Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Новый Мир 1996, 10

Предшествие - и шествие вперед

Сергей Бирюков. Знак бесконечности. Стихи и композиции. Тамбов. 1995. 147 стр.

Сергей Бирюков. Gloria tibi. Московский Государственный музей Вадима Сидура. 1995. 16 стр.

Любителям современной поэзии представлять Сергея Бирюкова нет необходимости. Поэт хлебниковской школы и одновременно строгий академист, филолог, историк и теоретик нетрадиционных, игровых форм русской поэзии, он основал в Тамбове, где живет и преподает в университете, ни больше ни меньше как Академию Зауми.

Еще он - автор уникального по замыслу и замечательно составленного учебника "Зевгма. Русская поэзия от маньеризма до постмодернизма" (М. 1994), посвященного "нестандартному стихосложению" и его многообразным, зачастую отважно экспериментальным формам. Хрестоматия, с одной стороны, согласно официальным социологическим опросам, вошла в десятку лучших книг года, а с другой - удостоилась чести быть внесенной самим Феликсом Кузнецовым в "черный список" вреднейших школьных пособий, которые в случае долгожданной смены идеологической розы ветров надлежит из библиотек - изъять.

Итак, Сергей Бирюков - личность недюжинно одаренная: лишь в "провинции", в глубинке (недаром это слово - вслушаемся - является ласкательным от мощного глубина), в несуетном подвижничестве мог зародиться, укорениться и расцвести такой свежий и ни на кого не похожий феномен. Как бы Хлебников (стихи, стихийность, органика, лирическая иррациональность) и Брюсов (сухая теория, параграфы, изощренность, рацио) в одном лице. Помните, Маяковский сказал, что Хлебников - создатель "целой периодической системы слова"? Так вот Сергей Бирюков и вдохновенно продолжает создание этой периодической системы, и - параллельно - строит ее чертежи, подсчитывает и классифицирует.

Ну кто бы еще из поэтов поставил эпиграфом к лирической книге фразу из Вильгельма фон Гумбольдта?! Однако рационалист и филолог вовсе не теснит из бирюковского мира блаженного безумца - они взахлеб и плодотворно соседствуют. Интересно, что это собственное свойство Бирюков четко осознает и, более того, считает важнейшим для человеческой природы вообще. "Человек изначально раздвоен - он стремится сохранить стихийность своего существования и при этом не может отрешиться от постоянного познания окружающего мира и самого себя, т. е. макрокосма и микрокосма", - пишет он в "Зевгме" в связи с палиндромичностью, но формула получается невольно автопортретной.

...Пока играет Вятка в прятки,
Тамбов не понимает шуток:
Затронь - в любое время суток
Воронежу отдавит пятки...

Стихи Бирюкова отличает особая словесная музыка, которая заряжается из двух источников - фольклор и авангард (что, кстати, идет в параллель с наиболее перспективными современными композиторскими поисками).

Недаром лирика его переполнена не только реминисценциями из русской поэзии от Ломоносова и Державина до Слуцкого и Вознесенского (что естественно), но и отсылками к Скрябину и к другим великим русским новаторам музыки.

...встал посреди кривого леса
один из гибкого железа,
другой из хрупкого железа
с отчаянием новичка:
Стравинский в роговых очках,
Прокофьев в роковых очках, -

в этой строфе зрительный, сюрреалистический ряд внутренне связан с тонкой ритмико-интонационной асимметрией.

Реминисцентность Бирюкова настолько живая и страстная, что речи о вторичности идти не может: жизнь и словесность, трава и буква, гром и рифма для его чувственной иерархии - понятия равные ("какой-то идиотический Эйнштейн, не умеющий различать, что ближе - железнодорожный мост или └Слово о полку Игореве"", как сказал о Хлебникове Мандельштам).

Как просторно
в самом себе,
огарок цитаты
светит далеко.
Видишь, там
скользнула мысль,
похожая на рыжую белку?
Осторожнее переступай
черту горизонта,
за ней может оказаться
бездонная

ВЕЛИЧИНА...

Как пронзительно сказано: в самом себе, где поэту и просторно, и свободно, светит огарок цитаты! Если продлить эту метафору - огарок может догореть или быть задут ветром. Еще он может спалить внутриличностное пространство. Уверена, впрочем, что ни то, ни другое Бирюкову не грозит - его органика выдерживает наплывы "чужой литературы".

Сквозной, на подсознательном уровне варьируемый образ этой книжки - ветка, ветвь, ветвенье (и близкие к этому образу - прутья, колючки, плоды, шипы, ягоды, желуди, крона, а также корни и комли). Другой столь же любимый поэтом образ - само слово и его синонимы: стих, имя, строка, глагол, письмена. Интересно, что часто две эти подсознательные стихии в строках Бирюкова сходятся:

Новый сад подрастал

терпеливо.

Где-то новый глагол

пробивался.

Если здесь родство отдаленностей выражено в рассудочном параллелизме, то в других случаях метафора закручивается стремительнее: "шальные песенки ветвятся" или "Хлебников - шелестящим орешником". Это, между прочим, и есть один из образцов зевгмы - настоящий поэтический термин идет от древнегреческого слова, которое означает запрет на словораздел между определенными слогами, а шире - между образными рядами или стилистическими линиями. Этакая связка, "спряжка", мост.

Поэзия Бирюкова полна диковинных и рискованных спряжек. Он, например, любит играть масштабами, что сродни и фольклору, в частности - лубку, и детскому творчеству, и, конечно, в первую очередь наироднейшему поэтическому родителю и радетелю (я на глазах заражаюсь и заряжаюсь тягой к корнесловной игре нашего поэта) - великому "Председателю Земшара" Велимиру.

Город, рельефом тайным,
вспучиваешь строку.
Остров необитаемый
на спине волоку.

Поэт по-свойски, но без панибратства обращается с географией, с историей, с праречью. Хороши его зарисовки, в которых зрительная точность сопряжена с психологической:

На вышке
молчаливый часовой
пускает "зайчика" штыком.

Бирюкова можно - его же собственными словами про другого художника - назвать "стирающим грань / молчания - речи / жизни - смерти / человека - травы...".

Строки эти - об Андрее Платонове, втором после Хлебникова любимом художнике нашего автора. Кстати, неочевидная близость того и другого ждет еще своего исследователя: новизна речи у одного - через словотворчество, у другого - через инверсированную фразу, ставка на "юродивого" героя как на единственного и впрямь героя страшной эпохи нормальных нелюдей, подлинная космичность неангажированного сознания... Композиция Бирюкова "Платонов - всегда" полна авторефлексии и откровений: его кумир - прозрел невидимое... соединил взрывом небо и землю... жил верой в то, что рожденное не умирает...

В мир Сергея Бирюкова входишь с доверием и благодарностью. Веришь, что "буквы сходятся в битве" и что "мир может хрустнуть вдруг на сгибе и слово легко войною оскорбить", что "творить - любить" есть равенство. И сотворствуешь поэту, пробующему слова на зуб: "бросок и барс - единые понятья" или "тропа стиха, глухая сила трупа". В этой перворечи далекие слова в звуке обнаруживают непререкаемое родство смысла (и здесь нельзя не подумать о цветаевских уроках) - они открывают поэту свою не то застенчивую, не то высоколобую суть. И делают это исключительно в ответ на его преданность.

...а я люблю слова
и каждое мне жаль
и боязно как будто за ребенка
когда его пускаешь в мир
а он в слезах приходит
а тех кто понимает и
не гонит -
тех единицы
все наперечет.

Пожалуй, такого нежного и непритворного объяснения в любви слову я в нашей поэзии не припомню.

Хочется верить, что работа Сергея Бирюкова и в поэзии, и в стиховедении будет оценена по достоинству, пускай и "единицами". Впрочем, подлинная лирика и должна нравиться единицам (бывает, много-, а бывает, и малочисленным), а не многонулевым общностям.

Нам непривычен
облик-Хлебников.
Не угадали - это он ли?

Деревьев выстывшие комли
давным-давно
не ждут посредников.
Но до столицы и до Вятки
вы чуете дрожанье ветки.

Мы чуем дрожанье ветки.

Татьяна БЕК.





Версия для печати