Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Новый Мир 2000, 12

Неизжитое прошлое


НЕИЗЖИТОЕ ПРОШЛОЕ

Система исправительно-трудовых лагерей в СССР. 1923 — 1960.

Составитель М. Б. Смирнов. М., “Звенья”, 1998, 600 стр.

Н. В. Петров, К. В. Скоркин. Кто руководил НКВД. 1934 — 1941. Справочник. М., “Звенья”, 1999, 503 стр.

Виктор Бердинских. Вятлаг. Киров, 1998, 320 стр.

ГУЛАГ: его строители, обитатели и герои. Под редакцией И. Добровольского. Франкфурт/Майн — Москва, МОПЧ, 1999, 456 стр.

Недавно Виталий Шенталинский, автор книги “Рабы свободы” — о судьбах некоторых писателей и их рукописей, попавших на Лубянку, сетовал в разговоре со мной, что никак не может найти издателя для второго тома своей работы, несколько лет подряд печатавшейся в “Новом мире” и вызвавшей немалый читательский резонанс. “Понимаешь, — с понятной горечью говорил он, — оказалось, что французскому, польскому, американскому читателю трагические перипетии Бабеля, Платонова, Булгакова, Пильняка, история их арестованных произведений ближе, нужнее, чем нашим издателям...”

Может, действительно наше общество несколько устало от мемуаров сталинских сидельцев? Впрочем, это еще не знак того, что люди не хотят больше ничего читать и знать о той трагической поре в жизни страны и народа. Думаю, это не так. Попробуйте найти в московских или питерских книжных лавках (о периферийных городах я уж и не говорю) “Архипелаг...” А. Солженицына. Не найдете! Зато в тех же магазинах можно услышать, как покупатели спрашивают продавцов, нет ли у них этой книги. Значит, спрос на подобную литературу не пропал.

Другое дело, что читательский интерес к тому, что связано с, условно говоря, гулаговской темой, за последние годы существенно изменился, приобрел более избирательный, селективный характер. Сейчас уже не читают все лагерные воспоминания подряд. Да и мемуаристика подобного рода постепенно иссякает. Происходит естественный процесс: непосредственные жертвы репрессий стареют, слабеет их память. Некоторые уже не в состоянии что-нибудь рассказать, вспомнить.

Теперь, как мне кажется, на первый план в этой тематике выходят аналитические работы: труды историков, правоведов, юристов, журналистов, занятых изучением прежде недоступных архивов и хранилищ КГБ, Генпрокуратуры, цензурного ведомства. Именно рассмотрение гулаговской проблематики в конкретном временном контексте позволяет авторам таких работ по-новому взглянуть на многие процессы, происходившие в советском обществе в 20 — 50-е годы.

Обратимся к перечисленным выше изданиям. Книга, составленная группой историков научно-информационного и просветительского центра “Мемориал”, носит преимущественно справочный характер. У нее не броское, а скорее расхолаживающее заглавие “Система исправительно-трудовых лагерей в СССР. 1923 — 1960”. По сути, это первое издание, в котором зафиксированы все объекты гулаговской империи, простиравшейся некогда от Калининграда до Чукотки и от Заполярья до субтропиков. Из книги можно почерпнуть массу сведений о лагерях, местах дислокации, основном производственном профиле. Указано и общее их число: 476. Возникали они в разное время, не все функционировали одновременно, некоторые по всяким причинам закрывались, “рабсилу” перебрасывали в другие ИТЛ. Тем не менее в пору расцвета системы, весной — летом 1950 года, число заключенных в лагерях и колониях составляло 2 миллиона 600 тысяч человек плюс к этому в тюрьмах находилось еще от 170 до 190 тысяч узников да несколько десятков тысяч пребывало “в пути” — следовало к месту назначения, то есть в лагерь. Так что общая цифра репрессированных приближалась к трем миллионам.

Эти цифры, позволяющие ощутимо представить мощь, размах и возможности гулаговской системы, содержатся в справочнике, который даже как-то неловко назвать “путеводителем по ГУЛАГу”, хотя по своему характеру он таковым и является. Работа выполнена тщательно, в ней указано все, вплоть до почтовых адресов и литеров лагеря, количество зеков, содержавшихся там в разное время, перечислены фамилии лагерных начальников, приведены ссылки на источники, по которым составлена каждая справка, и т. д. Справочник, как подчеркивают его авторы, преследует не только научно-познавательные цели, он призван помочь бывшим узникам в поисках необходимых сведений при оформлении ими пенсий, получении льгот, положенных им как жертвам политических репрессий.

Но у этой книги есть и более широкий план. Она, в частности, позволяет ощутить внутренний недуг, исподволь подтачивавший саму систему ГУЛАГа, предвещавший ее крах, поначалу еще незаметный.

Примечательный на первый взгляд факт: оказывается, в период конца 40-х — начала 50-х годов, когда наполненность лагерей свелась к минимуму в 2 — 2,5 миллиона человек, ни одно из крупнейших производственных управлений ГУЛАГа не выполнило своего плана. Использовать хотя бы мало-мальски сложную технику заключенные не могли, повысить производительность труда не удавалось. В результате, как свидетельствуют авторы книги, “система мест заключения находилась в глубоком кризисе”. Поэтому сразу после смерти Сталина был законсервирован целый ряд обещавших стать “эпохальными” строек ГУЛАГа вроде сооружения тоннеля под Татарским проливом или прокладки за Полярным кругом пресловутой “мертвой дороги” Салехард — Игарка. Однако все попытки как-то подлатать и реанимировать порочную систему ни к чему не привели, не изменили общего положения. Прокатившиеся вскоре по лагерям бунты и восстания зеков только глубже обнажили изъяны гулаговской империи.

Второй (тоже “мемориальский”) том позволяет получить сведения о людях, занимавших “командные высоты” в глубоко засекреченной структуре НКВД — ГУЛАГа. Однако кое-кого из них я там не обнаружил.

Так, не нашел я фамилии Е. Кашкетина. В 1938 году он по поручению наркома НКВД Ежова занимался “зачисткой” концлагерей в Воркуте и Печоре. В результате проведенной им операции, вошедшей в кровавые анналы ГУЛАГа под названием “кашкетинских расстрелов”, было уничтожено свыше 6 тысяч человек. Возможно, авторы скажут, что как руководитель спецгруппы, выполнявшей одноразовую акцию, Кашкетин не входил в число начальников. Однако столь одиозная и кровавая фигура явно заслуживала упоминания в справочнике. К тому же это не единственная “лакуна” на его страницах.

Авторы подчас чересчур лапидарны при изложении биографических данных того или иного персонажа. Далеко не все читатели сумеют докопаться до истинного смысла некоторых ведомственных аббревиатур, а значит, и понять, кто и чем именно в этой системе занимался. Многое ли скажет читателю, к примеру, такой почти зашифрованный текст из очередной биографической справки: “УПВИ НКВД СССР 19.09.39 — 12.02.43”? А ведь за этой невразумительной строчкой скрыты страшные дела одного из тех, кто “проворачивал” операцию по расстрелу польских офицеров в Катыни весной 1940 года, — П. Сопруненко. Он спокойно, дослужившись до генеральского звания, доживал свои дни в Москве и скончался в 1992 году, когда уже и у нас открыто писалось и говорилось, что Катынский расстрел — преступление НКВД...

Если авторы двух “мемориальских” книг изучают и рассматривают гулаговскую империю как целостную систему, то молодой вятский историк и журналист Виктор Бердинских ставит перед собой более локальную задачу. Он тщательно анализирует внутреннюю структуру одной из ячеек в этой широко раскинутой сети — Вятский ИТЛ, или Вятлаг, расположенный на севере Кировской области. Это так называемый “лесной лагерь”, то есть такой, где зеки заняты заготовкой леса. Лес имелся под боком, а у НКВД (в системе ГУЛАГа) существовали неисчерпаемые резервы даровой “рабсилы”, требовалось только ими умело распорядиться. Лесные лагеря было легко развернуть: силами зеков поставить там палатки или бараки, обнести их колючей проволокой, установить сторожевые вышки...

Изучая “анатомию” одного лагеря, Бердинских сделал ряд более общих выводов. Он, к примеру, считает, что “главный корень гулаговской империи, ее основное звено — лагерь на сегодня практически не изучен вовсе. А без изучения истории отдельного лагеря феномен ГУЛАГа — историю рабства в XX веке, а в конечном счете и историю Советской России — не понять”.

Собственно, для исследователя Вятлаг — это своего рода микромодель всего советского общества. Он пишет, что здесь “все как на воле — читаются политдоклады, ставятся концерты, выпускаются стенные газеты и многотиражки, изучаются произведения классиков марксизма”. Но картина в целом приобретает явно гротескные черты, когда пред нами приоткрывается истинная, обыденная и потому еще более бесчеловечная обстановка. Автор подкрепляет свой рассказ цитатами из разного рода деловых бумаг, отчетов, протоколов партсобраний и партактивов. В этих документах фиксируются случаи группового изнасилования зечек охранниками, убийства теми же охранниками узников, пытавшихся бежать. Наряду с этим сам представитель лагерной администрации признает, что побег, собственно, единственный выход для заключенных, которые содержатся в “нечеловеческих бытовых условиях”.

Для полноты картины следует добавить еще одну деталь, усиливающую общую фантасмагоричность обстановки. В Вятлаге в качестве некоего “спецконтингента” содержалась группа немцев Поволжья числом около 10 тысяч. В самом начале войны с Германией приволжских немцев этапировали в Сибирь, Казахстан, часть из них переправили потом в Вятлаг, разбив при этом многие семьи. Правовое положение этих немцев, пишет Бердинских, не ясно было самому руководству Вятлага: “Они не заключенные, так как не являются персонально осужденными... На основании правительственного распоряжения они считались мобилизованными в трудовую армию (трудармейцами) на период войны”. Немцы были как бы на особом статусе, но реальное их положение в лагере оказалось значительно хуже, нежели у остальной массы зеков. При этом у немцев — членов партии сохранялись партбилеты, они платили партвзносы, участвовали в партсобраниях наряду с членами лагерной администрации и т. п. Конечно, историю с поволжскими немцами можно было бы рассматривать как своего рода трагикомический эпизод в летописи Вятлага, едва ли заслуживающий упоминания. Но он приобретает более драматический и глубокий смысл, если вспомнить о том, что даже после войны, как подчеркивает Бердинских, “поволжские немцы в основной своей массе остались в положении неравноправных граждан родной страны”. Казалось бы, уж сейчас-то можно было бы закрыть проблему. Но... Бердинских прав, когда замечает, что “советскую действительность можно понять, лишь изучив Оруэлла”.

Прав он, думается, и тогда, когда говорит, что “эпоха ГУЛАГа, тяжкое наследие лагерей наложили на нас всех свой отпечаток, даже если мы сами этого не осознаем”.

Проблема трудного преодоления, изживания гулаговского прошлого нашим обществом получила свое развитие еще в одном, на сей раз коллективном, сборнике “ГУЛАГ: его строители, обитатели и герои”. Составлен и издан он Российской секцией Международного общества прав человека. Это второе издание, существенно расширенное и дополненное сравнительно с первым, вышедшим два года назад. В книге представлен разнообразный фактический материал — статьи русских и зарубежных авторов: историков, юристов, журналистов, имеется обширная подборка воспоминаний жертв ГУЛАГа, чьи свидетельства невольно бередят душу, берут за живое. Но все же мне кажется, что книга получилась несколько неровной, пестроватой по составу. Некоторые проблемы получили здесь довольно иллюстративное, поверхностное освещение, тогда как важные в тематическом плане аспекты остались незатронутыми. Досадно, что отдельные авторы сборника составителями никак не представлены.

Наиболее интересной, на мой взгляд, является обширная статья московского историка Г. Ивановой “Как и почему стал возможен ГУЛАГ”, автор которой стремится понять природу большевистской диктатуры, просуществовавшей в России три четверти столетия. С первых же шагов большевики стремились захватить и удержать власть в стране любой ценой, не останавливаясь и перед кровавым террором. Для этого и были созданы первые концентрационные лагеря. Всех заключенных обязали заниматься “общественно полезным трудом”. А так как материальные стимулы при этом отсутствовали, труд мог быть только рабским, подневольным, а значит, непроизводительным, оставаясь, однако, баснословно дешевым. Это и привлекало новых хозяев страны. Концлагерь выполнял две основные функции: это была неволя и резерват даровой “рабсилы”, которую можно использовать на тяжких работах в местах, куда вольных людей не заманишь. Тем более, что “заманить” было нечем: в стране и продукты и товары составляли острый дефицит. Не случайно Троцкий, отстаивая вместе с Дзержинским идею концлагерей и всячески ратуя за их расширение, заявлял: “Говорят, что принудительный труд непроизводителен. Если это верно, то все социалистическое хозяйство обречено на слом, ибо других путей к социализму... быть не может”. Подобные откровения Троцкого напугали других сторонников концлагерей вроде Дзержинского. Они предпочитали утверждать, что лагеря конечно же временная мера.

Завершая разговор о ГУЛАГе, о том, как эта тоталитарная структура прочно встроилась, вросла в саму нашу жизнь, по сути, слилась с нею, Г. Иванова приходит к выводу, что главное зло ГУЛАГа проявилось не в экономической или правовой сфере, гораздо страшнее по своим масштабам и последствиям тот моральный ущерб, который нанесен этой системой всему нашему обществу в целом, так как от этого гулаговского наследия труднее всего освободиться. Она напоминает слова известного американского философа Джорджа Сантаяны: “Тот, кто не помнит своего прошлого, осужден на то, чтобы пережить его вновь”.

С. ЛАРИН.