Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Новый Мир 1998, 11

Чужая жизнь

стихи

ОЛЬГА ИВАНОВА

*

ЧУЖАЯ ЖИЗНЬ

 

*     *

*
Вы говорите — нет в этом мире душе утешенья и нет отрады, и ничто из этого не грозит изгнаннице из Эдема.
Но позвольте — а вот эта мокрая, сочная зелень в глубоком блюде?
А вот эти яркие, в корочке чудной выделки, мандарины?
А вот эти прелестные, цвета ночного неба,
замшевые туфельки с бахромою?
А облеченная в черную лайкру точеная ножка, подъем высокий?
А Восьмое марта, а в майонезной баночке
неминуемая мимоза? А на Вас, Аэлита, с покорностью песьей глядящие из-под вьющейся русой пряди небесного цвета очи? А роскошная лепка розовых уст,
без умолку ныне болтающих с Вами, что будто бы нет в этом мире душе утешенья
и нет отрады и ничто не обещает этого изгнаннице из Эдема...
И Вы сами, душенька, молоды невозбранно
и никому еще не принадлежите... И с минуты на минуту непоправимо,
безумно влюбитесь, и ничто Вам не помешает вырастить в самых недрах сердечной клети,
под засохшей коркою красной глины,
в чудной мякоти чернозема, соцветье неслыханной красоты, райской раскраски,
с росистыми лепестками, с тычинками тончайшими,
с бархатною изнанкой... И не надо будет, чуть погодя опомнившись, вырывать его с корнем, с кровью и после бродить, обезумев от горя,
изнуряя эфирное тело думою неотступной, осенними узкими улочками, шурша опавшей листвою,
глотая слезы
и уверяя себя, что в этом самом и заключается
пресловутая антиномия Закона и Благодати, а также — некая запредельная истина,
некая высшая справедливость... Как это ныне происходит с тою, кто пишет для Вас
эти сумбурные, бесполезные строки... Ибо тому, кто слишком много твердит о тщете
бытия земного,
оно в итоге отказывает во всех даровых щедротах —
в нечаянных маленьких радостях,
в озареньях внезапных, в нежданных встречах... И тогда уже требуется немалое внутреннее усилье,
чтобы
продолжать эту беспросветную жизнь,
как ни в чем не бывало, ибо на самом деле нет в ней тогда уже никакого
душе утешенья и нет отрады, и на самом деле ничто уже не предвещает этого
изгнаннице из Эдема...

 

*     *

*
По миру бродила.
Затупила посох.
Истрепала платье.
Стесала каблуки.
Рукава в росах
да репьи в косах.
Речи бессвязны.
Думы далеки.
Кочевала годы.
Коротала ночи
с вольными ветрами,
бросивши шатры.
Выстудила душу.
Выплакала очи.
Не сыскала брата,
не стренула сестры.
Воротилась в хату
древнею старухой.
Затворила двери.
Вымела углы.
Сказывали люди —
уходила тихо.
Ангела видала
на кончике иглы.

 

*     *

*
...И парили Архангелы над объятьем двоих,
играя радужным опереньем, крылами чудными шелестя,
и душа моя пела вместе с ними
некий незабываемый, сумеречный хорал,
и звучала над нею рапсодия горних сфер,
и вся жизнь была — ликованье, и Песней Песнь
сама собою складывалась и лилась
несказанной хвалою Небу из бренных уст,
и сама я себе казалась ангелом во плоти
и была готова за это целую жизнь отдать...
...А сама эта жизнь не складывалась, и в ней
безблагодатно было, маятно, и никак
не сводились концы с концами, не клеилось ничего...
И тогда поняла я, что это — чужая жизнь.
Что в чужую участь вошла, как к себе домой.
(Ничего не значит, что ключ подошел к замку:
дверь и вовсе, как оказалось, не была заперта.)
А еще поняла я: где-то среди теней,
очертаний, огней вечерних, волнующихся дерев,
убивая годы в ожидании, невезении, ворожбе,
погибая от нежности отвлеченной, невеста твоя живет...
Неприкаянно бродит узкими улочками, вглядываясь во мглу
дымчатых очертаний, горестно обнимая
тоненькие стволы,
не замечая огней вечерних, людских теней,
ища на ощупь — осуществиться,
не оставаться все той же тенью, сочиняя себе лицо...
...И тогда я вернулась в свою семью, залатала брешь,
распахнула окна, полы подмела, полила цветы
и вошла, как река, в свое русло и стала самой собой...
И тогда затворились хляби небесные, смолкла музыка сфер,
и туда отлетела свита бесплотных сил,
и сокрылись из вида ослепительные крыла...
И тогда, и только тогда моя душа обрела покой.
Ища на ощупь осуществиться, смотрите выше,

ища... чего?..

 

Безвременно умершей

крестной матери моей Ирине

Среди неслыханной отрады
и несказанной синевы,
среди щебечущей природы,
среди лепечущей листвы,
среди сумятицы цветений,
сиюминутной и земной,
непритязательнее тени
повсюду следуя за мной,
на бечеву уничтоженья
мои нанизывая дни,
о, неотвязная дуэнья!
о, смерть моя! повремени!
И, может быть, за злостраданья
среди соблазнов и утрат
я не увижу увяданья
и затворенных райских врат...
И, может быть, в конце дороги
благая влага vita nova
на раскаленные уголья
ее терзаний пролита,
и уготована в итоге
ее безумия земного
душе прохлада Зазеркалья,
а не могильная плита.

 

*     *

*
— Куда, мотылек?!
— Не быть одному.
Обнять фитилек.
Взорвать эту тьму.
Чтоб замертво лег
у царственных ног
на миг — огонек,
навек — уголек...
 

* *

*

С. Шабалову.

Не пробраться сердцу
к сердцу на земли.
Затворили дверцу.
Ключик увели.
Потому и бьется
в крике “отвори!”.
Потому и льется
кровушка внутри.
Потому и ночи
темные длинны.
Потому и очи
ясные темны.
Потому и руки
тянутся — обнять,
а потом и муки
крестные принять.
Никуда не деться,
милый человек.
И не перепеться
песенке вовек:
“Ты постой, постой,
красавица моя!
Дай мне наглядеться,
радость, на тебя!”
 
Иванова Ольга Евгеньевна родилась в Москве в 1965 году. Выпускница Литературного института. Автор книги стихотворений “Когда никого” (М., 1996). Живет в Москве.


Версия для печати