Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Новый Мир 1995, 8

Строки гусиного пера, найденного на чужбине

Послесловие Льва Лосева


 

ЮЗ-ФУ

*

СТРОКИ ГУСИНОГО ПЕРА, НАЙДЕННОГО
НА ЧУЖБИНЕ*

 

1

 

Утро дня дарует успокоение скромностью жизни

 

Наша провинция — тихая заводь.
Цапле лень за лягушкой нагнуться.
Но и до нас долетают посланья.
Пьяный Юз-Фу их порою находит
в ветхой корзине из ивовых прутьев.

 

2

 

Весенним днем по-стариковски плетусь в монастырь

 

Два бамбуковых деревца.
Отдохну между ними,
вспоминая голенастых девчонок.

 

3

 

Строки насчет нашей большой безнаказанности

 

Бог держит солнце в одной руке.
В другой Он держит луну.
Вот и руки Его до нас не доходят!

 

4

 

Два трехстишия о полувековой опале Юз-Фу, одно из которых, как ему кажется, тщательно зашифровано

 

Гоняю чаи одиноко.
Два лимона на белом столе...
Рядом — черный котенок...

 

Вдалеке от придворных интриг
вспоминаю фрейлину И
в час, когда нас застукала стража...

 

5

К моей обители приближается судебный чиновник

У Юз-Фу — ни кола, ни двора.
Стол. В щели — два гусиных пера.
Печка. Лавочка... Что с него взять?
Чайник с ситечком, в горлышко вдетым?

Сборщик податей мог бы
все это легко описать,
если б был
очень бедным поэтом.

 

6

Четыре мудрости, которые Юз-Фу печально вспоминает при возвращении

из Пья-Ни

Лишняя пара яиц ни к чему однолюбу.
Слепой стороной не обходит говно.
Дереву нечего посоветовать лесорубу.
Самурай не обмочит в похлебке
рукав кимоно.

Кимоно: японское название китайского халата.

 

7

В годы мои молодые наблюдаю за домом свиданий из окон служебной

канцелярии

 

...Мандарин этот входит...
мнется, дурень, слегка на пороге...
Дама быстро снимает с него пальто...
Тухнет свет...
К потолку!..
поднимаются!..
белые!..
ноги!..

Вот — опять в Поднебесной
происходит что-то не то,
если я здесь торчу
и дрочу,
с заведенья напротив
взымая налоги...

Пальто: французское название китайского халата.

 

8

В осеннем лесу вспоминаю былые чаепития с фрейлиной И

Стол озерный застелен
скатеркою ломкой.
Воздух крепко заварен
опавшей листвой.
В белых чашках кувшинок
на блюдцах с каемкой
чай остыл твой и мой...
твой и мой...

 

 

9

 

Заеденный безденежьем, лежу в ночлежке

 

Столько б юаней Юз-Фу,
сколько блох на бездомной собаке, —
он бы, ядрена вошь, тогда не чесался!

 

10

 

Размышляю о том, что есть Красота

 

Лучшее в мире стихотворенье
накорябала кончиком ветки ива
на чистой глади Янцзы.
Им стрекоза зачитывалась,
умершая этим летом...
Ее глаза мне казались
каплей чистой слезы.

 

11

 

В приближении дня рождения фрейлины И

 

Если на дело взглянуть помудрей и попроще,
то, в конце-то концов, что такое
по сравнению с роскошью рощи
императорские покои? —
Сущая дрянь!
Сердце, как яблочко соком,
осенней налито тоскою.
Видимо, вишней горящей нагрета
фляга. И влага вишневого цвета
сушит гортань.
Осень... любовь... Разве этого мало?
Фрейлина И, ты права:
свечи погасли, но стала
источником света листва.

 

12

 

В зимнюю пору жду посланье от фрейлины И

 

Приближается снежная буря.
Зябнет птица
на голой ветке.
Согнут ветром бамбук.
Да поможет Господь
разносчику писем,
если он заблудится вдруг.

 

13

 

В первые заморозки полностью разделяю мудрость осени

 

Всей туши мира не хватит
обрисовать его же пороки.
Употреблю-ка ее до последней капли
на дуновение ветра,
пригнувшего к зыби озерной
заиндевелые стебли осоки...
Куда-то унесшего перышко
с одинокой, озябшей цапли.

 

14

 

После бурной ночи с фрейлиной И вновь постигаю гражданское состояние

и соотношу с ним основные начала Бытия

 

Пусть династию Сунь
сменяет династия Вынь —
лишь бы счастлив был Ян,
лишь бы кончила Инь...

 

15

 

Страдая от бессонницы, навожу мосты между Востоком и Западом и думаю

о Тамаре Григорьевой

 

Золотая Инь-Ту-И-Ци-Ян...
Эту рыбку о двух головах
я увижу во сне.

 

16

 

Мысль о великих странностях простоты, пришедшая в голову на сеновале

 

Всей твоей жизни не хватит, Юз-Фу,
чтобы в сене иголку найти.
А вот травинку в куче иголок
найдешь моментально!

 

17

 

В холодном нужнике императорского дворца подумываю о совершеннейшем образе домашнего уюта

 

Зимним утром, в сортире,
с шести до семи,
присев на дощечку,
— уже согретую фрейлиной И —
газетенку читать,
презирая правительственную печать,
и узнать,
что накрылась ДИНАСТИЯ!!!...
Это кайф.
Но не стоит мечтать
о гармонии личного
и гражданского счастия.

 

18

 

В снежную пору обращаюсь к белому гусю, отставшему от стаи

 

Снегопад. Сотня псов
подвывает за дверью.
В печке тяга пропала.
Закисло вино.
Развалилась, как глиняный чайник,
Империя.
Императорский двор и министры —
говно...
Бедный гусь!
Белый гусь!
Не теряй столько перьев!
Я нашел возле дома одно.
Вот — скрипит,
как снежок
на дороге,
оно.

 

19

 

В работах по дому стараюсь забыть о стихийном бедствии

 

Цветов насажал в фанзе и снаружи.
Огурцов засолил.
Воду вожу с водопада.
Сделай, Господи, так, чтобы не было хуже,
а лучшего, видимо, нам и не надо...
Вместо кофты сгоревшей
фрейлина И
зимой мне свяжет другую.

 

20

 

Попытка выразить необыкновенное чувство, впервые испытанное мною

на скотном дворе

 

Что есть счастье, Юз-Фу?
Жизнь — в поле зрения отдыхающей лошади
или утки, клюв уткнувшей
в пух оперения...
Даже если исчезнуть навек
из поля их зрения...

 

21

 

На морском берегу чую приближение старости

 

Устриц на отмели насобирал.
Только вот створки никак не открою.
Очень руки дрожат у Юз-Фу.
К сожалению, не с перепоя.

 

22

 

Одна из бесед Юз-Фу с ослом

 

Вот уже несколько дней,
спасаясь от мух и слепней,
осел ошивается под хвостом у кобылки.
Тебе бы, Юз-Фу, вот такого пажа!
Но ослиная неблагодарна душа.
Но ослиные ироничны ухмылки.
Кроме того, в душе у осла
звучат нескромные жалобы.
Он думает: “Если бы это была
не кобылка, а моя госпожа
с благоухающим веером,
то меня тут, понимаете, не обдавало бы
чем-то, не имеющим ни малейшего отношения
к свежему сену и к душистому клеверу...”
Я говорю: “Осел,
ты бы хоть вспомнил ученье Басё!
Бедняк, не ропщи на то и на се,
будь благодарен судьбе за все,
ищи утешения в благе простом...
Ну-ка быстрей извинись за ухмылку.
И бо-го-тво-ри, дубина, кобылку
за то, что шугает она кровососов
от твоего ироничного носа
своим благородным хвостом,
и не воображай себя избалованным пони.
Понял?

 

23

 

Радуясь торжеству жизни водоплавающих, думаю о бедах отечества

 

В воде ледяной
занимаются утки любовью,
а вот поди ж ты —
не зябнут!
Случайный, молюсь, чтоб любая беда
сходила с народа, как с гуся вода.

 

24

 

Погуляв, возвращаюсь к домашнему очагу

 

Малахай мой заложен.
Новый пропит халат.
В ночлежке забыты портки.
Лишь осталась надежда,
что голым узнают Юз-Фу.

 

Короткое послесловие для друзей

 

Все это начирикано в дивном одиночестве,
под покровительством
фрейлины И.
В Китае я был бы Юз-Фу,
а здесь у меня иное имя и отчество.

Поднебесная. Коннектикут.

Год Змеи.

 

 

 

Одинокий монах, бредущий под дырявым зонтиком

(так и председатель Мао себя называл), я думаю о Юз-Фу

 

Прославленные баллады (например, “Окурочек”) Юза Алешковского сродни его же романам. Это проза, организованная таким образом, чтобы можно было петь. Проза — с неожиданными поворотами фабулы (окурок со следами губной помады падает с неба под ноги зека), с целой толпой характеров (“жену удавивший Капалин”, “активный один педераст”, “гражданин надзиратель”, сам рассказчик и его неверная подруга) и, конечно, с изумительной выразительностью языка (“Только зря, говорю, гражданин надзиратель, / Рукавичкой вы мне по губам”). Только последнее качество роднит лирику Алешковского с его прозой. Фабула лирическому стихотворению противопоказана, и оно не терпит более чем одного персонажа — “я”.

Почему Алешковский напяливает на свое лирическое “я” китайскую маску? Может быть, потому что чистый, беспримесный лиризм подарен человечеству китайско-японской цивилизацией так же, как и бумага, на которую он изливается.

Я часто даю своим американским студентам подстрочники, которые в обратном переводе с английского выглядят так:

 

Снег стаял, и от земли поднимается теплый пар.
Синий кувшинчик расцвел.
Журавлей перекличка.

 

Или так:

 

Осенний ветер
уносит желтые листья из нашего бедного сада.
Но рябина еще красна на две долины.

 

Я прошу их определить жанр, и студенты говорят: хайку.

Конечно, в оригинале эти тексты тоньше, богаче нюансами: “Вот уж снег последний в поле тает, / Теплый пар восходит от земли, / И кувшинчик синий расцветает, / И зовут друг друга журавли...”; “Осень. Обсыпается / Весь наш бедный сад...” — и т. д. (Увы, словно не вполне доверяя своей гениальной лирической интуиции, А. К. Толстой прилепляет к каждому стихотворению концовку, как объяснительную записку: “Вышеприведенный пейзаж означает, что на душе у меня происходит то-то и то-то”.)

Существует всего сорок семь простых форм кристаллов — не больше в мире и лирических сюжетов, от Ду Фу до наших дней. Они лишь отблескивают по-разному в свете меняющихся эпох и поэтов.

Отвязывая стрелу для спортивного лука от стойки спального балдахина, поэтесса Митицуна-но хаха вдруг остро ощутила, что муж ее оставил, и написала:

 

Казалось мне,
Настанет вряд ли время,
Чтобы внезапно вспомнить о былом.
Но вот — стрела...
Как память поразила!

 

Ровно через тысячу лет Пастернак пишет о человеке, покинутом возлюбленной:

И наколовшись об шитье
С невынутой иголкой,
Внезапно видит всю ее
И плачет втихомолку.

 

Этот сердечный укол и есть лирика.

В забавных по виду миниатюрах Юз-Фу спрятано то же древнее острие.

Лев Лосев.

 

* Ответственность за сию находку редакция всецело слагает на ЮЗА АЛЕШКОВСКОГО.



Версия для печати