Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Новый Мир 1997, 11

Ожившая статуя

стихи

МАКСИМ АМЕЛИН

*

ОЖИВШАЯ СТАТУЯ

 

* *

*

Сын промысла, поверя сметы,
Речет: пророчу час кометы.

Граф Хвостов.

Гневной богини ожившая статуя,

светлая вестница зла!

Что ты еще предвещаешь, хвостатая?

что на хвосте принесла?

Чем ты — невзгодами, скорбями, голодом —

неотразимо грозишь?

Хладная льдина в огне Гераклитовой

непримиримой борьбы!

Не сомневайся, стыда не испытывай —

в стылую землю гробы

сей, и дождутся на поле неполотом

всходов медведка да мышь.

Сей бесполезное, бренное, дикое,

меж васильков и лилей

по циферблату надмирному тикая, —

время справлять юбилей:

ты расчесаться по этому случаю,

преобразиться должна.

Время с грехами, какими бы ни были,

ушестерившими прыть,

разом расстаться — достаточно прибыли,

чтобы расходы покрыть;

будет возмездие, благополучию

только на пользу война.

Солнце ослепло, Луна отоварена,

звездам залеплены рты, —

гостем непрошеным — хуже татарина —

вдруг заявляешься ты

непринужденному званому ужину

новый придать оборот.


Не разражаясь торжественной одою,

как устоять в стороне? —

Весь поэтический жар израсходую,

на год отмеренный мне:

переливающуюся жемчужину,

вынув, Господь уберет.


Послана миру десницею Божьею,

прямо с постели, босой,

без покрывала, с прозрачною кожею,

с длинной-предлинной косой,

большеголовая рыжая девочка,

чтобы ответить за все.



* *

*


Маленький город этот на вид — верблюда
напоминает: стакнутых два горба,
между — ковер базара и цирка блюдо,
проволокой стянутые короба


сонных домишек — не велика поклажа, —
так и стоит на месте тыщу лет,
не выходя за рамки заданного пейзажа,
ибо иного выхода просто нет.


Здесь — и Восток, и Запад, — с какого бока
ни подойди, ни подъедь — гремучая смесь,
спесь дремучая Запада и Востока. —
Я родился здесь, я вырос здесь.

«Две горы, две тюрьмы, посредине — баня».
Курск! обознаться немыслимо — это ты!
Сколько лет, сколько зим! — А твои куряне?
сведомы ль кметы? под трубами ль повиты?


под шеломы ль взлелеяны? — Как там дальше?
Я из другого текста: изнежен, слаб,
извращенец, невозвращенец, фальши
собственных грез и чужих наущений раб.


Я тебя приветствую! Ты мне дорог —
с чем бы таким сравнить, не меля чепухи
и не теряя в бессмысленных разговорах
время? — дорог, как эти мои стихи.



* *

*


На свалке лары, вымерли старухи,
в морщинах выцветший фасад,
Дриады яблонь лучевых не в духе —
ни дом — не дом, ни сад — не сад.


Мужской и женский — черепа беседок
сквозят, открыты всем ветрам,
в очах зрачок невыколотый редок
огромных — стрекозиных — рам.

Увы, какая жизнь отбушевала
в долине этого двора!
Где прятки, чур, не я и вышибала?
Прошла прекрасная пора.

Где снежные с морковными носами,
ведерками на головах,
глаз угольками бабы? Где вы сами,
Оксанка, Вовка, Ирка? — Ах!

Одни по лестницам слетают тени
косые косяками вниз
и, в летних платьях меж немых растений
проплыв, садятся на карниз.

Прочь, прочь! Но чу, стряхнувший вмиг истому
сад, словно вспомнив имена,
готовится к цветенью роковому,
а с крыши капает весна!



* *

*

Не прибрано — как будто по квартире

прошел Мамай.

— Еще каких-то месяца четыре —

наступит май.

Давным-давно заказан, неминуем

его приход.

— Давай возьмем и переименуем

все вещи — от

и до: была немытая посуда —

а быть дарам;

валялся хлам, но совершилось чудо —

и вырос храм.

Слоилась пыль — поставлена палата:

налево — дверь;

белье в тазу — литого груда злата, —

поди проверь.

— Тогда зачем нам дожидаться мая? —

Исправим брак,

не рассуждая и не понимая, —

да будет так!

Да будет так отныне и до века!

Жена моя,

«когда в толпе ты встретишь человека, —

знай, это — я!»


Графу Хвостову

Певец Кубры, бард Екатерингофа
и прелагатель Буало — с тобой,
какая б ни грозила катастрофа,
навек одной мы связаны судьбой;

днесь под одной, как добрые соседи,
обложкою вплываем в море книг.
Себе ты памятника — тверже меди
и пирамид превыше — не воздвиг,

но в вечность воспарил, недосягаем,
сев на Пегаса задом наперед:
перед тобой широкошумным Раем
простерт цветник Божественных щедрот.

На ветряную мельницу похожий,
летучему подобен кораблю —
пускай тебя теперь любой прохожий
полюбит так, как я тебя люблю.

Я памятник тебе... В земной юдоли
нет больше смерти, воскресать пора
и снова жить безудержно, доколе
жив будет хоть один, хоть полтора.





Версия для печати