Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Новый Мир 1998, 10

На сухой реке

стихи

ИЛЬЯ ФАЛИКОВ

*

НА СУХОЙ РЕКЕ

 

 

* *

*

Какие клады орлы иные
себе нарыли!
А нам осталось, мои родные,
бряцать на лире.

Ведь мы недаром себя сыздетства
стихом морили.
В честь непромотанного наследства!
Бряцать на лире!

Воловьи жилы на черепахе
ликуют страстно.
Шуметь, шугая ночные страхи,
небезопасно.

Но происходит на “мерседесах”
парад победы,
пока в Афинах или Эфесах
поют аэды.

Не потеряться на вечном пире.
Тебе налили.
Бряцать на лире! Бряцать на лире!
Бряцать на лире!

 

 

Баллада

Андрей по прозванию Рбымша,
вполне вероятно — Рымшба,
которому женская рифма
служила, с монахом греша,
по имени в роли поэта
впервые назвался у нас.
В шестнадцатом веке до света
язык его свечки погас.

Ученый монах на латыни
умелее, чем на родном,

вещал о житейской пустыне
и славил державный содом.
Увы мне! Тематика эта,
на кровь намекая и гной,
вином монастырским поэта
поила и вечной виной.

Андрей! Одинокие вирши
и парные рифмы твои!
Поют посетителю биржи
компьютерные соловьи.
Когда я по улицам нашим
гуляю на биржу труда,
в простуженном горле монашьем
клокочет живая вода.

Вот так же ко мне позабытый
явился Василий Петров,
когда я очнулся разбитый
на куче наломанных дров.
Кто канты сплетает, кто оды,
кто песенки о пастушках.
Рабы рукописной свободы
ликуют в пропащих стишках.

Полна голосами иными,
не знает родная страна,
что самое первое имя
поэта не помнит она.
Стоит роковая заплата
на ткани преданий седых.
Но вывел нас в люди, ребята,
силлабо-тонический стих.

В мучительной музыке старой
есть нота, которой ты нов.
Был первым поэтом с гитарой
народный поэт Цыганов.
Сивуху закусывал манной
небесной, блистательно наг,
как тот скоморох безымянный,
как тот же ученый монах.

Смешаю эпохи и стили
и выпью — и буду здоров.
Сегодня меня посетили
Рымша, Цыганов и Петров.
Напиток для вяжущих лыко
купили в ларьке на троих.
Андрея дивит превелико
силлабо-тонический стих.

* *

*

Из воздуха уходят очертанья
любимых лиц,
народного не слышится рыданья
в руладах птиц.

На синеве небес воронья стая
черным-черна.
Москва, родных и близких забывая,
искажена.

Не та она среди иных строений,
весь мир — другой,
и ты на силуэт родимой тени
махнул рукой.

Все оппоненты правы были, ибо
по мере сил
свое полумифическое иго
ты заслужил.

Все племена восстали, карауля
дух Шамиля.
В мозгу твоем воспроизводит пуля
полет шмеля.

О, музыка! Она теперь такая
и ты такой.
Сам на себя, любимых забывая,
махнул рукой.

Но ты готов припасть по праву сына
к родной груди.
Что позади? Девонская пучина!
Что впереди?

Письмом на имя капитана Немо
наполнить штоф
и удалиться слепоглухонемо
всегда готов.

Отдать швартов.

 

* *

*

И снег, летящий вкось.

А. М.

И снег, летящий вкось,

белел тысячекратно,

пропитывал насквозь

и таял безвозвратно.

А ты бежишь под ним,

бегун полубезумный,

физически храним

прапамятью бесшумной.

Ни храм, ни блуд труда

не остановят бега.

В Москве ли никогда

не будет больше снега?

Где новодел гудит

над колыбелью детской,

береговой гранит

сияет москворецкий.

А пух, а пух густой, —

ощипывая гуся,

на купол золотой

уставилась Маруся.

Марусе удалось

лететь себе как птица,

за пух, летящий вкось,

руками ухватиться.

 

 

 

* *

*

Снег отдает апрелем, за воротник текущим,

дни превратились в кашу —

кто ее расхлебает? Нет никого в грядущем,

все побежали в кассу.

Обогатится разум девичий легкокрылый

тайнами бухучета.

Это не твой порядок — не хлопочи, мой милый, —

и не твоя забота.

Спит на столе компьютер, око его квадратно,

склонно оно к эффектам.

Не провести ли время весело и приятно,

оный плюсквамперфектум?

Стоит откушать каши. Дешево и сердито.

Опытная столица

выглядит, в общем, сытой — детище общепита.

Стоит повеселиться.

Много дорог на свете, где разъезжает ветер

на вороной кобыле, —

вот и повеселимся — всадник высок и светел

в облаке звездной пыли.

 

* *

*

Наивные поэмы Аполлона
Григорьева!
Дитя в бреду, и мать его бессонна,
и корь его.

Духовное металось в колыбели.
Ноль плотского.
О, синтаксис “Venezia la belle”!
Соль Бродского.

 

 

Сибирь. Шаман

Ошеломительно узнать,
что существует Дева-Мать
в молениях шамана.
Лицо проявится мое
в молочном озере ее,
а с неба сходит манна.

В пределах Белого Творца
подобной пище нет конца,
и белая Береза
листвой грохочет золотой
над смоляною головой
большого виртуоза.

Его возвышенная песнь —
моя порушенная спесь,
внезапная догадка —
его золотоносный ген
внутри моих струится вен
на глубине распадка.

Заглохли птицы по кустам.
Молчат Бальмонт и Мандельштам.
И белая Корова
летает, синей становясь.
Верхом на ней сияет князь
божественного слова.

 





Версия для печати