Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Новый Мир 1996, 9

...и к ней безумная любовь...

Виктор Пелевин. Чапаев и Пустота. - "Знамя", 1996, № 4 - 5.

Стоило мне приступить к новому роману Виктора Пелевина (жанр не обозначен, но, по-моему, это интригующее чтение вправе так зваться), как любая открытая по другому поводу книга стала вставлять свои реплики в пелевинский текст. Вот ищу я в "Мыслях" Блеза Паскаля смелое (его ли?) изречение: "Бог помешан на человеке", - и, не находя, вместо этого читаю словно ответ автору "...и Пустоты" из уст третируемого им христианства: "О чем же кричат нам эта жажда и это бессилие, как не о том, что было у человека некогда истинное счастье, от которого ныне ему остался лишь знак и призрачный след, и он тщетно пытается наполнить эту пустоту всем, что его окружает, и не найдя опоры в том, что имеет, ищет ее в том, чего у него нет; но ничто не может ее дать, ибо эту бездонную пропасть способен заполнить лишь предмет бесконечный и неизменный, то есть сам Бог... И странная вещь - с тех пор как человек... потерял истинное благо, все может казаться ему таковым, даже собственная гибель..."

Или еще: начав листать том любимого мною Станислава Лема, тут же обнаруживаю у этого остроумнейшего позитивиста прямо-таки идеальную пародию на апофегмы "Чапаева и Пустоты": согласно некоему прославленному "создателю онтологии небытия, или небытологии" (он же - спятивший робот), "нет вообще ничего, и его самого - тоже. Небытие бытия самодостаточно. Факты кажущегося существования того и сего ни малейшего значения не имеют, ибо ход рассуждений, если пользоваться "бритвой Оккама", выглядит так: по видимости, существует явь (то есть реальность) и сон. Но гипотеза яви не обязательна... ведь порою во сне снится другой сон. Так вот: все на свете есть сон, который снится следующему сну, и так до бесконечности. Поскольку же - и это центральное звено рассуждений - каждый сон менее реален, чем предшествующий... - эта последовательность стремится к нулю. Ergo... существует только ничто, то есть: нет ничего". Тут же собеседник профессора небытологии звездопроходец Ийон Тихий (свифтовская фигура у Лема) замечает: "Безупречная точность доказательства восхитила меня".

Подумав о таких совпадениях словами пелевинского героя: "обыкновенный мистический вызов", - я решила его принять и больше уже не отрывалась от чтения. Благо Пелевин в своей фантазии соединил пропаганду буддизма в тибетской аранжировке с триллером и love story, так что читается взахлеб.

Впрочем, если бы романная сторона философской эскапады Пелевина была всего лишь приманкой, я могла бы исчерпать свое отношение к тексту этими двумя подвернувшимися цитатами (Андрей Немзер в отзыве типа "опять этот гаер морочит порядочных людей" поставил точку еще раньше). Все религиозные и философские идеи человечества - наперечет и взаимонеопровергаемы. В границах рациональных доводов буддист не переубедит христианина, христианин - буддиста, агностик же - ни того, ни другого, равно как и они его. Травестийная передача христианских представлений о загробной жизни ("Главный кайф у них, как я понял, на кума все время смотреть" и т. п.), вычитанных из нынешних репринтных брошюр с домодельными текстами, не отменит опыт тайнозрителей Фаворского света. Точно так же, скажи Пелевину, что чаемая им нирвана (в романе изобретательно поименованная "Вечным Невозвращением") есть именно парадоксальная попытка заполнить ту "бездонную пропасть", о которой писал Паскаль, актом самоуничтожения, - он ни в какую не согласится. И тут можно было бы больше не вникать в логику прихотливого сюжета, игнорируя как незначащую условность "образы" действующих лиц и не раздражая автора бесполезными препирательствами.

Загвоздка, однако, в том, что Пелевин - превосходный писатель. Не просто ловкий рассказчик, умеющий подсластить безвкусную (для меня) пилюлю буддийской премудрости, а - художник. Обладатель дара творческого воображения, в котором я не разучилась видеть чудо из чудес, - и лишь во вторую очередь философствующий посланец "Внутренней Монголии", пресловутой Шамбалы, каковым он себя мнит. А в качестве художника, "незаинтересованного созерцателя" он, конечно, еще и ироник (коли хотите, зовите это постмодернизмом, но я-то помню, что романтическая ирония стара, как весь наш новоевропейский мир), так что, в иронической подсветке, его проповедь теряет прямолинейность и мерцает неожиданными бликами. Главное же, шел он в комнату, попал в другую: сочинял притчу о том, как выскользнуть из круговорота неистинного бытия, но, когда стал облекать ее в плоть, вышло, что написал роман о России. О той, которую уже потеряли и которую теряем опять.

Есть тут еще один нюанс, одна различительная черта. По пересеченной местности российской истории текущая проза "резвоскачет" как вздумается, соревнуясь в непредсказуемости нашего прошлого. Сначала это меня коробило (см. мою статью "Гипсовый ветер" - "Новый мир", 1993, № 12), я видела в этом - от чего, впрочем, до сих пор не отрекаюсь - некий симптом: общественность в лице писателей новой волны отказывается помнить о своем прошлом что-либо достоверное, с тем чтобы развязать себе руки для социальных авантюр. Однако когда эти перелицовки стали литературной повседневностью, модой, донашиваемой кем попало, а подчас изящной игрой, не претендующей на особое глубокомыслие ("Великий поход за освобождение Индии" Валерия Залотухи), ощущение агрессивности такого рода прозы у меня притупилось. И, перелистывая новейший, как всегда вязкий и сплошь "излагательный", текст В. Шарова ("Мне ли не пожалеть..." - "Знамя", 1995, № 12), я уже не искала особой симптоматики ни в том, что власть после 1917 года захватили эсеры и скопцы, ни в том, что в 30-х годах партия провела кампанию покаяния перед народом и, соответственно, деколлективизацию, ни в том, что эсеровская марионетка Сталин умер в 1939 году, ни в чем бы то ни было другом. В. Шаров, по своему обыкновению, вооружается общеизвестными эмблемами и клише: участие в революционном движении сектантов и их мобилизация профессиональными подпольщиками; "хор" в качестве символа "соборности", собирательного лица народа; страдания животных как в чистом виде "вздох угнетенной твари" и т. д. - и накручивает на них длиннейшие отчеты о предельно (в этом весь смак!) невероятных событиях. Если следующее сочинение будет о Ленине/Сталине - папуасском воспитаннике Миклухо-Маклая, реализующем к восторгу на все готовой русской души первобытные полинезийские идеалы, я нисколько не удивлюсь. Чем не сюжет. "Все дулжно творить в этой России", как говорил Пушкин, хотя и совсем в другом смысле.

Роман Пелевина, где "исправлена" привычная киношная мифология братьев Васильевых и где, вроде бы точно по шаровскому рецепту, Чапаев оборачивается дальневосточным мистиком, "пробужденным" и посвященным, пулеметчица Анка - вечно-женственной и прекрасной Анной, недостижимой для вожделения, а чапаевский ординарец Петька - петербургским поэтом и денди Петром Пустотой (фамилия, что и говорить, "значащая")1, - роман этот, на самом деле, создан совсем другим, нежели у Шарова, способом: не заранее заготовленный остов, который торчит, хоть обертывай его в сто одежек, а саморазрастающийся кристалл художественного эксперимента, когда задействованные силы уже не слишком зависят от начальной логики автора и внушают больше того, что он собирался сказать.

Действие этого сочинения, по мысли автора, происходит нигде (никогда). Ведь так называемая действительность - не более чем "коллективная визуализация", самовнушение человеческой массы под воздействием какого-то одного индуктора (лица, как увидим, не обязательно самого мудрого, доброго или сильного). И если Петру кажется, что он живет и действует в 1918 - 1919 годах, то перед этой версией не имеет ни малейшего преимущества здравомысленно-плоская уверенность психиатра Тимура Тимуровича Канашникова (сходство с известным деятелем придает ему не только отчество, но и обращение к шоковой терапии), полагающего, что его пациент наравне с остальными проживает в году 1996-м. Более того, за раннюю датировку повествования Петра ручается некий тибетский гуру, так что снящийся Петру "сон" из времен Гражданской войны имеет словно бы некоторое бытийное преимущество перед "сном", снящимся ему в палате постперестроечного дурдома. Вскоре обнаружим, что преимущество это - не в степени реальности (понятие, исключенное философией автора), а в степени эстетической приемлемости.

Но у зримого воплощения авторских идей, у "картинки", есть своя, внефилософская, логика, и тут не ошибемся, сказав, что действие романа совершается-таки в эпоху Гражданской войны и в наши дни и эти две эпохи "рифмуются", сополагаются и отражаются одна в другой. А четыре пациента психушки, каждому из которых дано стать возбудителем коллективного "сна", то есть творцом собственного мира, являют собой четыре социальных модуса "русской души": человек массы, мечтательный босяк, "новый русский" и, конечно же, российский интеллигент с его "раздвоением ложной личности" и позывом освободиться от "так называемой внутренней жизни".

Не надо думать, что интеллигент (Петр Пустота) здесь недужнее других. Всяк покалечен по-своему, вернее, по-своему пуст, в том числе и "новый русский", "прущийся" с помощью шаманских грибов. Пустота на уровне авторской проповеди отождествляется с сияющей нирваной, но на уровне художественных сцеплений - с растерявшейся, потерявшей себя Россией, которая грезит "алхимическим браком" с Гостем и Женихом (по ветхой блоковской терминологии). С тем, кто способен заполнить ее собой и излечить от исторических травм.

И тут вполне выясняются спонтанные предпочтения автора, образующие подпочву его затейливой, если воспользоваться словцом Лема, "небытологии".

Самый отталкивающий, самый уродливый вариант - "брак" с американизированным Западом, Россия в объятиях масскульта, опоенная коктейлем из мексиканского мыла и шварценеггерского суперменства. "Человек массы", предвозвещенный для Европы Ортегой, оформился в России в куда более невыгодных, чем европейские, условиях, под пальбу орудий по "Белому дому", в дыму пожара, превратившегося стараниями Си-эн-эн в TV-шоу. (Эта травма для Пелевина намного значимей чисто номинальной у него войны красных и белых - типичный перекос нынешнего гуманитарного сознания.) Наш "человек массы" потерял всякое представление о собственном месте в жизни и даже свою "сексуальную ориентацию" (воображает себя "просто Марией" и жаждет мужских объятий американской суперзвезды). Соответствующая глава написана с какой-то ядовитой, но вместе с тем жалостливой брезгливостью и венчается крахом.

Другое дело - "алхимический брак" с Японией, который переживает томящаяся душа маргинала, наделенного внешностью "древнеславянского витязя". И хотя соприкоснувшаяся с ним частица Японии - сонный мираж, хотя и в самом мираже все подставное и поддельное: и самурай - "кавказской национальности", и гейши - русские девахи-матерщинницы, обернутые в лжекимоно из полотенец, и сакэ продается в ночном киоске, - тем не менее тоска по ритуалу, изяществу и чести создает некую поэтическую ауру, которую не в силах рассеять ни грубость обмана, ни факт (мнимого?) пробуждения. Несуществующие кони, привязанные за несуществующую узду и щиплющие траву в несуществующей весенней долине под чтение несочиненных танка, являют такой заманчивый образец прекрасного, ради которого и жизни не жаль. Нигде в романе талант Пелевина не проявился так артистически, как на этих страницах с их необидной иронией и тайным вздохом по вымечтанной красоте чужого мира. Пусть даже сей "алхимический брак" не состоялся и вообще несостоятелен.

Красота - тема, вокруг которой как завороженный кружит Пелевин, сколько ни пытается поставить в центр всего ее фактическую противоположность - Пустоту. Что его проповедь "вечного невозвращения" - в первую голову вопль сознания, оскорбленного окружающим неблагообразием, становится понятно с первых же эпизодов. Разорение "старого мира" деклассированной матросней и чекистской сволочью представлено как гибель уклада, имевшего по крайней мере эстетическое оправдание, какого на десятилетия вперед лишился быт, пришедший на смену. То и дело взор рассказчика натыкается на "следы прежней, озаренной довоенным светом жизни", и они - "прелестны", будь то в разворошенной старомосковской квартире или в усадьбе, занятой красной конницей ("что-то невыносимо ностальгическое было в этой роскошной вещи" - при взгляде на модный экипаж, превращенный в тачанку).

"Все, чем занимаются люди, настолько безобразно, что нет никакой разницы, на чьей ты стороне", - вот вам социальная проекция и одновременно подоплека пелевинской нирваны, вскользь выговоренная посреди популярной (объясняет, что называется, на пальцах) пропаганды буддизма2. Красота/безобразие - вот главный ценностный критерий, действующий на страницах романа. Пахнуло Константином Леонтьевым и - заодно - Маяковским, гневно декламирующим в кабаре про "обрюзгший жир".

Герои Пелевина, те, кого не затронула явная ирония, - все они эстетически безупречной, старосословной выделки: и вышеназванная троица, и мистический барон Юнгерн3, и даже его "тибетские казаки", поющие войсковую донскую песню в таинственном загробье. Дело не в том, "за кого они" (мы уже слышали, что это безразлично), дело в том, что они не принадлежат "веку масс", цивилизации Шварценеггера и Киркорова (второе имя для Пелевина так же символично, как и первое).

Оспорить реальность неповрежденной - все еще природной, все еще органической - жизни, убедить Пелевина-художника в том, что и это не более чем покрывало Майи, Пелевин-буддист не в силах: "...я подошел к ближайшему коню, привязанному к вбитому в стену кольцу, и запустил пальцы в его гриву. Отлично помню эту секунду - густые волосы под моими пальцами, кисловатый запах новенького кожаного седла, пятно солнечного света на стене перед моим лицом и удивительное, ни с чем не сравнимое ощущение полноты, окончательной реальности этого мига". И в другом месте, при взгляде на плоскогорье, одетое цветами: "...это было настолько красиво, что... я забыл... обо всем на свете". Красота - синоним достоверности мира, проникающего в сознание4.

Но чем дальше, тем меньше в России остается красоты. Если накокаиненные братишки (кокаин и революция - тандем, давно полюбившийся Пелевину) еще не всю ее извели в 1918-м, сколько ни брали на мушку, и если тогда в хаосе, учиненном одичалой толпой, была толика величия, то после 1993-го, по Пелевину, говорить больше не о чем. Бар с уголовной начинкой, куда попадает Петр нынешним днем, несравненно омерзительней, чем - на том же месте Тверского бульвара - богемное кафе "Музыкальная табакерка", где Петр учинил дебош в 1918 году. Прежний "жизненный сон" был производным от сознания авангардного поэта, нынешний - внушен авантюристом-наркоманом, испошлившимся за бугром. "Публика была самая разношерстная, но больше всего было, как это обычно случается в истории человечества, свинорылых спекулянтов и дорого одетых блядей. Все лица, которые я видел, как бы сливались в одно лицо, одновременно заискивающее и наглое, замершее в гримасе подобострастного самодовольства, - и это, без всяких сомнений, было лицо старухи-процентщицы, развоплощенной, но по-прежнему живой".

Круто сказано. Еще круче поступлено. Петр стреляет в люстру под потолком бара и, попав на сей раз (не то что в его прежней жизни, где он дал промах), гасит солнце этого подложного мира. После чего отбывает вместе с Чапаевым во Внутреннюю Монголию духа, в некий лимб, где поджидает его Анна (гипноз финалов "Приглашения на казнь" и "Мастера и Маргариты" оказался сильнее прокламируемого бесстрастия...).

Нельзя сказать, что я совсем не сочувствую леонтьевской ненависти Пелевина к цивилизации "упростительного смешения". Но все-таки меня тревожит и отпугивает острота неприятия сегодняшней "жизненной прозы", другими словами - жизни, возвратившейся в натуральную, земную колею из обманного "платонизма" коммунистической идеологии. Если дело так пойдет дальше, наши творцы и поэты, содрогнувшись от присутствия "свинорылого спекулянта", снова начнут разжигать мировой пожар, и вместо "вечного невозвращения" мы угодим в малоприятную ситуацию бесконечного возвращения на круги своя.

"И отвращение от жизни, и к ней безумная любовь" - эта взрывчатая смесь (какая там нирвана!) струится со страниц "Чапаева и Пустоты". Отвращения много, но есть и любовь. Я говорю и о любви-снисхождении, любви-милости - внезапном чувстве, охватившем Петра, когда он слушает пение "красных ткачей" - людей, обманутых и влекомых большевистским поездом в никуда. Ей-Богу, сегодняшняя страна, сегодняшние люди, обманывающиеся не меньше, но и не больше, чем это всегда бывает в подлунном мире, могли бы вызвать то же чувство. И такая сострадательная любовь в своем абсолютном значении возвышается над эстетическими мерками и вбирает их в себя, будучи сама Красотой.

Только не надо путать конкретное чувство, требующее сердечного труда, с беспамятным погружением в нирванический "Урал" (Условная Река Абсолютной Любви - по прихоти автора), с очередной романтической абстракцией в буддийском кафтане. Впрочем, Пелевин в чаянии своей Нигдейи, защищенной от "пошлости", давно замкнул слух для подобных увещеваний. Надеюсь, его вывезут ирония и нутро артиста.

P. S. На исходе века уже совершенно очевидно, что романтическое движение протеста и эскапизма (вещи взаимообратимые), возникшее в Европе два столетия назад, будет сопутствовать "материалистической" цивилизации как ее тень, доколе та жива. В XX веке оно освежало себя все новыми допингами - революционаризмом классовых и этнических маргиналов, неоязычеством, наконец, со времени Дж. Керуака и "детей цветов", - так называемым Востоком на Западе (дзэн- и просто буддизм, тантризм, кришнаизм и их эклектические сочетания). Но - оставалось прежним по исходным побуждениям и отчасти даже по человеческому типажу. Читая Пелевина, убеждаешься в этом снова. Впрочем, это отдельная тема.

Параллель же между компьютерными процедурами (виртуальная реальность, стирание из памяти и проч.) и некоторыми восточными мистическими практиками - еще одна занятная, а может быть, и тревожная тема, приходящая на ум при чтении "Чапаева и Пустоты". Но ее развивать не мне.

Ирина РОДНЯНСКАЯ.

1 Кстати, Петр Пустота и стилем личности, и двойственным поведением своим (монархист на службе у красных) напоминает героя очерка Александра Блока "Русские дэнди" - как известно, В. Стенича, который разыгрывал Блока рассказами о мнимом совращении молодых рабочих и крестьян разочарованной ителлигентной молодежью, такою, как он, сам же прекрасно ладил с новой властью. "Ведь мы пустые, совершенно пустые" - вот еще одна книжная страница, негаданно раскрывшаяся в нужном месте. Мне даже показалось, что в главах, где рассказ ведется от лица Петра, Пелевин старается подражать слогу и колориту этого блоковского эссе. И небезуспешно - хоть слов "эйфория", "самоидентификация" и "практически" следовало бы избегать.

2 Тем же манером, "на пальцах", в одном из эпизодов объясняется разница между философией Платона и Аристотеля, да так складно, что хоть печатай в учебнике!

3 Полагаю, что автору отлично известно правильное написание имени загадочного барона, но, видно, он соблазнился скрестить его с Карлом Густавом Юнгом.

4 Вспоминается парабола Клайва Льюиса "Расторжение брака". Там все райское (прекрасное) - субстанциально, наделено надежной устойчивостью, благой тяжестью и внушительными размерами. А все, взятое адом, микроскопично, призрачно, спиритуально в дурном смысле.





Версия для печати