Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Новый Мир 1996, 5

К небу мой путь

роман. Окончание. Перевел с английского А. Гобузов

ТОРНТОН УАЙЛДЕР

*

К НЕБУ МОЙ ПУТЬ

Роман

 

ГЛАВА 12

 

Канзас-Сити. Серьезный разговор в парке. Свадьба. Почти американская семья

 

Браш вернулся в Канзас-Сити поездом. Впервые в жизни он путешествовал в поезде в воскресенье. И все-таки он опаздывал на встречу у Публичной библиотеки. Ему едва хватило времени, чтобы забежать к себе — теперь он снимал комнату у миссис Кубински, — переодеться в свой лучший костюм и заскочить на минутку к Элизабет. Девочка пришла к Куини грустным большеглазым бледным ребенком, немытым и больным. Теперь она поправилась, повеселела. Куини в двух словах отчиталась Брашу в расходах на содержание ребенка.

Девушки ожидали на ступенях перед библиотекой, когда Браш, запыхавшись, подбежал к ним. Они сделали вид, что не замечают его, увлеченные разговором.

— Я опоздал всего на одну минуту, — сказал Браш, переводя дыхание. — Еще час назад я был далеко от города.

— Это моя сестра Лотти, — сказала Роберта.

— Да, — сказал Браш улыбаясь, — я помню вас еще с того вечера на вашей ферме.

Лотти бросила на него быстрый взгляд, но ничего не ответила. Она была не такой высокой, как ее сестра; у нее были карие глаза и каштановые волосы, а на лице — скука.

— Лимонаду хотите? — спросил Браш. — Пойдемте в кафе, чем-нибудь вас угощу.

Разговор завязывался с трудом. Девушки сидели перед стойкой на высоких табуретах и вертели в руках свои стаканы с коктейлем.

— Если мы отправимся в парк, что на скалах, вам не будет слишком холодно? — спросил Браш.

— Нет. Думаю, что нет, — сказала Лотти.

Они сели в трамвай. Трамвай был переполнен, и Роберту оттеснили от Лотти и Браша.

— Чем вы увлекаетесь? — спросил Браш.

— Я? — удивилась Лотти. — Ох, ничем я не увлекаюсь. Я хорошо знаю лишь свиней да цыплят, мистер Браш, — сказала она и добавила сухо, бросив на него быстрый взгляд: — Ведь я всего лишь фермерская дочь. Я не разбираюсь в высоких материях.

— Понятно, — протянул Браш, чувствуя неловкость.

Лотти отвернулась от него и уставилась в окно, словно сидела рядом с незнакомым человеком.

Браш кашлянул несколько раз, затем сказал:

— Когда мы доберемся до парка, я покажу вам следы, оставленные ледником.

— Извините, что? — не поняла Лотти.

— Понимаете, северные полярные льды доходили даже сюда. Они остановились примерно там, где сейчас Канзас-Сити. Вот откуда получились реки. Эти места — прямо здесь, где мы едем, — были покрыты слоем льда толщиной в две тысячи футов. Тяжесть была такая страшная, что даже продавила землю до самой Пенсильвании и Оклахомы.

— Ого!

— Ну и, конечно же, эта ледяная стена ползла и двигала перед собой огромные камни, целые куски скал, которые потом остались на земле, когда лед растаял. Я все это покажу вам в парке.

— Это будет здорово! — восхищенно воскликнула Лотти. Она повернула голову и посмотрела назад, где через пять мест сидела Роберта.

— И когда же все это произошло? — спросила она.

— Около восьми сотен тысячелетий назад.

Лотти посмотрела на него с холодным недоверием и снова отвернулась. Немного помолчав, Браш заговорил с девушкой тихо и настойчиво:

— Лотти, я хочу, чтобы ты помогла мне уговорить Роберту. Для меня это чрезвычайно важно.

— Ох, это мне не очень по душе, — сказала Лотти и добавила быстро: — Но я пока не совсем хорошо знаю вас.

— В тот момент, когда я поступил неправильно, — тихо сказал Браш, — у меня не было времени, чтобы исправить дело.

— Вы оба поступили неправильно. Но теперь все кончено; теперь уже ничего не поделаешь, — решительно ответила Лотти. — Во всяком случае, давайте сначала доедем до парка, а там поговорим.

Браш искоса взглянул на нее.

— Можно, я кое-что скажу перед тем, как мы сменим тему? — спросил он.

— Пожалуйста. Что же?

— Постарайся не поддаваться предубеждению против меня, пока не узнаешь меня получше. Я ведь не просто странствующий коммивояжер.

Лотти со слабой улыбкой посмотрела на него.

— Кажется, я это понимаю, — сказала она, и Брашу после этих слов стало гораздо легче.

Выходя из трамвая, Лотти, ко всеобщему удивлению, вдруг озорно щелкнула сестру по лбу.

Оказавшись в парке, они выбрали скамейки с видом на реку. Лотти села в середине и принялась чертить по земле острым кончиком своего зонтика. Браш помедлил минуту и сразу заговорил о главном:

— Лотти, пойми, всякий серьезный человек должен согласиться с тем, что я уже фактически являюсь ее супругом.

— Нет.

— Как ты не понимаешь, что мы не сможем больше вступать в брак, пока кто-нибудь из нас не умрет? Это... это одна из Десяти Заповедей.

Лотти закусила верхнюю губу и не отрывала от земли взгляда. Браш привел новый аргумент:

— Лотти, чего Роберта хочет? Навсегда остаться в ресторане? Мне кажется, там ей очень плохо. Я задолжал ей на всю ее оставшуюся жизнь, и я в состоянии отдать свой долг. Я получаю хорошую зарплату и не знаю, что делать с деньгами. Чего она хочет, можешь ты мне сказать?

— Если уж говорить правду, мистер Браш, она...

— Не забывайте, что я тоже здесь, Джордж, Лотти! Ты не забыла, что я твоя сестра?

— Хорошо, хорошо. Джордж, говоря начистоту, больше всего на свете Роберта хочет, чтобы...

Она искоса взглянула на сестру. У Роберты по щекам текли слезы. Лотти замолчала. Затем встала и прошептала на ухо сестре:

— Роберта, ты бы пошла погуляла здесь поблизости несколько минут, пока я с ним поговорю. Ну правда, а то мне неудобно.

Роберта кивнула, поднялась и пересела на другую скамейку. Лотти продолжала:

— Она хочет, чтобы отец ее простил. — Браш в изумлении широко открыл глаза. — Она хочет, чтобы ее простил отец, — только и всего. Нас у него трое, и она — самая любимая. Для него это был такой удар! Нет, правда!

— Я об этом ничего не знал, — прошептал Браш, — я ничего не знал о том, что с ней произошло...

— Ох, Джордж, если бы вы видели, что творилось у нас дома в то время! — начала Лотти, но, подавив желание выложить Брашу все подробности, вернулась к прежней мысли: — Я думаю вот что: если такое возможно, то, когда она узнает вас поближе и все прочее, — короче, если вы с Робертой поженитесь, то через несколько дней вы приедете к нам, чтобы он убедился, что вы не какой-нибудь бродячий коммивояжер... Вы поговорите с ним о Библии и все прочее... Вот тогда он простит Роберту.

— Отлично, Лотти. Именно этого я и хотел.

— Но, Джордж, вы же понимаете! Что хорошего, если вы поженитесь, а любить друг друга не будете? Я думала...

Браш склонился к ней и горячо произнес:

— Я буду любить ее очень сильно. Я буду любить ее изо всех сил. Она не будет обижаться на меня. Я скажу тебе по секрету: в мире есть только одна девушка, которую я люблю больше, чем Роберту...

Лотти широко раскрыла глаза и посмотрела на него долгим грустным взглядом. Потом улыбнулась и положила руку ему на плечо.

— Джордж, ты ненормальный, — сказала она.

— Да, — торопливо ответил он, — я знаю, что ты имеешь в виду, но если ты присмотришься, то заметишь, что я очень логичен.

Наступила пауза. Браш нагнулся и, посмотрев на свои туфли, спросил:

— Лотти... а почему ваш отец выгнал Роберту из дома?

— Почему?.. Потому... потому что...

В ожидании Браш поднял на нее взгляд.

— Она... очень сильно мучилась; она болела... Я думаю, ты догадываешься.

— Нет... Я ничего не знал.

— Конечно, ты не мог ничего знать.

— Я ничего не знал... — вздохнул Браш.

— Да. У нас на ферме... Мы все так переживали... И папа, и мама, и Роберта, и я...

Они взглянули друг другу в глаза.

— Лотти, ты чудесная девушка, — сказал Браш. — Мне кажется, я знаю тебя очень давно.

Лотти смутилась, отвела взгляд в сторону.

— Я думаю, все устроится, — сказала она почти неслышно. Она хотела сказать что-то еще, но ей было очень трудно говорить. Она смешалась, глупо хихикнула и нервно всплеснула руками.

— Я подумала о том, что ты... ты мог бы жениться на Роберте, чтобы отец простил ее... И тут же уедешь куда хочешь... А через некоторое время она даст тебе развод...

Браш густо покраснел.

— Нет, — покачал он головой. — Видишь ли, это невозможно по двум причинам. Во-первых, я не признаю разводов, для меня развода не существует. Если тебе интересно, я потом объясню, почему. А во-вторых, я никогда не поступаю только для виду. Я... Это не в моих правилах. Ох, Лотти, разве ты не видишь, что я не такой? Все будет хорошо, Лотти. У нас с Робертой будет настоящая американская семья.

— Ну что ж, я сказала все, что требовалось. Теперь вы с нею сами решайте, как вам быть.

— Но ты можешь хотя бы посоветовать ей поверить мне и согласиться выйти за меня?

— Джордж, пока люди сами не полюбят друг друга, я думаю, что не стоит...

— Лотти, когда ты принимаешь трудное решение, ты что, всегда знаешь, что делать? Ты же стараешься сначала понять, в чем суть. Ты же не станешь поступать как тебе хочется, верно? Ты постараешься рассмотреть дело со всех точек зрения. А не только с точки зрения твоих собственных интересов. И это совершенно правильно в подобном случае. Лотти, я беру всю ответственность на себя. Я знаю, что я прав. У меня есть средства. Я уверен, что буду любить и беречь Роберту до самой своей смерти.

— Ладно, — сказала Лотти.

— Позови ее к нам, пожалуйста. И еще, Лотти, послушай! Мы с нею купим где-нибудь чудесный дом, и ты будешь приезжать к нам каждое воскресенье на обед, и вся ваша семья с фермы тоже будет приезжать к нам. Это будет чудесно, ты увидишь. У меня ведь очень хороший голос, тенор, и меня всегда просят что-нибудь спеть. Лотти, все началось очень плохо, но зато очень хорошо заканчивается. Все заканчивается самым наилучшим образом! Теперь ты понимаешь, как это важно?

Лотти в легком ошеломлении от обуревавших ее противоречивых чувств направилась к сестре. Они долго о чем-то шептались.

— Он — сумасшедший! — сказала Роберта.

— Да, — сказала Лотти, — я уже поняла. Но он довольно привлекателен в своем сумасшествии. — Она улыбнулась. — Я бы вышла за него без колебаний.

— Ты?!

— Да. А что? Пожалуй, вышла бы. Только он меня не просит.

Тут они обе заулыбались и закрылись платочками.

— Смотри, Роберта, если он еще раз угостит нас мороженым, я так и сделаю! — смеясь, пригрозила Лотти.

— Но, Лотти, он же настоящее чудовище!!

— Я знаю. Но я думаю, стоит отдать ему предпочтение перед многими. Сравни его с Гасом Брудакером или Оски Дискауэром, например. Кроме того, он просил передать тебе, что у него чудесный голос — тенор.

— О чем мы с ним будем разговаривать?

— О чем?

— Да. О чем нам говорить? О чем мы с ним будем говорить, когда поженимся?

— О! Да он просто переполнен разговорами. Ты не слышала, как он рассказывал мне о леднике, который дошел до самого Канзас-Сити? И потом, он ведь богат, так что ты сможешь заиметь свое радио.

— Он богат?

— Он так говорит. Поторопись, Берта, думай скорее. Он ждет тебя. А то он решит, что мы смеемся над ним.

— Лотти, помоги мне! Что мне делать?

— Не спрашивай меня. Или ты его не любишь?

Роберта покачала головой, ее лицо омрачилось.

— Ты же знаешь, почему я никогда не смогу полюбить его.

— Послушай, Роберта, он никогда не будет об этом напоминать тебе, никогда. Я знаю. Ничего плохого я в нем не заметила. Он по-своему глуп, но он добрый, очень добрый. Если ты просишь у меня совета, то вот: ты должна выйти за него. А потом повезешь его к папе.

— Ну что же, хорошо. Я сделаю, как ты говоришь, — сказала, поднимаясь, Роберта.

— Подожди, я вытру нос, — попросила Лотти, снова достав платочек.

Пока сестры совещались, Браш в раздумье сидел на скамейке. Лотти оставила ему свой зонтик, и теперь он чертил в задумчивости острым его наконечником по земле перед собой, сам не замечая, что выводит его рука. Сначала это была большая буква “Р”, означавшая имя Роберты. Затем на нее легла буква “А” — Адель, вдова, к которой он сватался в двадцать первый день своего рождения. Потом появилась буква “Ф ” — Фрэнси, мисс Смит, молодая преподавательница химии в старшем классе школы в Ладингтоне. Рядом почему-то начертилось “М” и “А” — Марион Атли. Потом “Д” — Джесси Мэйхью; потом “В”, “С”, “К”. Потом острый наконечник легкого дамского зонтика зачеркнул все нарисованное и вновь начертил большую букву “Р”. Браш видел, что Роберта и Лотти смеются, прижав платочки к губам. Смеются или плачут?

Наконец сестры рука об руку подошли к Брашу. Он встал, не зная, к чему готовиться.

— Перед тем как я еще раз попрошу тебя, Роберта, выйти за меня замуж, — сказал он глухо, — я должен сказать тебе еще кое о чем. Я совсем забыл тебе сказать, что я... что у меня есть маленькая девочка. Мой друг умер и оставил мне свою маленькую дочь. Это самый чудесный ребенок в целом свете; я уверен, ты полюбишь ее.

На взгляд Роберты, это ничего не меняло в ее положении. Она приняла его предложение.

Он взял ее за руку и сказал:

— Все будет хорошо, Роберта. Ты увидишь. Все, чего бы ты ни захотела, станет первым моим желанием. Вначале, конечно, мне придется поездить — дела, командировки... Но я буду писать тебе каждый день. Попозже, думаю, я смогу уговорить наш директорат закрепить за мной регион Иллинойса и Огайо. У нас с тобой будет много радости, много смеха, особенно когда мы вместе будем мыть посуду. А потом... а потом у нас будет собственный дом. Я хорошо разбираюсь в таких вещах, как электричество, печное дело и прочее хозяйство. А еще я умею плотничать. Я построю для тебя беседку в саду, и ты будешь в ней сидеть и вязать. А Лотти будет приезжать к нам и жить сколько захочет. Лучшего друга, чем Лотти, нам не найти. Не думай, что это всего лишь пустые слова... Ты веришь, что так будет?

Роберта, стоявшая с опущенными глазами, еле слышно сказала:

— Да.

— Я знаю, я иногда бываю смешон, — добавил Браш улыбаясь. — Но это только теперь, когда я еще молод, когда я стараюсь узнать мир и жизнь. Но со временем, когда мне будет, например, лет тридцать, я покончу с этими глупостями и... и все это уладится.

 

Свадьбу устроили в среду, и фотография сохранила их лица: Куини, Элизабет, Лотти, Роберта и сам Браш. Браш взял в издательстве трехнедельный отпуск, и они сняли четырехкомнатную квартиру в доме, на первом этаже которого была закусочная. Первой их покупкой была подержанная “Британская энциклопедия”. В первое же воскресенье после бракосочетания к ним в город приехали всей семьей Уэйерхаузеры, чтобы сходить в церковь и посидеть — теперь уже у Брашей — за воскресным обедом. В церкви они чинно прослушали службу. Маленькая Элизабет захотела спать и положила свою головку Брашу на колени. Ее глазки сонно смотрели на прихожан, подмечая, как другие отцы ведут себя на такой торжественной церемонии.

Когда вернулись из церкви, женщины захлопотали на кухне. Миссис Уэйерхаузер была немного шокирована, услыхав, что она уже бабушка. Херб умер, и теперь для маленькой Элизабет родителями стали Браш и Роберта. Поначалу хозяин дома и его тесть держались немного официально, но потом освоились и со временем стали проще относиться друг к другу.

На первый взгляд у молодоженов все было хорошо, но только на первый взгляд. Постепенно стали проявляться и неприятные стороны. Браш, который всю свою жизнь терпеть не мог пустых разговоров, вдруг обнаружил, что не знает теперь, чем заполнить долгие вечера. Днем он мог хотя бы делать мимолетные замечания по поводу их быта, а когда Роберта звала его к столу, на минуту доставал бумажник и пробегал глазами свою коллекцию газетных вырезок, подбирая темы для разговора с женой за обедом. Он старался развивать дальше некоторые из своих теорий, которые беспрестанно возникали у него в голове. И хотя Роберта слушала его опустив взгляд (их глаза постоянно избегали встречи), он обнаружил, что стремление порассуждать тут же оставляет его, стоит ему остаться с женой наедине. Он открыл, что существует только одна тема, неизменно интересующая Роберту: жизнь и быт киноактеров. Тогда он стал делать для Роберты вырезки из газет и об этом, если, конечно, их содержание пристойно было пересказывать в богобоязненной семье.

К тому же вскоре Браш начал понимать, что они с Робертой вовлечены в тайную непрерывную игру, смысл которой состоял в том, чтобы занять первое место в душе маленькой Элизабет. Он замечал, что Элизабет все чаще отдает предпочтение именно ему, а не своей приемной матери. Время от времени Браш делал попытки внушить ребенку любовь прежде всего к Роберте, но каждый раз в глубине души испытывал постыдное удовольствие, когда ему это не удавалось.

Однажды, вернувшись из долгой трехмесячной командировки (в фирме ему объяснили, что стиль его работы больше подходит для южных штатов, нежели для северных, и отказались менять сложившееся положение), Браш застал дома Лотти — она приехала к ним на прощальный обед. Между сестрами произошел долгий серьезный разговор, и за обедом Браш заметил, что у обеих заплаканные глаза. Он с удивлением посмотрел на них, но ничего не сказал. Зато сказала маленькая Элизабет:

— Мама плакала.

— Ешь аккуратнее! — прикрикнула на нее Роберта.

Браш хотел поинтересоваться, что случилось, но, увидев, что Лотти подмигивает ему, удержался от расспросов.

У Браша была одна теория, согласно которой детям надо позволять смотреть на звезды. Обычай укладывать детей в постель с наступлением сумерек не принимал во внимание, по мнению Браша, тот очевидный факт, что вид звездного неба составляет очень важный элемент в системе духовного развития маленького человека. В этот вечер ему разрешили уложить Элизабет в постель позже обычного. Роберта одела ее потеплее, чтобы она не замерзла, и Браш вынес девочку на чердак, к открытой дверце, выходившей на крышу. Он придвинул какой-то ящик к печной трубе и сел, держа Элизабет на руках, ожидая, когда глаза привыкнут к темноте. Элизабет с любопытством вглядывалась в темные углы чердака, не проявляя к звездам ни малейшего интереса. Она улыбнулась Брашу, поймав его взгляд, словно намекала на их сообщничество в таком страшном преступлении, как нарушение маминого правила вовремя ложиться спать.

Некоторое время они молчали. Затем Браш спросил у нее то, что спрашивал каждый вечер:

— Как тебя звать?

— Элизабет Марвин Браш, — чуть шепелявя, ответила девочка.

— Что надо делать, если потеряешься?

— Полисмен.

— Где ты живешь?

— Двенадцать-двенадцать, Бринкли-стрит.

— Что ты умеешь делать?

— Говорить правду...

— Так.

— ...любить Бога...

— Так.

— ...и чистить зубы.

— Правильно.

Она могла сказать, в какой стране живет; она считала до двадцати и помнила чуть ли не половину алфавита. После этого Браш дал ей немного отдохнуть. Они долго молчали, Браш думал о предстоящих делах и о том, что между Робертой и Лотти что-то произошло. Потом он посмотрел на Элизабет и увидел, что ее широко раскрытые спокойные глаза устремлены в звездное небо.

В чердачный люк они услышали голос Роберты:

— Ей уже пора ложиться в постель, дорогой.

— Хорошо. Мы идем, — ответил Браш.

Роберта ждала их, придерживая крышку люка. Он спустился по лесенке вниз и тихо спросил ее:

— Роберта, что-нибудь случилось?

Она не ответила. Пока полусонную Элизабет укладывали в постель, Браш сел рядом с Лотти на кухне и налил себе кофе. Лотти была задумчива. Она тихонько постукивала ложечкой по блюдцу.

— Джордж, — неожиданно сказала она, — нет нужды снимать такую большую квартиру, если у тебя длительные поездки. Почему бы Роберте не вернуться на ферму? У нее там будет все, что ей нужно. И для ребенка это будет лучше, особенно когда наступят жаркие дни.

— Но, Лотти, ведь это наш дом. Я считаю это очень важным, чтобы супружеская пара имела свой собственный, отдельный дом, даже если муж часто уезжает.

— Джордж, ты счастлив с Робертой? — вдруг спросила Лотти и взглянула ему прямо в глаза.

— Да. Конечно. Я, наверное, самый счастливый человек во всем городе. Не помню, Лотти, чтобы раньше ты задавала такие вопросы.

— Роберта хочет вернуться на ферму.

С минуту длилось молчание, затем Браш сказал:

— Я брошу эту работу. Я найду работу без поездок. Потому что семья для меня важнее, чем работа.

— Это не поможет. Джордж, я не хочу тебя обидеть... Мы обе — и я и Берта — чрезвычайно любим тебя, ты сам знаешь, Джордж. Но... — Она замолчала, не в силах продолжать.

— О чем ты? Что ты хочешь сказать? — напрягся Браш.

— Джордж, разве ты сам не видишь? Роберта хочет жить одна.

Браш побледнел, но даже не двинул бровью. Несколько мгновений он пытался осмыслить услышанное и разобраться в своих чувствах. Затем поднялся и сказал:

— Пойду-ка, пожалуй, погуляю немножко.

Лотти шагнула к нему и положила руку ему на плечо.

— Джордж, не сердись на меня. Я только стараюсь помочь тебе увидеть то, что есть на самом деле.

— Вот это-то как раз и ужасно. Я не понимаю, как ты можешь спокойно говорить о таких вещах.

— Джордж, вы оба чудесные люди, но, знаешь ли, на мой взгляд, вы не подходите друг другу. Все устроилось как нельзя лучше: вы поженились, тот ужасный инцидент уже в прошлом и забыт. Не думаешь ли ты, что...

Браш остановился на пороге, сверкая глазами:

— Уж не хочешь ли ты со своими мыслями уподобиться всем этим, с позволения сказать, горожанам? — Он неопределенно мотнул головой. — Мне стыдно за тебя, Лотти. Ты же знаешь закон, положенный для нас Господом. Роберта и я — супруги и будем ими до самой смерти. Ты говоришь так только потому, что сама не была замужем и не понимаешь, как это серьезно... Я пошел. Мне надо побыть на воздухе.

Вдруг в гостиную быстро вошла Роберта.

— Джордж, я в самом деле хотела бы жить одна, — торопливо произнесла она срывающимся от волнения голосом. — Я тебя очень люблю, Джордж, но... — продолжала она, — но мы такие разные! Ты же сам видишь.

Она бросилась в кухню, захлопнув за собой дверь.

Браш замер на пороге, опустив голову, потом глухо сказал:

— Интересно, все, кто женится, проходят через это?.. И как они выходят из положения?

— Джордж! — горестно воскликнула Лотти.

Браш надел пальто, шляпу.

— Почему бы тебе не сказать прямо, — проговорил Браш, не глядя на Лотти, — что ты хочешь довести меня до бракоразводного процесса, уподобить меня всем остальным, — он снова неопределенно мотнул головой в сторону двери, — всем тем, о ком сообщают в газетах, всем сквернословящим и пьющим? Похоже, ты добиваешься именно этого. Ты хочешь, чтобы мы жили подобно... подобно бесчувственным, глупым людям, не имеющим ни принципов, ни религии, ни вообще правильного представления о человеческой природе... Это не важно, что мы с Робертой “разные” люди, как она выразилась. Это совершенно не важно, если мы живем не так, как обыкновенные люди. Мы — муж и жена, и ради общественной пользы и нравственности мы должны оставаться вместе до самой смерти.

— Джордж, — ровным голосом сказала Лотти, — иди в кухню и скажи Роберте, что ты любишь ее больше всего на свете. Больше, чем кого бы то ни было. Иди, иди. Скажи ей. Именно этого она ожидала от замужества.

Они хмуро взглянули друг на друга.

— Ты оставишь ей Элизабет, — продолжала Лотти, — и она будет с ней совершенно счастлива. Но не заставляй ее сидеть одну в этих комнатах по три месяца в ожидании, когда наконец ты...

Поезд Браша уходил в полночь. Его собранный чемодан стоял у двери. Он взял его и вдруг в приступе ярости швырнул в угол.

— Я не хочу уезжать! — закричал он. — Что пользы от моей работы, если у меня нет дома, ради которого стоило бы работать?

Он закрыл лицо руками.

— Мне не хочется жить, — сказал он глухо. — Все не так!

Лотти приблизилась к нему, потянула за руку, но он все прижимал руки к лицу и глухо мычал, словно его мучила сильная боль.

— Джордж, послушай меня, — ласково заговорила она. — Ты самый чудесный человек из всех, кого я знаю... Но это совершенно разные вещи. Будь откровеннее, смотри на вещи просто. Понимаешь? Будь ласковее с Робертой.

Он опустил руки, взглянул на нее.

— Могут ли принципы быть важнее людей, живущих по этим принципам? — спросил он.

— Но никто не живет строго по правилам, Джордж! — воскликнула Лотти, и улыбка слабо проступила на ее суровом лице. — Я полагаю, нам всем позволительно делать время от времени некоторые исключения. Иди же попрощайся с Робертой.

Роберта молча вошла в гостиную. Он поцеловал их обеих и, хотя было еще только девять часов, пошел на станцию. Он бродил по вокзалу, возбужденный новыми мыслями, затем зашел в какой-то магазинчик.

— У вас продаются трубки? — спросил он.

— Да.

— Я хочу купить... хочу купить трубку. Мне еще нужен табак, самый лучший из того, что у вас продается.

Забрав покупки, он отправился в курительную комнату, чтобы взглянуть на свои дела с другой точки зрения.

 

ГЛАВА 13

 

Джордж Браш кое-что теряет. Последние новости об отце Пажиевски. Мысли по наступлении двадцатичетырехлетия

 

По-прежнему Джордж Браш разъезжал по Техасу до самого Абилина и обратно, жил в поездах, автобусах, такси и в полупустых гостиницах — где угодно, только не дома. Свободные вечера он проводил в публичных библиотеках и в неторопливых прогулках по городу, в котором случилось остановиться. Он запретил себе думать о своих семейных обстоятельствах и гнал прочь уныние, охватившее его; он уверял себя, что все вокруг приносит ему радость: и работа, и воскресные дни, и книги, которые он читал. У него остались два утешения, которые отчасти умеряли его отчаяние; одно из них — трубка, другое — немецкий язык: он взялся учить немецкий язык. “Каулькинс и компания” решили издавать самоучитель немецкого для первого и второго годов обучения. Браш, как всегда, захотел проверить его качество на собственном опыте. Он заучивал наизусть примеры и выполнял все упражнения. Он даже нашел три опечатки. Он выучил на память “Du bist wie eine Blume” 1 и “Лорелею” 2 . Он начал разговаривать сам с собой по-немецки. Он не жил больше по закону Добровольной Бедности. С получением денег от Херба он стал почти богачом: у него набралось более восьмисот долларов. Он купил себе портативный граммофон и, пока одевался, брился и т. д., слушал учебные немецкие грамзаписи. Он превратился в горячего поклонника немецкой литературы, особенно классики, и старался разговаривать по делам службы с преподавателями немецкого языка исключительно по-немецки. Каулькинсовский самоучитель расходился в большом количестве.

Но все эти утешения были скорее кажущимися, нежели настоящими. Они не могли избавить его от глубокой тоски, переходящей почти в физическую боль, которая охватывала его каждый раз, когда во время вечерней прогулки через полузашторенные окна он видел мирное счастье какой-нибудь американской семьи или когда, заходя в церковь, понимал, что старые добрые христианские гимны больше не рождают в нем прежнего неизъяснимого восторга. Порой целые ночи проходили без единого намека на сон; иногда он садился за стол, начинал что-нибудь есть и вдруг обнаруживал, что у него совершенно нет аппетита.

Наконец наступил день, когда Браш совершил последнее открытие: он больше не верит в Бога. Эта мысль отозвалась в нем так болезненно, словно ему ампутировали руки или ноги. Первым его чувством было изумление. Он оглядывался вокруг, будто что-то потерял и потерявшаяся вещь должна вот-вот обнаружиться. Но потеря почему-то никак не отыскивалась, и изумление постепенно сменилось бесстыдной иронией. Перед сном он по привычке становился у кровати на колени, чтобы прочесть вечернюю молитву, но тут же, опомнившись, вскакивал на ноги. Смущенный, с чувством непонятной вины, он торопливо прятался под одеяло и долго лежал, устремив глаза в потолок, мрачно подсмеиваясь над самим собой. “Es ist nichts da, — громко твердил он в темноту фразу из учебника, — gar nichts” 3.

На какое-то время это его даже воодушевило и вызвало прилив новых сил. Он стал больше улыбаться и вступал в разговоры со случайными попутчиками в поездах и с соседями по гостиничным номерам. Теперь он чаще гулял по вечерам и смеялся долго и громко по любому поводу. Он начал безрассудно тратить деньги; вместо прежних скромных обедов за шестьдесят центов теперь он заказывал себе солидные долларовые: отбивную с двойным салатом или хороший кусок колбасы с картофелем.

Каждый раз, когда он приезжал в Техас, что-то происходило с ним: он чувствовал самое натуральное физическое недомогание. Однажды в Траубридже, небольшом городке в западной части штата, почувствовав себя весьма отвратительно, он решил сходить в больницу. Врач, обследовавший его, пришел в ужас и забил тревогу. Браш оказался весь напичкан болезнями. У него был амебиаз и показания на синус аорты; выявились ревматизм и явное разлитие желчи. У него отекли бронхи и начинала развиваться астма; в сердце слышались шумы. Весь его организм, казалось, был подвержен невидимому, но неуклонному разрушению, и с каждым днем Брашу становилось все хуже. Ему пришлось на несколько недель лечь в больницу, где он пролежал все эти дни почти без движения, ни слова не говоря, отвернувшись лицом к стене. Он лишь произнес несколько фраз из “Короля Лира”, плохо переведенных на немецкий. Браш по-своему понимал все, что с ним происходит, и при случае попытался изложить доктору собственную теорию болезней, но, не сказав ничего вразумительного, закончил свое объяснение словами: “Ich sterbe, du stirbst, er, sie, es stirbt; wir sterben, ihr sterbet, sie sterben, Sie sterben” 4.

В больнице впервые ему пришлось заполнить учетную карточку: имя, возраст, служебный адрес. Медсестра-регистратор написала в “Каулькинс и компанию” о том, что Браш находится у них на излечении. К нему тут же посыпались одно за другим письма из компании, но Браш оставлял их на своем столике даже не распечатав.

До этого Брашу никогда еще не приходилось лежать в больнице; даже бывать там за всю свою жизнь ему случалось считанные разы. Но у него и на этот случай была своя теория, согласно которой опытные медсестры являлись не кем иным, как настоящими жрицами. Увидев или встретив медсестру, он кланялся ей и взирал на нее с глубочайшим почтением. Мисс Коллоквер, которую закрепили за Брашем, отличалась совершенной безукоризненностью в исполнении своих обязанностей, но она, казалось, совсем не имела склонности выполнять что-либо сверх этих обязанностей, хотя Браш ожидал от нее иного.

Однажды она, облокотившись на ширму, за которой лежал Браш, вежливо спросила его:

— Вы не спите?

— Нет, — ответил Браш.

— Там один очень хороший человек хочет поговорить с вами, — сказала она и поправила ему простыню. — Его зовут доктор Бави. Это наш священник из Первой Методистской церкви. Не хотели бы вы побеседовать с ним?

Браш покачал головой:

— Нет.

— Вам будет очень интересно! Это оч-чень, оч-чень приятный человек! — продолжала она, нимало не смущаясь. — Позвольте, я немножечко поправлю вам... вот та-а-ак! — нараспев сказала она, слегка пригладив ему волосы неизвестно откуда появившейся у нее в руках щеткой для волос.

— Теперь все в порядке. Вы у меня прямо как агнец! Золото вы мое! Входите, доктор Бави!

Доктор Бави оказался пожилым бородатым человеком в сильно поношенном сюртуке; узкий черный галстук туго охватывал ворот его синей фланелевой рубашки. Он пришел сюда после длительного разговора с директором больницы.

Браш уткнулся в подушку, прижав ее к лицу обеими руками. Лишь на мгновение он чуть поднял голову, чтобы взглянуть на вошедшего, но тут же опять спрятал лицо.

— Что такое? Что с вами, мой мальчик? — ласково спросил доктор Бави, придвигая свой стул к кровати больного.

Браш не отвечал. Доктор Бави понизил голос:

— Вы ничего не хотите мне сказать?

Браш хранил молчание. Лицо доктора Бави стало слегка враждебным, но он держал себя в руках.

— Врач сказал мне, что вы очень больны, очень больны, мой дорогой. Мы с вами должны подумать об этом, да, сэр!

Он достал бланк анкеты, незаметно положил его себе на колено и приготовил карандаш.

— Ваши дорогие родители еще живы, мистер Браш?

Браш кивнул в подушку.

— Не думаете ли вы, что следует отправить им телеграмму о том, что вы больны? Не думаете ли вы, что было бы лучше, если бы ваш отец или ваша мать приехали к вам ?

— Нет, — ответил Браш.

— Тогда скажите мне их имена и адрес, где они живут.

Браш назвал имена и адрес своих родителей, и доктор Бави, лизнув карандаш, записал сведения в анкету. Потом выяснилось, что Браш женат, и адрес Роберты был записан тоже, вместе с датой бракосочетания.

Доктор Бави, немного помявшись, задал следующий вопрос:

— М-м... Дети?..

— Двое, — ответил Браш. — Один жив, другой умер. Живой — девочка, Элизабет Марвин Браш. Ей четыре года. Мертвого ребенка звали... звали... — Он замолчал в замешательстве, потом добавил решительно: — Его звали Дэвид.

Доктор Бави поднял брови, но записал и это.

— А теперь не хотите ли вы что-нибудь передать через меня вашей семье, мистер Браш?

— Нет.

Доктор Бави отложил свою анкету в сторону.

— Я хочу, чтобы ты серьезно задумался, мой дорогой мальчик. Конечно, я надеюсь, что Господь скоро вернет тебя к жизни на пользу христианам. Но воля Господа нашего не всегда совпадает с нашей волей. Он призовет нас, когда Ему будет угодно. Какую веру ты исповедуешь, позволь тебя спросить?

Браш оторвал лицо от подушки.

— Никакой, — сказал он громко.

Доктор Бави дернул подбородком и прокашлялся.

— Многие люди, очень многие люди считают за лучшее просить Бога в лице Его священников о прощении за прегрешения, совершенные ими в этой жизни, — да, мой мальчик! Это облегчает им душу, брат мой!

Губы Браша сложились в горькую усмешку.

— Я нарушил все десять заповедей, за исключением двух, — произнес он. — Я никого не убил и не сотворил себе кумира. Хотя много раз я был почти готов убить себя. Да, я не шучу. Я никогда не поддавался искушениям, но уверен, что рано или поздно произойдет и это. Я говорю вам об этом не потому, что сожалею о своей прошлой жизни, а потому, что мне не нравится ваш тон. Я вполне доволен тем, как я жил, и если бы начать сначала, все делал бы точно так же. Просто я очень ошибался, считая, что люди будут делаться все лучше и лучше, пока не станут совершенными...

Браш замолчал. Наступила долгая пауза.

Доктор Бави несколько раз словно что-то глотнул, затем произнес дрожащим голосом:

— И все-таки, несмотря ни на что, мистер Браш, я обязан у постели больного... в критическом положении... произнести несколько... произнести несколько слов молитвы.

Браш поднял голову и свирепо взглянул на него.

— Нет! — отрезал он.

— Мальчик мой, мальчик мой! — в смятении пробормотал священник, подняв руки, словно защищаясь.

— Если бы Бог существовал на самом деле, все это Ему бы не понравилось, — с неожиданной силой крикнул Браш. — Разве вы не понимаете, что не имеете права спрашивать о конкретных фактах? Вы священник, а не полицейский следователь!

— Мистер Браш!..

— Вы можете спрашивать только о вере, и ни о чем больше!

— Хорошо, хорошо... О Господи!..

— Но и это вам ничего не даст! Взгляните на меня. Чем больше я молился, тем хуже мне становилось. Оказалось, что я все делал не так. Все мои знакомые стали ненавидеть меня. Разве это не доказывает, что Бога нет? Когда вы были молоды, думаю, вы молились о том же, о чем и я. А теперь посмотрите на себя, кем вы стали: вы последний глупец! Вы сухой, бездушный человек. Готов спорить, что вы даже станете оправдывать войну.

Доктор Бави вскочил в ужасе и принялся поспешно собирать свои вещи: анкеты, шляпу, плащ, трость, Библию...

Браш продолжал:

— Другое доказательство, что Бога не существует, состоит в том, что Он позволяет таким глупцам, как вы, оставаться священниками. Я давно уже думаю об этом и рад теперь случаю высказаться вслух. Все священники глупы — слышите? — все!.. За исключением одного.

Доктор Бави так рассердился, что даже страх у него прошел. Он склонился над Брашем.

— Молодой человек, — членораздельно произнес он, — неужели вы примете смерть с этими самыми словами?

Их взгляды скрестились. Браш, сразу ослабевший после своей вспышки, в изнеможении закрыл глаза.

— Нет, — сказал он. — Извините меня .

— Я понимаю, что вы больны. Я надеюсь, что вы подумаете об этом и поймете, что ваша гордыня смешна. Я приду к вам еще раз.

Он подождал, но Браш ничего не ответил.

— Здесь у вас целая гора писем, — сказал наконец священник. — Если хотите, я вам прочту...

— Не надо. Сейчас мне совсем не до писем, — не поворачивая головы, глухо проговорил Браш.

Вошла, улыбаясь, мисс Коллоквер.

— Доктор Бави, откройте, пожалуйста, эту маленькую посылочку. Наверное, это подарок мистеру Брашу. Можно, он откроет, мистер Браш? Это из Канзас-Сити.

Браш утомленно кивнул.

Доктор Бави раскрыл сверток. Завернутая в тонкую папиросную бумагу, там лежала обыкновенная серебряная столовая ложка.

Мисс Коллоквер любила тайны. Она взяла письмо, приложенное к подарку. Письмо было от Марселы Л. Крэйвен. Она надеялась, что у мистера Браша все в порядке и он доволен своей работой. Парни с верхнего этажа вели себя прилично и не потеряли работу. Роберта, Лотти и Элизабет звонили ей как-то на днях: они пребывают в добром здравии. Марсела Л. Крэйвен надеялась, что мистер Браш скоро вернется домой, потому что маленькая Элизабет скучает по нему.

“Она так любит вас, словно вы ее отец, мистер Браш, истинная правда. Чуть не забыла: отец Пажиевски умер. Я расскажу подробнее, когда вы вернетесь. Мы с миссис Кубински были у него за несколько дней до смерти. Нам казалось, он знал, что умрет, и хотел дать нам что-нибудь на память. Он подарил нам каждой по ложке. Он просил меня передать ложку и вам тоже. Он сказал, что дарить такие вещи не совсем хорошо, но, может быть, она вам пригодится. Я сказала ему, что вы спрашивали о нем, мистер Браш, и он, кажется, был очень тронут. Это ужасно, что вы так и не встретились”.

— Хватит, — сказал Браш. — Дальше не читайте. Спасибо вам.

Он взял в руки серебряную ложку и отвернулся к стене. Затем спросил:

— Какой сегодня день, мисс Коллоквер?

— Сегодня? Пятница, — в недоумении ответила мисс Коллоквер.

— Спасибо.

С этого дня он пошел на поправку. Вначале он был молчалив и задумчив, но постепенно становился разговорчивее и в конце концов смог продолжить свою деловую поездку. Он так быстро объехал намеченные пункты, что у него появилась возможность вновь заглянуть в Веллингтон, штат Оклахома. Это было как раз в тот день, когда ему исполнилось двадцать четыре года. Он нашел тропинку в высокой траве и вышел к пруду возле заброшенного кирпичного завода. И снова там по корягам ползали черепашки; и опять птичьи трели возвещали начало жаркого дня. Он лег ничком в траву; ему захотелось спать, но не потому, что был слишком ранний час. Несколько дней спустя в Килламе один человек услыхал, как он пел на открытии благотворительной ярмарки, и предложил ему выступить на радио в Чикаго. Браш ответил, что с радостью принял бы предложение, но его путь не проходит через Чикаго. Человек настаивал. Браш повторил, что с удовольствием спел бы бесплатно, но его путь не лежит через Чикаго. На следующий день в Локберне, штат Миссури, Браш встретил очень милую привратницу, читавшую в свободное время “Путешествие на └Бигле”” Дарвина. Он убедил ее поступить в колледж. Неделю спустя управляющий отелем “Бишоп” в Тохоки, штат Миссури, а также некоторые постояльцы были удивлены, обнаружив, что у высокого солидного молодого человека вдруг пропал голос и он вынужден при общении с окружающими прибегать к помощи карандаша и бумаги. Еще несколько дней спустя в Дакинсе, штат Канзас, тот же путешественник был арестован и провел несколько часов в тюрьме. Однако обвинение оказалось чистым недоразумением; он был освобожден и продолжал свой путь.

Перевел с английского А. Гобузов.

Окончание. Начало см. “Новый мир”, № 2, 3, 4 с. г.

1 “Дитя, как цветок ты прекрасна” (нем.). Стихотворение Г. Гейне, перевод С. Маршака.

2 Стихотворение Г. Гейне.

3 Здесь ничего нет... напротив (нем.) — пример употребления немецкого слова “nichts”.

4 Пример спряжения немецкого глагола “умирать”.





Версия для печати