference...

Она. На Кав-казе! Понятно? Черное море! Горы! Ох, какая разница... Там всегда где-нибудь хаос, на моей так называемой “родине”: война, чума, голод, революция... Какая разница...

 

Сцена 8

Ждущая звонка стоит в коридоре, лицом к стене. На первый взгляд можно решить, что она внимательно что-то разглядывает... Например, этот маленький участок, прямо перед глазами, — там, где на месте содранного клочка обоев образовался смутный, но несомненный географический рельеф. Она машинально обводит пальцем его границы... Легко касаясь, трогает там и сям это темное, сложной формы, уже замасленное пятно... По всему видно, что стоит она долго.

Одновременно мы слышим диалог любовников — отчетливо-близко, на первом плане, — как если бы они физически присутствовали в этой сцене. Скорее всего, так и есть: реальны именно их голоса... А та, которая ждет? По-видимому, она есть просто предмет разговора. (Стоящий сейчас пред их “мысленным взором”.)

She. ...So he had to go to the war. It’s a male thing, you know. She sent him to Israel... Where ese? He lives there in some adaptation camp...

Она. ...Так что он должен был пойти на эту войну. Ясно, мужское дело. Она отправила его в Израиль... Куда же еще? Он живет там в каком-то адаптационном лагере...

Стена. Ее участок с пятном географических очертаний. Профиль женщины. Пальцы, гладящие пятно. Ее взгляд сквозь и вовне, вмиг облетающий Землю, возвращенный вовнутрь. Извлекший запретную зоркость из линзы слезы. Снова пронзающий стену. Стена — это что? Механическая разгородка пространства? Предел возможностей? Подпорка слабому телу, чтоб было, к чему приткнуться, когда земля летит из-под ног ? Защита робкому глазу, гибнущему от ужаса при всяком необжитом разворачивании пространства? А может, это просто Стена Плача. Ничего себе “просто”! Написал записочку в канцелярию Г. Бога, теперь жди ответа... Или звонка...

Shе. “Promised Land”! Israel is n ot a piece of cake, even after Russia.

Она. “Земля Обетованная”! Израиль — это не кусок торта даже после России.

He. I see. Out of the frying pan into the fire.

Он. Понимаю. С раскаленной сковородки прямо в огонь.

Shе . From the fire into the fire. And she herself comes here. She thinks — the first opportunity she’ll get him out of there. That’s her plan...

Она. Из огня в огонь. А сама приезжает сюда. Думает, при первой же возможности она его оттуда заберет. Такой у нее план...

...А пятно на стене — это, конечно, Мертвое море... Как отчетливы его очертания! Миллиарды существ безгласно, слезами, возвращают Земле ее влагу, безгласно уходят... Солнце, отданное в рабство времени, выпаривает плазму водицы, выжигает случайное... Остается лишь этот горчайший концентрат земных эпизодов, самый экстракт их сути, — голый, ярко-синий кристаллический яд, насыщающий плоть вод и небес... Химически чистые слезы, лишенные даже мельчайшей взвеси иллюзий, — вот что такое Мертвое море... Какие уж там “тектонические разломы земной коры”!

 

Сцена 9

Любовники.

Женщина все так же сидит спиной к партнеру. Смакуя, пускает колечками дым.

Shе (going on). ...She is “making a nest” for him here. Ha! without money, without job, without documents...

Она (продолжая). ...Она тут “вьет гнездо” для него. Ха! без денег, без работы, без документов...

Особенно изящное колечко. Изогнулось... растаяло. Партнер, лежа лицом к спине женщины, изо всех сил изображает внимание. Он со значением морщит свой лоб, а кроме того (неслыханный стоицизм), даже не протестует против табачного дыма. Напрасная жертва! Его партнерша целиком в себе... Все-таки, верный ритуалам “political correctness”, партнер старается любой ценой оптимизировать ситуацию. То есть, что называется, не покладая рук своих имитирует “непринужденность”. А потому кончиками пальцев он красиво поигрывает длинной ниткой ярких прозрачно-розовых, очень дешевых бус, что, сверкая, свисают с линялого абажура...

She. Even without a steady place to sleep!.. “A nest”!

Она. Даже без постоянного места, где спать!.. “Гнездо”!

Слово “гнездо” (звучит почти как кличка) уже выкрикивается, притом со злорадным взвизгом. Одновременно рукой, свободной от сигареты, ораторствующая выразительно указует назад, адресуя финал тирады в сторону смолкших телефонных звонков.

He (echoes). No job?..

Он (эхом). Без работы?..

 

Сцена 10

Пустой коридор. Свет в нем уже погашен. На полу под окном — тюремная тень от жалюзи. Изредка фары проходящих машин, скользя по стенам, выхватывают дверь с цифрой “3” в конце коридора... столик с телефоном... цветок в бутылке из-под шампанского...

А главное, они выхватывают пустоту. Отсутствие человека. Пространство, словно бы изначально созданное лишь для самого себя. Тело, погруженное в его объем, неизбежно будет вытолкнуто — силой, равной силе погружения.

 

Cцена 11

Любовники.

She. He found in the garbage an expired telephone card... He took the card... and took a razor blade... and glued them together.

Она. Он нашел в мусоре использованную телефонную карточку... Взял эту карточку... и взял бритвочку... и склеил их вместе.

На словах “взял карточку” женщина берет с пола и демонстративно поднимает пачку сигарет “Marlboro”; на словах “взял бритвочку” — проделывает то же самое с зажигалкой. Произнося “и склеил их вместе”, поворачивается к партнеру и выразительно соединяет друг с другом два этих наглядных пособия.

Shе. And it is possible to call! And talk for exactly one second and a half. Free of charge.

Она. И можно звонить! И говорить ровно одну секунду с половиной. Бесплатно.

Красивое колечко дыма. Еще одно... еще... Глубокая затяжка... Кисть с сигаретой (видны длинные фальшивые ногти), проделав путь от клубничных губ к абажуру, фасонисто замирает далеко на отлете...

She. Costs nothing. Jewish discovery.

Она. Совершенно бесплатно. Еврейское изобретение.

Маленькая, но выразительная пауза.

Обратный путь сигареты, долгая затяжка, подкатывание глаз, колечки.

Shе. Free telephone card! Absolutely free of charge!.. One second. And a half.

Она. Бесплатная телефонная карточка! Абсолютно бесплатная!.. Одна секунда. С половиной.

Некоторая пауза.

Не. Come here.

Он. Иди сюда.

 

Сцена 12

Снова пустой коридор. Голубой лунный дым. На полу, черной решеткой, тень оконного жалюзи.

Снова отчетливо близкие, хотя и негромкие, голоса любовников. Это сейчас единственная “физическая реальность”. А коридор? Возможно, реальность чьего-то сна.

Shе. ...Two days ago she asked me to buy an envelope and send a letter. The letter... well, I read a few lines... “...The front pages of news papers are flooded with blood... in the country where he is now... Heads and bodies apart... Please have mercy...”

Она. ...Два дня назад она попросила меня купить конверт и отправить письмо. Письмо... ну, я прочла пару строк... “...Первые страницы газет залиты кровью... в стране, где он сейчас... Тела и головы отдельно... Пожалуйста, пощадите...”

 

Сцена 13

Комната любовников. Женщина у голого окна. Профиль с сигаретой. Дым лунный, табачный.

Скорее всего, женщина еще в предыдущей сцене предпочла своему партнеру незримый нам заоконный вид. Хотя ее поза, боком к ним обоим, предполагает некоторый компромисс...

She (going on). How do you like that? A letter to the legal agency! Foreign legal agency! (Mocking.) “Heads and bodies apart”. How can she write this?

Она (продолжая). Как тебе это нравится? Письмо в легализационное агентство! В легализационное агентство для иммигрантов! (Передразнивая.) “Головы и тела отдельно”. Как она может писать так?

He. So how long has she been living away from her husband?

Он. Так сколько она уже живет без мужа?

She (to herself). She has no husband at all. I think she never had.

Она (себе). У нее нет мужа. Думаю, никогда и не было.

He. Well, whoever he is, a boy-friend...

Он. Ну, не важно, кто он, бой-френд...

She (sneering). Which boy-friend?! Which boy-friend?! (Now we see that she is rather attractive) It’s her son calling!

Она (презрительно усмехаясь). Какой еще бой-френд?! Какой еще бой-френд?! (Теперь мы видим, что она довольно привлекательна.) Это ее сын звонит!

He. Son?

Он. Сын?

Shе. Son.

Она. Сын.

Пауза.

Не (smiling tensely). And you? Do you have kids?

Он (напряженно улыбаясь). А ты? У тебя есть дети?

She. And me? I don’t have kids.

Она. А я? У меня нет детей.

Не (smiles). I don’t either. It’s better that way, isn’t it? Come here.

Он (улыбаясь). У меня тоже нет. Так лучше, правда ведь? Иди сюда.

 

Сцена 14

Целиком темный экран. После небольшой паузы слышны звонки телефона. Почему так темно? Видно, небо окончательно в тучах. Ни намека на свет.

Торопливые шаги, снятие трубки, встревоженный голос женщины с телефоном: “Але. Але? Але? Але!..”

Напряженная тишина. Затем слышно, как женщина дует в трубку, стучит по ней пальцем. Снова череда сиротливых “але”.

Звук положенной на рычаг трубки... Шаги и щелчок... Свет.

Женщину с телефоном трудно узнать. Праздничной одежды уже нет. Вместо нее — полурасстегнутая голубая пижама. Длинные темные волосы гладко убраны со лба под широкую черную ленту. Очевидно, перед сном женщина собиралась проделать кое-какие косметические процедуры.

Звонок.

Женщина с телефоном. Але!! Да... Ка... (Кладя трубку, себе.) Какая новость?..

Оживленно улыбается. Видно, голос с той стороны Земли, в течение секунды с половиной, тоже был оживленный, веселый. А много ли надо?

Теперь, кстати, заметно, что она не так уж и молода. Не то чтобы она утратила привлекательность, а просто мы видим другого человека. Кроме того, сейчас вдруг становится очевидным, что человек этот совсем небольшого роста...

Звонок.

Женщина с телефоном. Какая? Да... (Кладя трубку, повторяет услышанное.) Хорошая?.. (Ласковая усмешка.)

Женщина стоит, уютно сплетя на груди руки. Маленькие кисти... Стопы, кстати, тоже совсем маленькие. При этой детскости отдельных частей, довольно округлые бедра и грудь. Что-то беличье, заячье в очертаниях тела. Мягко, поощрительно улыбаясь, смотрит сбоку на телефон. Будто это именно телефон такой молодец, и он делает большие успехи...

Звонок.

Женщина с телефоном (все так же улыбаясь). Какой... Какой контракт? (Кладет трубку.)

Странное дело: свет падает сверху, от голой коридорной лампочки в 60 ватт. А кажется, он исходит от лица женщины с телефоном... И освещает он не телефон, а... что там на столе? Господи, пусть наша сентиментальность будет страшнейшим из прегрешений наших! Мы видим младенца, солому, ясли, воловьи ноздри и святые дары, а свет от золотых волос младенца, удваивая свеченье, возвращается к лицу матери... Может, именно свет этот и есть неразрывная пуповина...

Звонок.

Женщина с телефоном (смеется). Чего-чего-о-о? (Кладя трубку и сохраняя улыбку, старательно выговаривает.) Лимитед... лай-э-би-ли-тиз... эгримент!.. (Довольная, весело трясет головой.) Как будто я понимаю!..

Смотрит на телефон нежно и горделиво. Ну и ну! Эх и шпарит же сынок по-английски! А дети-то наши, слава Богу, поумней нас... (И т. п.)

Звонок.

Женщина с телефоном (миг, еще миг, вдруг, согнувшись, как от удара). Когда-а-а?!! Когда-а-а?!! Когда?!! (Ударом всаживает трубку в аппарат.)

Этот звериный гибельный крик (вопль, стон, вой) киношная звукоаппаратура передает вполне адекватно. Другое дело — кинооптика. Видно, оператор поменял линзы: линия коридора, пол, потолок, спина женщины, тощий железный столик, дверь с цифрой “3”, зеркало у окна, само окно, дверь, снятая с петель, — все изменило свои очертания, все странно искажено, камера гоняется за женщиной и не может поймать, камера загоняет ее в угол, швыряет в углы, гоняет из угла в угол, из конца в конец, камера преследует, камера травит, камера гонит ее, как футбольный мяч, как зайца, как палый лист, но поймать все равно не может, — и, видимо (звонок словно бы уточняет картину), это есть просто новая данность: сообразная прорыву скрытого доселе пространства.

Женщина с телефоном (жестко). Когда? (Миг, вопль.) Идиот!!! (Вколачивает трубку.) И-ди-от!..

Времени почти нет, стань точкой. Отсчет пошел на секунды, замри. Она и не металась — это в запале скакала камера, пытаясь обжить новое измерение. Женщина же, вмиг отколотившись, закаменела. Нельзя тратить в движении то, что должно быть отдано мысли. Мысль — стрела, мысль — мишень. Она сама стала мыслью.

Есть пара секунд. Есть мозг. И есть телефон.

Значит, есть шанс.

Звонок телефона. Звонок... Звонок... Она смотрит сквозь аппарат, словно уплотняя узкий луч своей мысли. Звонок... Берет трубку.

Женщина с телефоном (почти бесстрастная констатация). Идиот. (Резко кладет трубку.)

Кончай ты грызть пальцы! Соберись максимально... Это помогает максимально собраться. Это помогает... Помогает... Может, поможет... Это поможет... Вот что поможет. Он поможет... Вот кто поможет. Кажется, надежда есть... Какая-то надежда есть.

Звонок.

Женщина с телефоном (ударяя на “я”). Сейчас я скажу!.. (Грохнув трубкой, исчезает в стенном проеме.)

 

Сцена 15

Примерно через двадцать секунд.

Она стремительно выходит из проема (ведущего, видимо, в комнату). Под мышкой у нее довольно толстая папка. Грохнув папкой о столик, начинает лихорадочно перебирать бумаги. Находит нужную, бережно вытаскивает и кладет сверху. Теперь она вполне готова к бою.

А звонков нет.

Проводит дополнительные действия (видна со спины): деловито застегивает пижаму на все пуговицы, расправляет плечи, поднимает голову, сжимает кулаки, делает глубокий вдох.

Стоять так не очень удобно.

Меняет позу: опирается кулаками о столик, вздергивает плечи, — застывает так, набычившись (в меру возможностей).

Звонок.

Видно, как она крупно, всей спиной, вздрагивает.

Женщина с телефоном (со скоростью звука). Пишипятьвосемьчетыретридцатьдевятьсорокдва!.. (Энергично кладет трубку.)

Отражение в пыльном зеркале: чуть облокотившись о стену, женщина машинально отбивает по ней ритм, — всеми пальцами своей маленькой кисти. В тишине коридора звуки негромки, но четки. Тра... тра... тра-та-та-та... Тра... тра... тра-та-та-та... Марш? Может быть. Зеркало... Его сумрачное дупло... Оно как-то особенно подчеркивает беличьи очертания ее тела...

Звонок.

Женщина с телефоном (та же скорость). Тридцатьдевятьсорокдвазаписал? (Продолжает держать трубку.)

Пауза.

Затем голос женщины становится робким, одновременно по-детски утончаясь.

Сорри?.. Сорри?.. Ху из зис?.. (Pause.) Ноу... ноу... Сэнк ю! Сэнк ю вери мач фор зэ джоб, бат ай риали кан’т нау... Сорри... Риали сорри... Бат... Куд ай аск ю уан квесчен? (Small раиsе.) Mэйби ду ю ноу энибоди ин Израэль? Бай коуинседенс?..

Простите?.. Простите?.. Кто это?.. (Пауза.) Нет... нет... Спасибо! Большое спасибо за предложение работы, но я действительно сейчас не могу... Простите... Очень прошу простить... Но... Могу я задать вам один вопрос? (Маленькая пауза.) Может, вы знаете кого-нибудь в Израиле? Просто случайно?..

Устало плюхается на стул, по-бабьи оседает, продолжая между тем напряженно слушать.

Пауза.

Сорри фор эназэ квесчен... Иф ит из нот э сикрет, оф корс... Уот из хиз окьюпэйшен оувэ зэа?

Простите за еще один вопрос... Если это не секрет, конечно... Чем он там занимается?

Жадно (точней, хищно) слушает.

Насинг спешал... Еврисинг из окей. Абсолютли. Джаст... май сан хэз сайнт э контракт уиз зи арми...

Ничего особенного... Все о ’ кей. Абсолютно. Просто... мой сын подписал контракт c армией...

Внимает очередной порции прекраснодушных благоглупостей. Явно через силу. Подавив ярость и отвращение, дрессированно изображает угодливую

застенчивость.

Ай андестэнд. (Pointing out “химселф”.) Бат хи сайнт а контракт химселф. Уич минз... (Most likely to herself.) Хи пробабли уонтс химселф...

Я понимаю. (С ударением на “сам”.) Но он подписал контракт сам. Что значит... (Главным образом себе.) Он, скорее всего, хочет этого сам...

Пауза; взрыв.

Уот даз ит мин “э биг бой”?! Хи из зи оунли сан... Хи из зи оунли чайлд оф майн... Хи из зи оунли персон зэт ай хэв эраунд зэ уорлд... Coy... Ай дон’т андестэнд... Уот фор эврисинг хэд хэпенд зэт ай дид... уот ай дид...

Что значит “большой мальчик”?! Он единственный сын... Он мой единственный ребенок... Он единственный, кто у меня есть на всем свете... Так что... Я не понимаю... Для чего же тогда все это было, — то, что я делала... что я делала...

Резко берет со столика папку и с силой прижимает ее к груди.

Словно от силы этого прижатия зависит убедительность ее аргументов...

Стоит в профиль.

Страдальческая судорога лба, глаз, рта, тела.

Бат ай эм реалистик, сэр, ай эм! Ай хэв уан эквейнтэнс ин Джэрусэлэм... Хи риспектс ми э лот! Э лот! Хи эпришиэйтс ми! Энд иф хи мэйкс хиз инфлюэнс ту май сан... ту иксплейн... Ай мин: иф май сан колз хим... хи вуд иксплейн ту май сан...

Но я и так реалистична, сэр, я реалистична! У меня есть один знакомый в Иерусалиме... Он очень уважает меня! Очень! Он меня ценит! И если он повлияет на моего сына... чтобы объяснить... Я имею в виду: если мой сын позвонил бы ему... он бы тогда объяснил моему сыну...

Содержимое папки громко падает на пол — и разлетается по коридору — вплоть до дверей с цифрой “3” и глазком. Преобладающий звук, фиксируемый при этом киноаппаратурой, в основном грубый, грозный, обвальный. Но на самом излете этого звука слышится сирое падение осеннего листа, что, вальсируя, бессильно цепляется за пустой воздух.

Внезапно: полное выключение звука.

То есть: выключение времени.

Кинокамера, словно одинокий ангел, медленно летит в этом беззвучии над рекой фотографий, писем, еще каких-то бумаг из состава ускользающей — а может, уже ускользнувшей — человеческой жизни. На ее берегу — опрокинутая бутылка из-под шампанского, выпавший из нее райский цветок. Последовательность отдельных видов этой реки, точнее, взаиморасположение ее эпизодов, находится полностью вне соответствия с условным земным временем.

Иначе не может и быть. Ведь в потоке этой реки повседневные события нескольких десятилетий, под напором скупых, быстротечных человечьих годов, сгущены предельно, до плотности цветных, черно-белых, снова цветных блицснимков, где уголок губ корректирует вечность так же прочно, как смерть. Эпизоды, в скупой и грубой трехмерности совсем незаметные, мгновенно приобретают плотность судьбы в любой, даже самой проходной фразе обыденного письма. Надо ли демонстрировать примеры? То есть: следует ли в деталях перечислять содержимое этой папки, ставшее рекой, над которой сейчас летит скорбный внимательный ангел?

Что это даст? Очередной список, очередной клип, очередной перечень мельканий, где от скорости исчезают даже запятые, честный и сентиментальный реестр глаз, носов, фотоулыбок, фраз, что затерты в сгибах бумаги? К чему так уплотнять жизнь? То есть: к чему ее торопить? Ведь и так она дана нам не насовсем, а на подержать. Всякому ясно: резвостью своей неуемной мы необратимо ускоряем время. Нет сомнений в том, что превосходно спланированная, идейно и экономически обоснованная, индустриально обеспеченная гибель миллионов, скошенных почти одномоментно в центре Европы, недалече от середины уходящего века, привела к тому, что оставшиеся в живых на исходе этого века не успевают регистрировать: “что нынче — вторник или зима?”

Потому что именно те, оборванные части жизней, не дожитые до своего естественного, природой положенного конца, оказались по закону неотвратимости возмездия суммированны и вычтены из потока времени, — из общего потока, рассчитанного на все земное и сущее, — а скорее еще коварней (нет! — еще справедливей): они, в соответствующие миллионы раз, увеличили его скорость.

Взаиморасположение же этих эпизодов, подобно соотношению буквенных или иероглифических знаков, находится, скорее всего, в единственном, жестко выверенном и неукоснительном соответствии с текстом того типографского набора, что сделан однажды, раз и навсегда, — там, наверху, куда мы, глупые, то и дело указуем мысленно пальцем, — то от малодушия, то, наоборот, от фундаментальных иллюзий покоя, прочности и отрады, — в обоих случаях тщетно.

Внимательный ангел летит над рекой. Мы вслушиваемся в беззвучие. Но слух уже голоден, и вот слуховые трубы, точно стебли — сок, терпеливым своим напряжением вытягивают из пространства — каплю за каплей — за струйкой струю — голос женщины с телефоном. И всасывают его...

Аскинг?.. ю?.. Пробабли ит’с э литл бит импэлайт... Ит’с фани э литл бит... Бат иф ай хэд э чойс... Ай мин... иф ю хэд э чойс, сэр... Ай вуд лайк ту аск ю инстед оф зэт фейвэр... инстед оф э джоб фейвэр... Ай вуд префер э диферент фейвэр... Зэ хазбент оф йор нис... Зэ хазбент ин Джэрусэлэм... из хи ан инфлюент персон?.. э литл бит? Бай коуинседенс дазн’т хи уорк ин зи арми офис? Мэй би хи куд иксплейн... Иф зей оунли нью... Иф май сан ноуз... зэт хи из зи оунли чайлд оф майн... зи оунли персон оф майн... Иф хи риалайзиз... Сорри... Сорри... Бат азэуайз... уот фор... эврисинг хэд хэпенд... зэт ай дид...

Прошу?.. Вас?.. Может, это немножко невежливо... Это немножко смешно... Но если бы у меня был выбор... Я имею в виду... если бы у вас был выбор, сэр... Я бы хотела тогда попросить вас вместо той услуги... вместо услуги, касающейся работы... Я бы предпочла другую услугу... Муж вашей племянницы... Тот, что в Иерусалиме... он влиятельный человек?.. хоть немножко? Чисто случайно: не работает ли он в военном учреждении? Может, он мог бы объяснить... Если б они только знали... Если бы мой сын знал, что он мой единственный ребенок... Единственное существо, которое у меня есть... Если б он сознавал... Простите... Простите... Но иначе... для чего же тогда... все это было... что я делала...

 

Сцена 16

Номер шхинозийца. Полуодетый, полусонный и полностью обозленный, он сидит за компьютером, пытаясь то ли любить, то ли убить, то ли облапошить кого-то заэкранного в виртуальной реальности. Слышно изнурительное пиликанье компьютерной игры: тбири, тбири, тбата, тбата, тбута, тбута, тититба-а-а...

Нечто похожее слышишь при отправке факса или когда, прибегнув к услугам альтернативных компаний, звонишь на дальнее расстояние... Звукосигналы дурной математической бесконечности... Квадратный ритм, слепой, сводящий с ума, неизменный... Тири, тири, тата, тата, тута, тута, титита-а-а...

Это главный звуковой фон. А за ним, разорванный паузами, раненный, бредящий, глуховатый, звучит и звучит из-за двери голос женщины с телефоном.

Свет экрана, падая на желтое лицо шхинозийца, дает устойчиво мертвый колор, типичный для киборгов в их люминесцентно-фосфоресцирующей ноосфере... “Хага! Мал-сумалгун йомаш рош!..” Вот дьявол! Ни игра не клеится, ни спать не дают... Резко вскочив, шхинозиец оказывается у двери. Чуть привстав на цыпочки, он всматривается в дверной глазок. В какой-то момент возникает пауза: то ли женщину перебили, то ли она положила трубку... Шхинозиец делает уже было шаг к своему компьютеру, когда ясно вдруг видит под дверью какую-то фотографию. Освещенная лампочкой коридора, она на две трети торчит из дверной щели. Он присаживается на корточки и с любопытством, но никак не касаясь, разглядывает картинку.

На фотографии женщина и мальчик. Не сознающая себя красота молодости, почти юности, — тем более совсем не знающая себя шелковистость круглой детской щеки, чуть тронутой диатезом... Густые, блестящим темным каштаном, волосы матери, — свежеподстриженная (видимо, к даче) челочка четырехлетнего мальчика. Блеск глаз ребенка и матери одинаково ярок и чист, дистанция еще невелика. Сын покровительственно держит руку на плече мамы-девочки...

Ничего особенного. Шхинозиец встает, еще раз смотрит в глазок, а затем медленно, очень медленно и осторожно — затасканные ботинки его расшнурованны, мы видим их крупным планом — носочком, в несколько приемов, выпихивает фотографию за пределы своей территории.

Зевая, снова подсаживается — видимо, чтобы закончить игру — к своему компьютеру. На фоне светящейся буквы “L” идут титры. Тири, тири, тата, тата, тута, тута, титита-а-а...

(Фильм четвертый в следующем номере.)

Продолжение. Начало см. “Новый мир”, № 1, 2 с. г.



Версия для печати