Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Новый Мир 1997, 6

Уютный дом с видом на бездну

ЛАРИСА МИЛЛЕР

*

УЮТНЫЙ ДОМ С ВИДОМ НА БЕЗДНУ

Свет далекой "Звезды" No 9 за 1996 год долетел до меня с большим опозданием, потому и отклик мой - запоздалый. И касается он исключительно тех страниц, что посвящены творчеству Александра Кушнера, недавно отметившего свое шестидесятилетие. "Поэт нормы" - так Фазиль Искандер назвал свои в целом интересные заметки, в которых пишет: "Он - поэт уюта, поэт окультуренного человеком мира... Вопросы, на которые Кушнер не находит ответа, и не ставятся в его стихах. Он никогда не зависает над бездной, не вглядывается в нее подобно Тютчеву и Блоку. Но это общее свойство поэтов дома".

"Муза А. С. Кушнера - муза оседлой жизни, муза покоя и заведенного порядка", - вторит Искандеру Евгений Голлербах. "Поэт слагает стихи лишь о том, что видит, о тихой, привычной и до боли родной среде обитания..." Прочла я все это - и несказанно удивилась. А удивившись, сняла с полки сборники поэта и принялась их перечитывать. Едва я перелистнула несколько страниц, как на меня посыпались вопросы. Те самые, на которые поэт не находит ответа, но которые тем не менее настойчиво задает себе, читателю, вечности, пространству:

Кто, кто так держит мир в узде,
Что может птенчик спать в гнезде?
...............................

В деревьях - ужас нежитья
И ветра шорох с краю,
Как чей-то крик: а как же я?
И чей-то вздох: не знаю.

...............................

Какое счастье - сон вдвоем,
Кто нам позволил это?

"Не суй свой нос, не лезь к миропорядку / С расспросами" - одергивает себя поэт, но вопрошает и вопрошает:

На свете, где и так все держится едва,
На ниточке висит, цепляется, вот рухнет,
Кто сделал, чтобы ты жива и нежива
Была, как тот огонь: то вспыхнет, то потухнет?

Заразившись вопросительной интонацией цитируемых мной стихов, не могу не задать вопрос: как сопоставить эти строки с утверждением, что поэт "никогда не зависает над бездной"? Да, по-моему, он только и делает, что над ней зависает, цепляясь за всякую мелочь, всякую подробность быти и быта, чтоб удержаться на краю:

И голый ужас, без одежд,
Сдавив, лишил меня движений.

Я падал в пропасть без надежд,
Без звезд и тайных утешений.

Ополоумев, облака
Летели, серые от страха.
Чесалась потная рука,
Блестела мокрая рубаха.

И в целом стоге под рукой,
Хоть всей спиной к нему прижаться,
Соломки не было такой,
Чтоб, ухватившись, задержаться!

Такой соломинкой служат поэту стихи, которые "Не пишутся - идут, / Раскинув руки, над обрывом, / И камешек то там, то тут / Несетс с шорохом счастливым / Вниз...".

Впрочем, кое с чем из сказанного о Кушнере - "поэт оседлой жизни, покоя, уюта, дома" (первым поэтом дома Фазиль Искандер считает Пушкина) - можно и согласиться. Кушнер действительно поэт дома, но дома, стоящего на краю пропасти, о которой он не забывает даже занимаясь вполне обыденными делами: кипятя молоко или став на стол букет шиповника. Не знаю, в чем больше мужества - в том, чтобы постоянно вглядываться в бездонную черноту, или в том, чтобы, повернувшись к ней спиной, радоваться простым вещам.

За дачным столиком, за столиком дощатым,
В саду за столиком, за вкопанным, сырым,
За ветхим столиком я столько раз объятым
Был светом солнечным, вечерним и дневным!

......................................

В саду за столиком... А дело в том, что слишком
Душа привязчива... И ей в щелях стола
Все иглы дороги, и льнет к еловым шишкам,
И склонна все отдать за толику тепла.

И как не захотеть "все отдать за толику тепла", если и дом твой, и сад лепятся на краю пропасти, а значит, весь твой налаженный быт, и оседлая жизнь, и заведенный порядок - сплошная фикция. Особенно если живешь в России, где кроме метафизической бездны существуют вполне реальные ямы и провалы, где даже безмятежный сон на чистой простыне в собственном доме, когда "Не трясут за теплое плечо, / Не подступают с окриком и лаем", - великая роскошь.

Кушнер - поэт уюта? Может быть. Но, читая его "уютные" стихи, я постоянно вспоминаю знаменитую ахматовскую строку: "Ты уюта захотела? Знаешь, где он - твой уют..." Наверное, такова интонация стихов (даже на первый взгляд безмятежных) Кушнера, что не вспомнить эту строчку невозможно. И сколь бы настойчиво поэт ни заклинал судьбу, обещая "привязчивой душе", что "не канет ничто, не пройдет", он отлично знает, что и пройдет, и канет. И все же именно неотвратимость конца рождает особую зоркость и остроту чувств: "Но и в самом легком дне, / Самом тихом, незаметном, / Смерть, как зернышко на дне, / Светит блеском разноцветным", освеща пленительным и неверным светом самые заурядные вещи:

И даже номер на машине
ЛИИ - 12-50,
И те журналы, что в кабине
Багровым веером лежат.
...........................

Кому объяснить, для чего на примете
Держу и вино, и сучок на паркете,

И зыбкую невскую прыть,

Какую тоску, шелестящую рядом,
Я призрачным этим полночным парадом

Хочу заслонить?

"Кому объяснить?" Это не вопрос. Это крик отчаяния. Кто-то мудрый сказал: "Если надо объяснять, то не надо объяснять". Нарушив этот принцип, я бросилась объяснять. Правда, не столько своими словами, сколько с помощью строк самого поэта. Зачем это делаю? Затем, наверное, что меня поразила сама возможность такого полного несоответствия между словом поэта и восприятием этого слова.

Вот что писала об одной из его книг Лидия Гинзбург: "└Дневные сны” рассказывают о счастье жизни и о неутихающей за него тревоге. Это ключевая тема книги, и отсюда ее лирическая напряженность. В ней осуществляется взаимосвязанность жизнеутверждающего и трагического" ("Человек за письменным столом"). То же самое можно сказать и о последней книге поэта - "На сумрачной звезде".

В отчаянье или в беде, беде,
Кто б ни был ты, когда ты будешь в горе,
Знай: до тебя уже на сумрачной звезде
Я побывал, я стыл, я плакал в коридоре.

Чтоб не увидели, отводил глаза.
Я признаюсь тебе в своих слезах, несчастный
Друг, кто бы ни был ты, чтоб знал ты: небеса
Уже испытаны на хриплый крик безгласный.

Не отзываются. Но видишь давний след?
Не первый ты прошел во мраке над обрывом.
Тропа проложена. Что, легче стало, нет?
Вожусь с тобой, самолюбивым...

Поэт открытым текстом признается в своих слезах и в том, что отводил глаза, чтоб скрыть эти слезы. Но стихи Александра Кушнера говорят о том, что ему это плохо удается. Отсюда драматизм и сила его поэзии.





Версия для печати