ИННА ЛИСНЯНСКАЯ

*

ВЕТЕР ПОКОЯ

 

 

* *
*

Под березой на скамеечке
По ее пишу линеечке,
И хоть время пахнет бойнею,
Мне становится спокойнее:
Разлинованное дерево —
Суть страданья одинокого, —
В нем чутье почти что зверево,
В нем слеза почти что богова.

 

 

* *
*

Рассвело, расступилось, настало,
Снизошло по златому лучу.
Я об этом еще не сказала,
И о том я еще промолчу,
Что столпилось, сгустилось, пропало,
Седовласой петлей завилось.
То и это — ни много ни мало —
Мною жизнью и смертью звалось.
Божий крест — неужели все тот же?
И я слышу на стыке веков
Со столичных балконов и лоджий
Упреждающий крик петухов.
Не второе ль пришествие ждется?
Неужели предаст ученик,
А другой ученик отречется
Под петуший отчаянный крик.

 

* *
*

И я молюсь и грежу, проникая
В библейские места,
Целую, ртом запавшим приникая,
Оазиса уста.
 
Не то чтобы я страстию палима
Иль жаждою глотка,
Оттуда я, где многоснежны зимы,
Обильны облака
 
И где смола сосны и сок березы
На русском языке
Мне говорят, что лучшие прогнозы
Висят на волоске.
 
Легко ли через ложные святыни
Душе перешагнуть,
Хоть начался одновременно ныне
Исход и крестный путь.
 
Песок... Еще ни манны и ни смоквы,
Ни стойбищ у воды...
Будь глаз мой поострей, найти он смог бы
Грядущего следы.
 

* *
*

Продолжается время распада,
Еле теплятся совесть и честь.
Как ни грустно, я все-таки рада
Жизни какой ни на есть.

Ах, как тихо в июньской дубраве,
Ах, как громко птицы поют
О своем неотъемлемом праве
На перелет и уют.

Тишина — не отсутствие шума,
Тишина — состоянье души.
Но горящий глагол Аввакума
Жжет мое сердце в тиши.

Ну куда мне податься, куда мне...
Я не знаю, где ты и где я, —
Не оставила камня на камне
Черная память моя.

 

 

* *
*

На этой кухне падает, как снег,
Известка с потолка, и перекручен
Над мойкой кран, и капает вода,
Озвучив времени атумный бег, —
Кран отмерять минуты и года,
Под стать часам песочным, не приучен,
А стрелка на будильнике — лишь знак
Безвременья. И если Пастернак:
“Какое бы, — спросил, — тысячелетье?”,
Ну что бы я ответила ему,
Природы русской певчему ребенку?
Наверное б, сказала: это — третье
До Рождества, о коем никому
Не ведомо в Давидовом дому
Или волхву мерещится спросонку...

 

 

Утро такое

 

1

Утро такое, что ветер пропах жасмином

Да и сиренью.
Время такое, что словно на поле минном
Жду со смиреньем
Взрыва. Но разве можно в утро такое
Думать такое?
Ветер жасмина, ветер сирени, ветер левкоя,
Ветер покоя.
Утро такое с веком в испарине смерти
Не совпадает.
С чем мы вступаем в тысячелетие третье,
Ветер не знает.
Разве что сердце — дрожащая роза —
Мыслит тверезо
В утро такое, где лучше б не думать о взрывах
Разного рода.
Небо — в надрывах, во вскрытых нарывах
Матерь-природа.

 

2

Ветер жасмина, ветер сирени, ветер левкоя,

Ветер покоя
В противоречье с враждой людскою,
С лютой тоскою.
Утро такое с временем родины бедной
Не совпадает, —
Время разбоя, время тротила, радиобездны...
Ребра бодает
Сердце — рогатая роза, роза терпенья,
Роза раденья.
 

 

* *
*

Из духовки — картошка. Соленый груздь.
“Амаретту” принес мне гость, —
Из меня он пытается вырвать грусть,
Как из стенки кирпичной гвоздь.

Но и шляпки нет у того гвоздя,
Да и нечего в ребра лезть,
Да и грусть моя много лет спустя,
Может быть, превратится в весть

О земле воспрявшей, ядящей всласть,
О душе, поправшей и смерть и злость.
Эта грусть посильнее, чем бунт и власть,
Хоть ржавее, чем в стенке гвоздь,

Еще вербой взойдет из моей груди,
Чтобы благовестить весну.
Пей ликер, мой гость, да груздём хрусти,
Обжигай картошкой десну.

 

 

 

* *
*

Ничего — ни строки, ни словечка,
Ничего, точно я умерла.
Лишь табачного дыма колечко
Над углом раздвижного стола.

В синей гжели кофейная гуща.
Ничего, — ни словечка о том,
Как сияет июньская куща
За прозрачным, как сердце, окном.

В этом сердце две маленьких птички
Говорят меж березовых свеч,
И похожи они на кавычки,
И прямая таинственна речь.

Я две вилки воткну в удлинитель —
Чайник, лампу, раскрою блокнот, —
Ничего. Видно, ангел-хранитель
От меня же меня бережет.

1994.